Темное происхождение. Рождение Пси–Корпуса
Часть 1

Пролог
   Элис Кимбрелл гневно отпрянула от экрана. 
   — Смехотворно! — резко бросила она, хотя никого рядом не было. 
   Это слово ей суждено повторять, и повторять много раз. Слово, которое будет мучить ее, когда начнутся убийства. 
   Она пошла на кухню, чтобы приготовить себе кофе, который всегда был нужен ей в середине дня. Она остановилась, потянулась за чашкой. На полке стояла старая кружка Альберта, словно умоляя, чтобы ее наполнили. 
   Смехотворно. Ей следует выбросить это из головы. 
   С кружкой дымящегося кофе она вышла на балкон и попыталась немного сосредоточиться и полюбоваться морем. Но заголовок статьи стоял перед ее глазами, и кофе лишь делал его ярче. 
   „Исследование биохимической передачи ощущений”, Даффи и Филен, июнь 2115 года. 
   Смехотворно. 
   Она заставила себя посмотреть на море цвета лаванды, словно это могло помочь ей оценить море. „Я люблю этот вид. Он напоминает мне о Дании”, — однажды заметил Альберт. В то время казалось, что он сказал нечто очень душевное. Будто он обладал душой, а не пародией на нее. 
   Как ей хотелось бы работать в офисе. Люди, у которых есть офис, могут спастись бегством из своего дома. 
   Она вернулась назад к своему компьютеру и вновь проглядела реферат. Он не изменился. 
   Были проведены эксперименты над группой из 1000 добровольцев на наличие метасенсорных способностей. В экспериментах использовался стандартный набор тестов: с картами Зенера, генератором случайных чисел и ширмами. Двое испытуемых продемонстрировали похожие по точности результаты в каждом из тестов, а с десятью наблюдаемыми было зафиксировано статистически неправдоподобное совпадение. Менто–аналитическая проекция (МАП) и ДАО–визуализация показали согласованную активность коры головного мозга между отправителем и принимающим в тестах на совпадение. Затем группа испытуемых была расширена до 5000 добровольцев. Два представителя новой выборки продемонстрировали метасенсорные способности, выдав тринадцать серий статистически невероятных совпадений. Исследование активности коры головного мозга дало те же результаты, что и в предыдущем случае. 
   „Хорошо, — подумала она. — Докажите мне”. 
   К несчастью, они доказали. Она прочла текст еще раз, призывая весь свой скептицизм. 
   Конечно, данные могли быть сфальсифицированы, но обычно к статье прилагался полный набор данных с контрольными кодами. И самое убийственное — имелось сопроводительное письмо, подписанное Жаклин Вильсон и Джоном Язи. Пусть авторы — недавние выпускники, но два самых уважаемых нейропсихиатра в Школе медицины Гарвардского университета поддержали их. Наверное, расчет был на то, что с их отзывов она и начнет. 
   Все хуже и хуже. В качестве редактора журнала New England Journal of Medicine она не могла придумать никаких разумных оснований отказать в публикации статьи. И это было ужасно, потому что очень скоро ее карьера окажется на помойке — как и ее личная жизнь. 
   Она потянулась к телефону. Ей–богу, она найдет повод не публиковать эту статью. 
*  *  *
   — Это не шутка, — сказал доктор Язи, вытаскивая свое длинное тело из–за стола, чтобы пожать ей руку. 
   — Доктор Язи, вы должны понять... 
   — Послушайте, все началось следующим образом. Госпожа Даффи и мистер Филен писали статью для журнала New Drinkland Journal of Medicine. Он вам знаком? Это что–то вроде испытательного ритуала для новичков. От студентов–первокурсников требуется написать как минимум две сотни страниц полной чепухи на какие–то нелепые темы, но они должны исследовать свою тему и выдать тщательно подготовленную для публикации статью. Между студентами идет состязание, кто сможет представить самую абсурдную тему в строго научном стиле, как можно чаще вставляя научную терминологию и как можно шире применяя демагогию. Если удастся создать узнаваемое сходство с уже опубликованной статьей, дается дополнительный бонус. 
   Филен и Даффи решили исследовать телепатию. Они организовали тестирование и... и начали получать результаты. Когда сомнений не осталось, они пришли ко мне, и я стал их консультантом. 
   — Да, но угадывание карт Зенера... 
   — Можно сфальсифицировать, верно. Но мы пошли дальше. В конце..., вы ведь прочли статью, я полагаю? В конце мы произвели одновременное сканирование мозга испытуемых, вначале с помощью МАП, а затем с ДАО–визуализатором. Результаты вы видели в представленной выборке. Спонтанное — и, могу добавить, невозможное — сходство в рисунке активности коры головного мозга в момент „метапередачи”. 
   Он сделал паузу, проведя рукой по вытянутому, суровому лицу. 
   — Я следил за вашей работой, доктор Кимбрелл, и думаю, что ваша деятельность в журнале идет ему на пользу. Я понимаю ваше нежелание публиковать статью, но думаю, что данные, приведенные в ней, достойны доверия. Определенно, я готов заявить об этом. 
   — Это просто..., — она сделала паузу, выстраивая в уме цепочку аргументов. — В двадцатом веке все только и проводили подобные тексты, и ничего. Почему? 
   Он пожал плечами. 
   — Возможно, не нравились результаты, которые получались, их игнорировали — в те годы такое было широко распространено. У них не было соответствующих приборов — только для электроэнцефалограмм и подобных вещей, ничего пригодного для получения целостной картины активности микронейронов. Конечно, именно она нас и убедила. — Он поджал губы. — Просто спросите себя — если бы эта статья была посвящена любой приемлемой теме, пусть даже маргинальной, вы опубликовали бы ее, верно? Она хорошо написана? Выводы подтверждаются данными? Результаты экспериментов поддаются проверке? Сами опыты воспроизводимы? 
   Она встретилась с ним взглядом, стремясь бросить ему вызов, но поняла, что не может. Она вздохнула. 
   — Спасибо вам, доктор. 
   — Всегда к вашим услугам. 
*  *  *
   Она отложила статью. Позвонил Альберт, и она бросила трубку. Был звонок от отца, она сделала вид, что ее нет дома. Позвонил фондовый брокер, желая купить тысячу акций того или этого, и она предложила ему купить Антарктиду, если пожелает, а ее оставить в покое. 
   Она сходила в парикмахерскую, сделала короткую круглую стрижку. Поковырялась в собственных исследованиях, написала письма нескольким коллегам, побегала и поплавала, сбросила три фунта. Но в итоге вернулась, увидела громоздящиеся кучей заявки и вздохнула. 
   Она вспомнила, как она гордилась — самый молодой за всю историю главный редактор старейшего из регулярно выходящих медицинских журналов. Вот удача. Садясь за свой компьютер, она задавала себе вопрос, сумеет ли устроиться хотя бы учителем в обычном колледже. Хотя бы где–нибудь на берегах Юкона. По крайней мере, там будет легче прятаться от Альберта. 
*  *  *
   Выйдя наружу и увидев журналиста, сенатор Ли Кроуфорд грустно вздохнул. Одинокий репортер из мало известной газетенки — и это все, чего он стоит сейчас? Похоже, что так. 
   Он примерил свою самую искреннюю улыбку. 
   — Сенатор Кроуфорд, — начала женщина — поспешно, словно опасалась, что он пройдет мимо нее, — я из Union Discoverer... 
   Он засунул руки в карманы и слегка наклонил голову. 
   — Неужели вы не могли пообщаться с кем–нибудь более влиятельным, госпожа Хойджер? 
   Он произнес эту фразу без упрека — лишь легкое порицание себя самого. Он позволил себе немного растягивать слова [Характерная черта жителей Юга США, штатов Миссисипи, Алабама и др. — медленный выговор. — Прим. ред.], они это любят. 
   Она клюнула. Discoverer был весьма и весьма далек от влиятельных журнальных синдикатов, и, должно быть, она уже получила свою порцию унижений и оскорблений. А он ведь вспомнил ее имя через... через три месяца после встречи. Ее глаза слегка увлажнились. Она была хорошенькой, со смуглой кожей, зелеными глазами, гибкая, лет тридцати. 
   — Я... — она сделала паузу и прочистила горло, и он пересмотрел ее возраст, снизив до двадцати пяти. — Не могли бы вы прокомментировать провал вашего последнего законопроекта? 
   — Только одно слово — позор. Постыдная близорукость, — сказал он без эмоций. — В свое время люди осознают это. — Он расправил плечи. — Скажите мне, что вы сами думаете? 
   — Простите? 
   — Вы спросили, что я думаю. А что думаете вы? 
   — Сенатор, моя работа — спрашивать вас, о чем вы думаете. 
   Он пожал плечами. 
   — А моя? Я представляю избирателей, госпожа Хойджер. Разве вы не избиратель? 
   — Но я не американка, сенатор, и... я не проголосую за вас. 
   — Это мелочи. Давайте, что вы думаете? Сформулируйте это в виде вопроса, если должны, но скажите, что вы думаете. 
   — Если вы настаиваете, — сказала она. — Должна признать, что согласна с вашими оппонентами. Наши налоги уже двадцать лет шли на финансирование проекта DeepProbe, и все безрезультатно. Я не понимаю, почему мы должны тратить деньги на другой — и еще более дорогостоящий — поиск внеземной жизни. 
   — Разума, — мягко поправил он. — Жизнь мы нашли, но был момент, когда казалось совсем неочевидным, что найдем. И вы сами ответили на свой вопрос. Проект DeepProbe использует устаревшие технологии двадцатилетней давности. Пришло время для модернизации. 
   — Но зачем? Поиск внеземных цивилизаций начался более ста лет тому назад. Вам не кажется, что если бы они существовали, мы бы уже нашли их? 
   Знаменитый легкий смешок Кроуфорда и кивок, словно в знак согласия. 
   — Вы знаете, почему за меня голосовали на Земле? Знаете, почему я участвовал в выборах? 
   — Вы выступаете на платформе глобалистов. И вы — герой колонии Гриссом... 
   — Это так — поэтому я и попал в бюллетени. Но не поэтому я избирался и не поэтому за меня голосовали. В течение почти двухсот лет развитие науки и технологий являлось наиболее важным фактором жизни на этой планете, и вот уже двести лет политики катастрофически отстают от передового края — это было бы забавно, если было бы шуткой. Люди, которые не понимают основного закона движения вперед, принимают решения о финансировании и размещении космических баз. Вам не кажется это хотя бы чуть–чуть нелепым? Я участвовал в выборах, потому что считаю, что хотя бы один из политиков должен обладать представлениями о более серьезных вещах, нежели сплетни. 
   И вот прямой ответ на ваш вопрос — нет. С технологиями, доступными нам в течение последней сотни лет, мы не смогли бы обнаружить наши собственные космические зонды, если бы не знали точно, где они находятся, а уж тем более разумную цивилизацию среди миллиарда миллиардов миров. 
   — Но сенатор, провал законопроекта демонстрирует размывание вашей поддержки среди населения. Как вы ответите на это? 
   Он пожал плечами. 
   — Мои оппоненты искусны в политике — я никогда не отрицал этого. Но политика — как вам хорошо известно, поскольку вы журналист, — это мир, обращенный в себя, и, к несчастью, имеющий мало общего с тем миром, в котором мы живем. Бесконечно плохо, что мои оппоненты больше интересуются своим мирком, нежели благополучием нашей расы. Я доверяю избирателям, госпожа Хойджер. У них есть здравый смысл. Так что не рассказывайте мне о результатах опросов. 
   — Вы обвиняете своих оппонентов в политических играх, но и в ваш адрес есть обвинения. Утверждают, что ваша благородная установка на поиск внеземных цивилизаций представляет собой хорошо просчитанный ответ на панику 10–х годов. Именно тогда вы превратились в популярную личность, а теперь теряете привлекательность. 
   Снова легкий смешок.  
   — Что ж, я с трудом могу винить вас за подобное высказывание, — в конце концов, кто же поверит, что политик будет искренен хоть в чем–то? Но люди, которые голосовали за меня, знают лучше. Я чертовски серьезен. Посмотрите на нашу историю. Роберт Годдард изобрел первую в Северной Америке ракету на жидком топливе, но не получил никакого финансирования для исследований ракетных двигателей до тех пор, пока нацистские „Фау–1” и „Фау–2” мощными взрывами не продемонстрировали свою полезность. Недостаточное финансирование программы обнаружения астероидов вблизи Земли в 2011 году чуть было не вынудило нас повторить судьбу динозавров — настоящее чудо, что мы пережили этот катаклизм. Наша политическая машина ничего не замечает, пока не становится слишком поздно. 
   Я очень серьезно настроен на то, чтобы изменить подобное положение дел, как бы тяжело мне не пришлось. И, если начистоту, я надеюсь сделать это, пока не станет слишком поздно. Существует более чем достаточно свидетельств, что там кто–то есть. Возможно, это ангелы, а может быть, демоны. Я даже думаю, что самое опасное, если они окажутся такими же, как мы. Но я знаю вот что — нам будет намного спокойнее, если мы обнаружим их до того, как они найдут нас. 
   — Значит, вы продолжите предлагать свой законопроект Сенату? 
   — Конечно же, черт побери. И вы можете процитировать эту фразу. 
   — Даже без поддержки вашей партии? 
   — Госпожа Хойджер, я делаю лишь то, что обещал. Возможно, для коллег из Сената мои слова будут шоком — может, даже и для членов моей партии, — но для избирателей это совсем не шок. Увидите, что покажут выборы. А теперь, хотя общение с вами было истинным наслаждением, и я благодарю вас за эту беседу, у меня назначена встреча в городе. 
*  *  *
   Он обнаружил, что Том Нгуйен ждал его в офисе. 
   — Партия отказалась от поддержки билля, — сказал Том, его юное лицо слегка передернулось от возбуждения. 
   Потянувшись к бутылке уд женевер [Женевер (jenever) — можжевеловый напиток, голландский предшественник джина. Существует три вида женевера: джондж (jonge) — „молодой”, уд (oude) — „старый” и „зер уд” (zeer oude) „очень старый”. — Прим. пер.], Ли на мгновение застыл. Но сразу закончил свой жест. 
   — Что ж, спасибо, Том, у меня все хорошо. И тебе приятного дня. Как насчет того, чтобы выпить? 
   — Нет, нет, бог мой, меня вывернет наизнанку. 
   — Тебе пора бы выработать иммунитет, — сказал Ли, сделав маленький глоток и удерживая порцию мощного средства на кончике языка. — Они действительно так поступили? 
   — Ли, вы должны были знать, что оно грядет. Билль был обречен, еще когда вы его писали. Свыкнитесь с этим. Наука обеспечила вам голоса, но теперь о ней все забыли. По мнению избирателей, сенатор Токаш заставляет вас выглядеть глупым. Избиратели не любят, когда СШ начинают выглядеть смешно, а партии не нравится, когда ее золотой божок похож на глупца. 
   — Тупицы. Люди — такие идиоты. 
   — Возможно, но они платят вам жалование. Ли, все это серьезно. 
   — Да уж. — Он сделал глоток. — Что–нибудь еще? 
   — Думаю, нам нужно обсудить нашу стратегию. Вам предложено кресло главы Комитета по технологиям и правам личности... 
   — Это лишь кость, которую мне бросили, Том. Старая заплесневевшая кость. Жалость не добавит мне голосов. Я даже вижу ролики избирательной кампании Хирошо. Себя, в фиктивном комитете, с поникшей головой и сладко похрапывающего. Что случилось? В прошлом году мы были на вершине мира! 
   — Ну, это в прошлом году. В сорок лет еще рано жить прошлым, Ли. 
   — В тридцать девять, черт побери. — Он откинулся в кресле, прокашлялся и усмехнулся. — Просто поработай, Том, и дай мне знать, если у тебя появятся идеи. Нас еще не побили. Давай, я хочу посмотреть, что новенького. 
   — Игнорирование проблемы не заставит ее исчезнуть. 
   — Я не игнорирую. Возьми выходной. Отдохни с детьми. 
   Том заколебался. 
   — Вы в порядке? — спросил он. 
   — Послушай, Том, еще немного, и это деловое лицо снова улетучится. Ты сможешь узнать обо мне кое–что, а это стыдно. Уверен, что не хочешь выпить? 
   Том сумел слегка улыбнуться. 
   — Может быть, только рюмку. 
   Он уговорил Тома на две и рассказал ему пару анекдотов, которые даже заставили его рассмеяться. 
   Когда дверь закрылась, он подошел к окну и посмотрел сверху на Женеву. Улыбка испарилась, и он почувствовал, как старая знакомая дыра открывается перед ним. 
   — Ты откусил больше, чем можешь прожевать, верно, Ли? — пробормотал он. 
   Он мог видеть свое отражение в окне. Коротко остриженные каштановые волосы, быстро седеющие, заостренное лицо, которое напоминало по–разному одновременно Эндрю Джексона, Дэвида Буи и Луиса Эспинозу. 
   — Хватит, — сказал он, на сей раз обращаясь сразу ко всей вселенной. — Я разобью вас, негодяи. 
   Он подошел к столу, сел и подвинул терминал. 
   — Индекс, — приказал он. — Обзор журналов. 
   Он начал медленно пролистывать списки, которые собрал компьютер. Четыре новых планеты, которые могут быть похожи на Землю, несколько интересных размышлений на тему самовоспроизводящейся клейкой массы, обнаруженной под ледяной корой Европы [Спутник Юпитера. — Прим. ред.], более совершенный термоядерный реактор, новая теория происхождения языков. Все интересно, но бесполезно. 
   Но затем, в самом конце, он добрался до журнала New England Journal of Medicine. Заголовок привлек его взгляд, поэтому он прочитал обзор статьи. Остановился, прочитал снова. И снова. Он распечатал всю статью целиком и прочитал ее тоже. 
   — Нгуйен, Том, — сказал он, нажав на кнопку телефона на терминале. 
   После паузы экран замерцал и на нем появился его помощник в своей машине. Заснеженные вершины Альп вонзались в ослепительно синее небо. 
   — Ли? 
   — Извини, Том, я знаю, что дал тебе выходной, но ты мне нужен прямо сейчас. Я отметил журнальную статью для тебя. Я хочу знать, кто еще в Сенате прочел ее, и кто выбрал ее для прочтения. И то же самое о помощниках сенаторов. 
   — Ли, я не уверен, что даже запрет на публикацию может позволить... 
   — Тогда действуй осторожно. Но выясни. Я хочу знать это через час. Просто сделай это и пришли результаты сюда. И, Том... Я согласен возглавить Комитет по технологиям и правам личности. Поторопись. 
   Он вернулся к своему терминалу, погрузившись в поиски и мрачно улыбаясь по мере поступления сведений. Через 45 минут факс замигал, привлекая его внимание, и он отвлекся, чтобы посмотреть на появившийся список. В списке было лишь пять фамилий, и решение пришло через мгновение. 
*  *  *
   Ли обнаружил сенатора Ледепу Койю неподалеку от залы Сената. Он возбужденно разговаривал с несколькими помощниками на индонезийском. Заметив Ли, он помахал ему рукой и подошел. 
   — Сенатор Кроуфорд. 
   — Ледепа. Как дела сегодня? 
   — Очень хорошо, спасибо. Я хочу поздравить вас. 
   — С провалом моего законопроекта? 
   — Нет, нет. Я искренне надеюсь, что вы поймете мою позицию в этом вопросе. Лично я считаю, что вы правы, но что я могу сделать? 
   — В этом суть проблемы, Ледепа. Все мы должны нести ответственность перед своим электоратом. Чем я могу вам помочь? 
   — Как я понял, вы только что назначены главой Комитета по технологиям и правам личности. 
   — Новости распространяются быстро. 
   — У меня есть особый интерес к этому комитету. Я хотел бы войти в его состав. 
   — Там будет очень скучно, Ледепа. Не могу придумать ни одного вопроса, которым можно было бы заняться. Будем возиться с какой–то мелочевкой. 
   — А может, и нет. 
   — Что вы хотите сказать? 
   Койя понизил голос. 
   — Вы видели New England Journal of Medicine? 
   — Как ни странно, видел. Какая–то чепуха про телепатию. 
   — Не думаю, что это чепуха. Многие в моем правительстве уже давно подозревают нечто подобное. И те, чьему мнению я доверяю, считают это исследование очень серьезным. 
   — Мне бы хотелось увидеть повторный эксперимент, — ответил Ли, позволил любопытству проникнуть в его голос. — Но я поражен, увидев ваш интерес к этому. Вы думаете, что это вопрос технологий и прав личности? 
   — Конечно же, да. Разве вы не получили писем? 
   — Со вчерашнего дня? У меня не было времени проверить почту. 
   — Я получил очень много. Новость распространяется быстро. 
   — Вот как? Странно. Статья была в научном журнале. 
   Но внутри он улыбался. Он провел всю ночь, чтобы анонимно переслать статью различным индонезийцам. Компаниям, которым было что скрывать. Реакционным, но популярным религиозным лидерами. Всем, в ком он мог вызвать панику. 
   Он изобразил раздумья. 
   — Хорошо, Ледепа, вы в комитете. В любом случае, мне понадобятся представители оппозиции, и, похоже, что мы с вами придерживаемся одного мнения об этом — даже если я сегодня туго соображаю. Прежде всего, нам нужно получить копии... 
   Его мобильный зазвонил. 
   — Фу. Извините, Ледепа. 
   Он достал из кармана мобильный весом не больше перышка, нажал на кнопку и сказал: 
   — Ли Кроуфорд слушает. 
   Он молчал минуту, кивнул. 
   — Звучит замечательно. Увидимся. 
   Он выключил телефон и повернулся к Койе. 
   — Похоже, сегодня я популярен, — сказал он. — Это был помощник Рамиры Алехандро. Она хочет, чтобы я и еще кто–нибудь из моего комитета пришли к ней на передачу, чтобы обсудить статью о телепатах. — Он покачал головой. — Давайте встретимся за обедом, посмотрим, сможем ли мы прийти к какому–то соглашению о том, что надо сказать. 
   Койя с энтузиазмом кивнул. 
*  *  *
   — Нонсенс, — заявил Кристин Дувр, — откровенная чушь. Я не могу поверить, что госпожа Кимбрелл опубликовала этот вздор. 
   Кроуфорд подумал, что Дувр смахивает на бульдога, но его четкое британское произношение, свидетельствующее о хорошем образовании, меняет его внешний вид и побуждает верить ему. 
   — Однако наши самые древние легенды говорят о подобных способностях, — прокомментировала Рамира Алехандро, привлекательная женщина среднего возраста с классическими индийскими чертами лица и тонкой полоской проседи в иссиня–черных волосах. Она излучала спокойную уверенность, основанную на том, что ее программе гарантирована аудитория более чем в два миллиарда зрителей. 
   — Да, хорошо, но наши древние легенды также рассказывают о волшебных бобовых побегах, разговаривающих деревьях и о рождении различных богов из подмышек других. Я целиком согласен с тем, что экстрасенсорным способностям самое место среди таких явлений. За последние два века методы науки периодически привлекались для исследования мифа о телепатии — чтобы продемонстрировать, что она и есть миф. Только миф. Не думаю, что зайду слишком далеко, предполагая, что госпоже Кимбрелл стоит заняться редактированием другого журнала. 
   Кимбрелл, блондинка с коротко постриженными волосами и видом бизнес–леди, сердито поджала губы. 
   — А что скажете вы, доктор Ортиц? — спросила Рамира. — Мы слышали высказывание нейрохимиков, но что предложит нам психология в качестве своего мнения по этому вопросу? 
   Ортиц сцепил пальцы. В восемьдесят лет его кожа напоминала пергамент. С изумлением для себя Ли обнаружил, что несколько поражен. Еще до рождения Кроуфорда Ортиц был известнейшим комментатором, настоящей знаменитостью. 
   — Что ж, госпожа Алехандро, я прочитал статью, чего не могу с уверенностью сказать о нашем друге докторе Дувре... 
   Дувр зашипел: 
   — Я читал реферат. Этого вполне достаточно. Я... 
   Рамира остановила его слабой ледяной улыбкой. 
   — Вы сможете ответить позднее, доктор Дувр. 
   — Как бы то ни было, — продолжил Ортиц, — я должен в какой–то степени согласиться с ним. Методология выглядит правильной, а результаты — убедительными. Но, однако, как мы объясним отсутствие подобных результатов во всех предыдущих исследованиях — а ведь многие из них, должен я добавить, использовали ту же методологию? И поэтому я обязан усомниться в этих выводах и считать их разновидностью статистической ошибки, пока мы не увидим повторения результатов. 
   — А что думаете вы, мистер Филен? Будут ли повторены результаты? 
   Филен, бледный и очень нервный юноша, которому было не более 24 лет, поднял обе руки, словно защищаясь. 
   — Послушайте, мы не ожидали этих результатов. Все начиналось как шутка, как... 
   — Но вы опубликовали свое исследование. 
   — Да... Да, потому что гипотеза подтвердилась. Послушайте, я был там, я это видел. Это жутко. Конечно же, я испытываю огромное уважение к доктору Ортицу. Кто не уважает его? Но это не статистическая ошибка. В наших группах испытуемых были люди, которые являются телепатами. У меня нет в этом никаких сомнений. 
   В его юном честном лице и явно нетренированном голосе действительно не было никаких сомнений. На контрасте с ним Дувр неожиданно стал выглядеть тем, кем и был на самом деле, — напыщенным ослом. 
   — Что ж, тогда вас, возможно, ввел в заблуждение какой–нибудь фокусник. Почему никто из этих испытуемых не пришел на эту передачу, чтобы мы могли увидеть демонстрацию их способностей? 
   — Я... конечно же, я не могу назвать их имен, — сказал Филен. 
   — Конечно же, — с сарказмом откликнулся Дувр. 
   Рамира обратила свое внимание на редактора. 
   — Госпожа Кимбрелл, на вас обрушился главный удар скептиков за то, что вы опубликовали эту статью. 
   Кимбрелл нахмурилась в задумчивости. 
   — Быть скептиком — правильно. Правильно, что для доказательства чего–то нового необходимо преодолеть много препятствий. Я очень тщательно проверила все данные и источники перед публикацией. Возможно, доктор Ортиц прав, и результаты представляют собой какую–то невероятную статистическую ошибку. Но исследование — не мошенничество и не небрежность, как предполагает доктор Дувр. Я прекрасно осведомлена, что от этой публикации зависит моя репутация, и уверена, что поступила правильно. 
   „Забавно, — подумал Ли. — Уверенной ты не выглядишь”. 
   — Что ж, — продолжила Рамира, поворачиваясь к камере, — мы пригласили сенатора Ли Б. Кроуфорда, Соединенные Штаты, и сенатора Ледепу Койю, представляющего Индонезийский Консорциум. Сенатор Кроуфорд широко известен как герой Гриссома и как сторонник идеи „хорошей науки — в правительство” — кажется, таков был девиз вашей кампании? 
   — Виноват, — растягивая слова, сказал Ли. — Глава моего избирательного штаба предлагал „нет новым налогам”, но я не согласился. 
   Рамира улыбнулась. 
   — Сенатор Кроуфорд имеет научную степень в астрофизике. Сенатор Койя — магистр в области социосемиотики. Оба джентльмена являются членами Комитета по технологиям и правам личности. Расскажите мне, джентльмены. Давайте на мгновение представим, что результаты правдивы — что среди нас есть те, кто умеет „читать мысли”. Каковы будут социальные — и политические — последствия этого? Сенатор Кроуфорд? 
   — Я должен еще немного подумать над ответом, Рамира. И хотя я являюсь главой комитета, доктор Койя более влиятелен в Сенате. Мой отец всегда советовал мне предоставлять первое слово старшим. 
   Он заговорщицки подмигнул Койе. 
   Рамира повернулась к Койе. 
   Койя откашлялся. 
   — Очевидно, что если результаты правдивы, то мы оказываемся в серьезнейшем положении. Наша каждодневная жизнь, наши национальные культуры, наши политические и законодательные системы — все, в сущности, зависит от прав по защите частной жизни, которые лежат в их основе. Земное Содружество гарантирует соблюдение этих прав, как на уровне наций–штатов, так и на уровне отдельных личностей. Во многих сложных случаях эта система работала, даже несмотря на то, что вторжение технологий в частную жизнь все упрощалось и углублялось. 
   Боюсь, что если телепаты действительно существуют, то нам придется срочно разобраться с этой проблемой. Какая технология может защитить нас от них? Как мы сумеем обнаружить их? Как остановить их? Как давно они существуют? Вообразите — пусть каждый представит — угрозу вашей личной жизни, если кто–то сможет читать все ваши мысли, желания, идеи. Представьте себе правительства и корпорации, нанимающие телепатов в качестве шпионов. Или преступников, которые с легкостью смогут опережать на шаг власти. Все это может разрушить самые основы нашего глобального общества. Да, я думаю, что если результаты правдивы, Сенату нужно найти ответы на многочисленные вопросы. 
   — Сенатор Кроуфорд? Комментарии? Или вы все еще думаете? 
   Ли потер подбородок. 
   — Пытаюсь унять сердцебиение. Думаю, мой коллега выступил немного как паникер. Ледепа, все прозвучало так, словно вы призываете к охоте на ведьм. 
   Уголком глаза он увидел гнев на лице Койи, осознавшего предательство Кроуфорда. 
   — Прежде всего, — продолжил он, — оставив в стороне их особые способности, телепаты — те же люди. Ваш школьный учитель, ваш начальник, ваша мать, — он улыбнулся, — и даже ваш сенатор. Просто люди, похожие на вас и на меня. А не чудовища. И у них есть те же права и свободы, как и у всех остальных. Но это означает, что у них нет и других особых прав — вроде тех, чтобы залезать в наши головы. Но давайте сделаем глубокий выдох. Я собираюсь объявить слушания по этому вопросу уже на следующей неделе. Мы начнем с того, что соберем группу ученых, которые должны будут проверить, можно ли повторить данные результаты. Я сочту за честь, если доктор Дувр и доктор Ортиц согласятся войти в эту комиссию и действовать в качестве консультантов, как и мистер Филен и его коллега госпожа Даффи, которая не смогла сегодня быть здесь. 
*  *  *
   Ли расстегнул пуговицу на воротничке и растянулся на кушетке. Том Нгуйен сел, и они оба стали смотреть на экран, запустив поиск сразу по всем каналам. 
   — Как вы узнали, что он поведет себя так? Койя? — спросил Том. 
   — Очень просто. Все мы знаем, что после того скандала с транспортными компаниями Индонезии есть что скрывать. Многие считают, что их не стоило принимать в Содружество, так что исключение не займет много времени. С точки зрения государства им не может прийтись по вкусу идея о телепатах, которые способны выведать, где собака зарыта. Но есть нечто более серьезное, чем все это, — я проверил данные о Койе. Он — мистик. 
   — Мистик? 
   — Да. Много читал работ по антропологии? Не далее как в двадцать первом веке людей по–прежнему убивали из–за страха перед колдовством. В то или иное время вера в черную магию существовала у любого народа на Земле. Есть множество исследований этого феномена — антропологических, психологических, — но в итоге все они свелись к одному. Людям не нравится, когда без видимых причин с ними происходит что–то плохое. Кто–то должен нести за это ответственность. Бог. Дьявол. Ведьма. Черт возьми, в моем родном штате, Миссисипи, до сих пор ходят слухи об амулетах, да и в других местах тоже. 
   — Я проверил родной город Ледепы — всего–навсего десять лет назад кто–то был арестован за избиение человека, который, по его словам, навел на него порчу. Поэтому я предположил, что такие верования все еще существуют там, и Ледепа мог впитать их, пока рос. Разумом сложно отвергнуть что–то, если узнаешь об этом в детстве. — Он налил себе бокал скотча. — Вот так, и я разыграл его. Заставил его поверить, будто разделяю его представления и стану прикрывать его. 
   Он поднял бокал, одновременно изображение на экране переключилось. 
   — Началось, — сказал Ли. Он включил звук. 
   — ...застрелен в Джакарте сегодня. Подозреваемый заявил, что жертва — телепат, который мошеннически обыграл его в покер. За последний час поступило уже несколько неподтвержденных сообщений о подобных нападениях. 
   Экран переключился. Ли узнал улицу Парижа. 
   — ...всего лишь через пару часов после телешоу о статье в журнале New England Journal of Medicine. Он заявил, что его возлюбленная — телепат и свела его с ума... 
   И из мексиканского городка: 
   — ...по–видимому, в ответ на встревоженную реакцию сенатора Ледепы Койи на недавнюю журнальную статью, якобы подтверждающую существование экстрасенсорных способностей. Сообщений о гибели людей нет, но один мужчина был серьезно ранен... 
   Экран разделился на зоны, затем аппарат начал запись того, что не мог воспроизвести сразу. Количество сообщений росло: десять, тридцать... — меньше чем за полчаса их стало больше сотни. 
   — Бог мой, — прошептал Том. 
   — Да. Теперь у людей есть совершенно новая штука, которую можно обвинить во всех своих проблемах, — нечто реальное, нечто осязаемое. 
   — Но вы... 
   — Я? Прислушайся к новостям. В происходящем винят Койю. Все станет еще хуже, и он будет тем парнем, кто начал все это. Он вполне подходит для такой роли, маленький двуличный сукин сын. Один из подхалимов Токаша. — Он улыбнулся. — Так что Койе не уйти от славы положившего начало убийствам и всему более страшному, что еще последует. А я... люди запомнят, что я был осторожен, говорил разумные вещи. Они будут видеть во мне того, кто всё исправит и одновременно защитит их от плохих парней–телепатов. 
   — Но Ли, эти люди умирают. 
   — Том, это прорвалось бы, и им суждено умереть. Это жизнь. Дьявол, это неважно. Это лунатики, которые уже подошли к своему краю. Большинство этих убийств и остальных нападений все равно произошли бы, но при совершенно разных обстоятельствах. Настоящие проблемы начнутся, если результаты повторятся, и даже скептики согласятся с ними. Когда здравомыслящие люди поверят этому, мы по–настоящему утонем в последствиях. Наша работа — сократить ущерб, и мы будем рядом, чтобы сделать это. Мы сможем улучшить ситуацию. Ну что, ты будешь хандрить, или мы займемся делом? 
   Том кивнул, хотя его лицо осталось встревоженным. 
   — Делом, — ответил он. 
Часть 1. ХОЛОКОСТ
Глава 1
Earth & Moon Today, 3 октября 2115 года 
   Сегодня группа исследователей из Медицинской школы при Университете Джона Хопкинса влилась в ряды тех, кто подтверждает открытие Филена–Даффи. Доктор Ричард Степп, глава факультета экспериментальной психологии, объявил о своих выводах на пресс–конференции. „Я был настроен так же скептически, как и другие, — заявил собравшимся доктор Степп, — но я действительно больше не вижу возможности для сомнений. Экстрасенсорная перцепция больше не фантазия или вероятная возможность — это факт”. 
The Miami Herald, английское издание, 5 декабря 2115 года 
   Сегодня папа римский Пий XV публично заявил, что ряд до сих пор не названных священников добровольно прошли тесты на телепатию. „Всем нам должно стать ясно, — сказал Папа, находясь в Каракасе, — что неожиданное появление среди нас этих людей суть чудо — у научного сообщества нет объяснения. Господь даровал нам мужчин и женщин, которые могут заглянуть в наши души, и мы должны с радостью принять это благословение божье. Телепаты — божий дар нам, напоминание о Его любви, путь к истинному покаянию и спасению”. Его Святейшество осудил насилие и подозрительность, окружающие открытие телепатии, и призвал мир объединиться и „мирно и радостно принять наших новых собратьев”. 
*  *  *
   Снег больше не был мил, он стал просто ледяным. Его брюки замерзли и натирали ноги. 
   — Мама, мне больно. Я хочу остановиться. 
   Она крепче сжала его руку. Пока нельзя, сказала она их тайным способом. Мы должны закончить нашу игру. 
   Я не хочу заканчивать ее. Я хочу домой. 
   От Мамы полетели многие вещи, множество фраз, которые он не понимал. Некоторые были блестящими и заставляли его плакать, другие просто делали больно. Сжав ее руку, он чувствовал себя высоким и больным, ощущал зудящую слабость в своем боку и острую боль, когда пытался вдохнуть. 
   Снег повалил сильнее, он с трудом мог различить красные утесы, окружавшие их. 
   И он услышал что–то еще. Маленькие голоса, которые говорили лишь о голоде и нужде, голоса посильнее, которые были голодными и жесткими. Слишком далекие, чтобы разобрать слова, но они ему не понравились. 
   Не понравилось что? спросила мать. 
   Люди и собаки, он надулся. Мне не нравится эта игра. 
   Ощущение от мамы, похожее на то, когда он проснулся от сна, в котором падал. Ее сердце билось с трудом, словно ей чем–то придавило грудную клетку. 
   Она остановилась и прижала его к себе. Ее одежда была ледяной и твердой, как и его, но ее щека стала теплой всего через секунду. Затем она повела его к одному из утесов. 
   — Давай заберемся туда, — сказала она вслух. 
   Скала была гладкой, пусть и не очень крутой, и карабкаться по ней было трудно. В самых сложных местах Мама подталкивала его сзади и показывала, где хвататься руками. 
   Кто–то сделал эти опоры очень–очень давно, сказала она ему. Может быть, твой пра–пра–много–пра–пра–дедушка. Ты знал об этом? 
   Зачем? Они тогда тоже играли в прятки? 
   Он подумал, что она засмеялась внутри себя, — смех, который не означал, что она счастлива или она считает что–то забавным. Да, сказала она. 
   Они выиграли? 
   Нет. 
   Последняя часть пути была самой крутой, но затем они оказались внутри пещеры. Она была очень большой, но не слишком высокой. Мама могла встать только в нескольких местах. В пещере находилось что–то, похожее на домик, построенный из множества плоских камней. Мама отвела его за одну из стен и села там. 
   — Иди сюда, — произнесла она звуками, но очень тихо. На ее губах виднелись красные пятнышки. 
   Он залез ей под руку. 
   — А теперь нам нужно вести себя очень тихо, — сказала она. — И когда они придут, тебе придется играть как можно лучше. Тебе нужно думать, что пещера совершенно пуста — думай обо мне и себе просто как о валунах. Справишься? Похоже на то, как ты играл с другими ребятами? 
   Да. 
   — Говори звуками, — с трудом произнесла она. — И помни, тихие слова используй только со мной. Больше ни с кем. Никогда. Ты понял? 
   — Да, мама. 
   — Хорошо. 
   Они сидели очень долго, и Мама заснула. Он знал, что снаружи люди и собаки подходят ближе. Он ощущал, что они тщательно проверили пещеру, но он делал, как ему сказали, и притворился, что он и Мама — просто камни, просто часть старого дома. И вскоре они ушли. 
   Он заметил, что голос Мамы слабеет. Он взял ее за обе руки — это всегда помогало, — но голос становился слабее. Он закричал на нее — не вслух, а про себя, но то, что она говорила, не имело никакого смысла, поэтому он начал прислушиваться как можно старательнее и напряженнее. 
   Прощай. Я люблю тебя, услышал он, наконец. 
   А затем нечто иное, подобное бегущей воде — не просто звук, а ощущение чего–то обволакивающего все вокруг. Чье–то пение, бой барабанов, как в танцах Шалако [Шалако — птицеобразные качинос в верованиях индейцев зуни. Подробнее см. „Шалако и обрядовые танцы”. — Прим. ред.]. А затем у его ног словно разверзлась пропасть, и он падал, падал сквозь грозу и черные облака, молнии бушевали вокруг, вниз и вниз. У него словно что–то вынули из груди, он слышал голос своей матери, но не понимал, что она говорит, а затем ничего... ничего. 
   Кроме того, что он все еще падал и видел себя изнутри, словно носок, вывернутый наизнанку, и это было все, что он думал, ощущал и знал. И еще был Шалако, сияющий ослепительнее солнца и что–то рассказывающий ему. И Мама с Шалако, и все они летели вниз, в танцевальные залы мертвых, и он замерзал, и ему уже не было больно... 
   Но потом Мама передала ему нечто. Шалако дал ему нечто. И это причинило ему боль. 
   Он вскрикнул и начал проталкивать себя вверх, словно всплывая. И он плыл, и колотил руками, и тянул за что–то. Или, возможно, он нашел опоры, подобные тем, что показала ему мать, но уже не в скале, и, цепляясь за эти опоры, он карабкался вверх. Он выбрался из облаков, из–под водяных струй, гром и молнии слабели позади него, и тогда вокруг него образовалась темнота, но уже иная, не причинявшая боли. 
   Он проснулся в объятиях своей матери. Она крепко держала его, и он не мог заставить ее разжать руки. Наконец ему удалось выбраться, а она продолжала держать руки так, словно он еще был там. Он хотел расплакаться, но плакать было нечем. Все свои слезы он выплакал в грозу, вместе с матерью. 
*  *  *
   Марвин медленно поднял голову и выплюнул зуб. Лианг — этот гигантский сукин сын — вытянул руку вниз, чтобы снова поднять Марвина. Самое ужасное заключалось в том, что он не чувствовал никаких эмоций Лианга — ни гнева, ни страха, ничего. Лианг был холоден как камень. 
   Но с другими было иначе. Даже через всю комнату он мог ощутить их отвращение. 
   — Лианг, послушай, что я сделал? 
   Лианг пожал плечами. 
   — Босс знает, парень. Он знает, что ты такое. Он наблюдал за тобой, когда играли в покер. 
   — Да, я хорошо играю в покер. Ну и что? 
   Лианг снисходительно улыбнулся, поднял его и снова ударил. 
   — Один из этих чертовых чтецов мыслей, приятель. 
   — Да ты что... 
   На этот раз его ребро сломалось. 
   — Нет? — повторил Лианг, вытаскивая пистолет. 
   — Ладно, ладно, да. Самую малость. 
   — Хватает, чтобы мухлевать в покере. Хватает, чтобы надувать босса. 
   — Да. 
   — А что случается с теми, кто надувает босса? 
   — Бог мой, Лианг, давай... 
   Лианг вставил патрон и приложил холодное дуло пистолета к шее Марвина чуть ниже подбородка. 
   — Послушай, парень... 
   Он подождал. 
   Лианг взъерошил ему волосы. 
   — Вот тебе сделка, Марвин. Босс — добрый католик, так что ты будешь жить, если ты этого хочешь. Но прямо сейчас ты станешь его сучонком, усек? Мы будем давать тебе задания, а ты будешь работать на него. 
   — Да, да, я справлюсь. Помогу ему. Искать федералов — все, что нужно. Только не убивай меня, парень. 
   Лианг продемонстрировал свою „зубастую” улыбку. 
   — Ну, я скажу боссу, что мы пришли к соглашению. Но, Марвин... 
   — Да? 
   — Я — не добрый католик. Если ты засветишь босса, то будешь мечтать, чтобы я застрелил тебя... 
*  *  *
   Ее бросили в яму, и она упала на груду трупов. Она не могла даже разглядеть землю под ними. 
   Вокруг нее падали другие. Сверху она слышала трели птиц, рев бульдозера. Начинался дождь. 
   — Марта? 
   — Боузли! 
   Они нашли друг друга и обнялись, словно прикосновение и знакомый запах каждого могли унести их куда–то, в безопасное место. 
   Не смотри, не смотри, сказал он ей, сказал словами, что проникали через ее кожу и кости, впитываясь, словно дождик. 
   Но кто–то гневно закричал, и она посмотрела. Джо, старик, пристально смотрел на каждого солдата. 
   — Ваши сердца сгниют внутри вас! — кричал он. — Мы будем жить, а вы — нет. Покайтесь! Эти люди не сделали ничего плохого. 
   Рыжеволосый мужчина в форме лейтенанта заглянул в яму и нахмурился. Он вытащил свой зловещий пистолет и выстрелил Джо в голову. Раздался булькающий звук, и старик упал. 
   — Все вы прокляты дьяволом, — ответил лейтенант. — Я лишь отправляю вас домой — в ад. 
*  *  *
   Ночь, Ветер, Колдун, наш Владыка. 
   Мысли Блад [Blood (англ.) — кровь. — Прим. пер.] странствовали по залам храма и заставляли всех двигаться. В каждом из них находился крошечный кусочек ее личности — ее черные волосы, ее глаза цвета миндаля. Но ее рост различался — Смоук [Smoke (англ.) — дым, копоть. — Прим. пер.] смотрел на нее сверху вниз, Мерси [Mercy (англ.) — милосердие, сострадание. — Прим. пер.] была почти такого же роста. Она сама в калейдоскопе образов, отраженная любовью, ревностью, страстью, страхом. 
   — Они здесь, — сказала она вслух для Мерси. Мерси не была достаточно сильной, чтобы следить за их беседой, если руки не были соединены. 
   — Далеко? — спросил Тил, [Teal (англ.) — чирок, селезень. — Прим. пер.] перебирая свою молочно–белую бороду. 
   — На мосту, шестью милями выше того места, где мы поставили сигнализацию. Похоже на пару грузовиков. Хорошо вооруженных. 
   Образы людей с оружием, мужчин с очень толстыми ногами и руками, которые с трудом тащатся по дороге. Последний штрих добавил Манки. [Monkey (англ.) — обезьяна, шут. — Прим. пер.] 
   — Манки, ты можешь постараться быть серьезным? — вздохнула Блад. — В лучшем случае эти люди пришли убить нас. В худшем... 
   — Для начала им нужно будет прорваться через наших любимых приверженцев, — сказал Манки, улыбаясь своей узкой ухмылкой. Он перебросил за плечо длинные волосы цвета меди. 
   Блад ответила кривой улыбкой. 
   — Как это могло произойти? — пробормотал Тил. — Почему они хотят убить нас? 
   В возмущении Манки испустил звук, мало чем отличающийся от вопля обезьяны. 
   — Они хотят нас убить с тех пор, как мы здесь появились. Нельзя бухнуть кучу безмозглых зомби и храм майя посреди такой глухомани, чтобы не нашлось обиженных. 
   — Нам не следовало столь откровенно применять наши способности, — продолжал ныть Тил. — Нам не... 
   — Да ладно. Откуда мы могли знать, что наука ни с того, ни с сего решит обнаружить нас? Дьявол, мы же считали себя единственными. Мы случайно попадались друг другу в течение двух лет, а потом ничего, сколько бы не искали. До сих пор верующие думали, что мы получили свои способности от предков, а остальные считали нас мошенниками. Достаточно справедливо, но это помогло нам выиграть время. А теперь правила изменились, и таких, как мы, отстреливают. Чем скорее мы научимся жить с этим, тем лучше. 
   Смоук, обычно молчаливый, разомкнул свои массивные челюсти для того, чтобы сказать: 
   — Мы уходим. 
   — Да, парень, мы уходим. Как ты думаешь, Блад, следует ли накачать посильнее наших сторонников? 
   Она кивнула. 
   — Бейте в барабаны. Представление начинается. 
*  *  *
   Ее кровь осела брызгами на бумаге, а боль расплескалась среди прихожан, остальные подобрали ее и отбросили как можно дальше. Она протянула по своему языку колючую веревку, благодарная судьбе за то, что делает это в последний раз. Приятно быть темной богиней, за которую готовы идти в огонь и воду, выжимать последний грош из идиотов–прихожан, наблюдать, как растет их стадо рабов–нормалов, но, видимо, оно не стоило всех этих мучений. Впрочем, теперь этот вопрос — чисто теоретический. 
   Она почувствовала легкое головокружение, когда Манки поджег бумагу и начал свою речь. Она оглядела остекленевшие глаза двух сотен людей и чуть не рассмеялась над ними. Жалкие овечки. 
   — Пришло время, приближается завершение катуна и начало нового цикла, — говорил он нараспев. — Черви мира придут пожрать свое мясо. Как они пришли в прерии, чтобы убить буйволов, как они пришли к Амазонке, чтобы оголить нашу мать–землю, так придут они и сюда. Но хотя колесу времени суждено повернуться, все не бывает прежним. Происходящее можно изменить. Буйволы могут вернуться. Леса из красного дерева могут вырасти. Амазонская долина может вновь зазеленеть, как и раньше. Наши предки, сражавшиеся и умиравшие ради вас, наблюдают. Вы можете видеть их глаза в ночном небе. Опозорите ли вы их, когда придет враг? Откажетесь ли вы защитить их? 
   Звуковой ответ толпы нельзя было разобрать, но все их разумы закричали: Нет! 
   — Мы уйдем вглубь, чтобы укрепиться там. Мы появимся в самом конце, когда вы проявите себя. 
   Ты в порядке, Блад? 
   Слегка кружится голова. В порядке. 
   Естественно, что именно Манки настоял на запасном выходе. И опять он оказался прав. 
   Ну, твое желание исполнилось, сказал ей Манки, когда они шли по туннелю. Хотя бы ненадолго. Книга „Человек, который хотел стать королем” всегда была твоей любимой. 
   Хм. Я просто вспомнила, чем она закончилась. 
   Но не на этот раз, пообещал Манки. 
   Через десять или пятнадцать минут они осторожно вышли из туннеля и оказались в чаще лесов Аляски. Издалека до Блад донесся знакомый резкий треск автоматных очередей — она не слышала его с тех пор, как они занимались торговлей на Камчатке. Она обнаружила, что почти обрадовалась ему. Было в нем что–то искреннее. 
   Но Мерси была бледна. В те времена ее не было с ними, и, вероятно, она никогда не слышала звука перестрелки. 
   Блад взяла Мерси за руку. Не волнуйся, сказала она. С нами все будет в порядке. Но мы должны двигаться очень тихо. 
   Мерси кивнула и взяла за руку Смоука. Блад достала пистолет, чтобы убедиться, заряжен ли он. 
   Она знала, что впереди их ждут люди, и увидев их среди деревьев, она слегка прикоснулась к их разумам. Порой кровопускание давало ей подобное ощущение — словно она испарялась, становилась разреженной, но очень большой, заполненной туманом ощущений. Растянувшись над ожидающими людьми, она просмотрела их разгневанные, крошечные и глупые поросячьи мозги. Вот этого переполняла злоба, потому что он не умел испытывать других чувств, вот этот не был зол, но делал, что ему приказали. 
   Неожиданно она ощутила ледяной гнев. Нормалы. Она видела выпуски новостей, этих подонков в телешоу, этих пустоголовых брехунов. Посмотрите, что вы натворили. На всей планете гибнут люди только потому, что нормалы глупы и трусливы. 
   Она даст им образ, которого следует бояться. 
   Гнев придал ей сил, так что когда она вышла на прогалину, солдаты увидели вовсе не изящно сложенную женщину. Они стояли вокруг полноприводного „Кортеса” и дули пиво. Втроем. Словно охотились на оленя. 
   Их лица резко изменились, когда они увидели ее, Кали, Габриель, череп и серп, расправленные крылья налетающего ястреба. Они в панике хватались за свои винтовки, пока она спокойно стреляла каждому в голову, получая удовольствие от ощущения, как умирают их грязные маленькие мозги. Только последний сумел открыть огонь, но он промахнулся, и ее выстрел разбрызгал его кровь по корпусу машины. 
   Потом все вернулось, и она оказалась совершенно пустой, ни один из ее мускулов не мог напрячься, чтобы удержать ее. Она упала на землю и ощутила, как та задрожала. 
   — Классная стрельба, — похвалил Манки. 
   — Что это за взрыв? — спросила Мерси. 
   — Должно быть, наш храм, — ответил Манки. — Шестьдесят кило пластида. 
   — Боже мой, — задрожала Мерси. — Наши приверженцы... 
   Она разрыдалась, и ее слезы омыли их всех. 
   — Больше не следуют за нами, — сказал Манки, обняв Блад и поднимая ее. — Игра окончена. Пришло время идти вперед. 
Глава 2
   Ли громко зааплодировал вместе со всеми, когда сине–голубое свечение крошечной новой звездочки возникло над лунным горизонтом. 
   На самом деле зонд был запущен на полчаса раньше из отвратительного хобота масс–генератора, который с трудом можно было разглядеть на фоне космодрома фон Брауна на расстоянии около километра. Достаточно дешевые запуски с помощью масс–генераторов происходили без звуков и пламени. По давно установившейся традиции первая вспышка включившихся двигателей ракеты означала успешный старт. 
   По–прежнему аплодируя и улыбаясь, Кроуфорд повернулся лицом к репортерам. 
   — Я просто хотел сказать, как благодарен судьбе за то, что я здесь, — начал он, и гудение сразу стихло до легкого бормотания. — Мне дано особое право, и я бесконечно взволнован. Были те, кто говорил, что этот момент никогда не наступит, — что умирает любопытство, вынудившее человечество двигаться от континента к континенту и от планеты к планете. Вот доказательство, что они ошиблись. 
   Когда он сделал паузу, вверх взметнулось множество рук. 
   — Да уж, — сказал он, — я запланировал долгую речь, но, похоже, вы настроены решительно. — Он выбрал Роберта Танаку, одного из ведущих журналистов. — Боб? Чем могу помочь? 
   — Я просто хотел узнать, каково, сенатор, чувствовать себя реабилитированным. И как, на ваш взгляд, буду выглядеть инопланетяне? 
   — Ну, Боб, соответствуя высокому званию сенатора Земного Содружества... — черт возьми, ощущение очень приятное. 
   Он подождал, пока смешки вокруг затихнут. 
   — Но давайте посмотрим на нашу ситуацию в перспективе. Наши знания в области тахионного излучения довольно ограничены, и нам известно лишь то, что источник сигнала, обнаруженный DeepProbe, может иметь естественное происхождение. Но все равно, именно об этом я — и многие другие — мечтали долгое время. Сеть зондов DeepProbe была создана через четыре года после того, как было доказано существование тахионов. Проект Heimdal [Хеймдал (Хеймдаль, Хеймндаль) — в скандинавской мифологии мудрейший из богов, страж радужного моста Биврёст (или Бильрёст), ведущего с земли на небо, к Асгарду, крепости богов–асов. Хеймдал видит и днем, и ночью на расстоянии 100 миль. — Прим. ред.] позволит усовершенствовать систему с небольшими затратами, и уверен, что однажды — возможно, раньше, чем вы думаете, — он ответит на ваш второй вопрос. 
   — Благодарю вас, сенатор. 
   — Всегда рад. А что спросите вы, госпожа Бощ? 
   — Да, сэр, Izvestia International. Я хочу спросить, как вы ответите на недавнее заявление сенатора Токаша о том, что вы неправильно разрешаете проблему телепатов. 
   Он почувствовал, что улыбка застыла на его лице.  
   — Да, а я надеялся, что смогу еще немного поболтать о надеждах и будущем человечества до того, как мы вернемся в неандертальскую пещеру политиканства. Но если нужно вернуться, то давайте, по крайней мере, сохраним то, что мы видели сегодня, — надежду и веру в себя как в расу. Сенатор Токаш имеет свою собственную точку зрения, это несомненно. Мы с ним значительно отличаемся друг от друга — к примеру, в отношении проекта Heimdal, против которого, как многие из вас могут помнить, он выступал совсем недавно. А что касается „проблемы” телепатов — мы стараемся решать этот вопрос со всей возможной осторожностью. 
   — Многие обвиняют вас в том, что вы превращаете телепатов в граждан второго сорта. 
   — Да, с одной стороны. А с другой меня критикуют за то, что я не поймал их всех и не посадил в концлагеря. Очень просто бросать огульные и категоричные заявления. Значительно труднее иметь дело с реальностью. Правда в том, что мы вынуждены регулировать телепатов и одновременно должны уважать их права как граждан. Как было бы замечательно, если бы нам удалось избежать печальных инцидентов последних нескольких месяцев, и я молюсь, чтобы они как можно скорее прекратились. 
   — Сенатор, в отношении вашего предложения о создании специального комитета по телепатам... 
   — Да. Комитет по технологиям и правам личности — это временная затычка, но телепатия — это не технология. Это отдельная проблема, которая требует особого внимания. Я предложил создать Комитет по метасенсорному регулированию. 
   — Вы можете прокомментировать слухи о том, что сенатор Токаш уже назначен главой комитета вместо вас? 
   Ли остался горд собой — он сумел сохранить улыбку.  
   — Уверен, что президент назначит того, кто, по ее мнению, выполнит задачу наилучшим образом. Если это Токаш, то я доверяю ее суждению. 
*  *  *
   Наедине с собой он не был настолько спокоен — осколки пустого графина усеяли пол в его номере, словно снежинки. Разбивать стеклянные предметы на Луне было не так приятно, как на Земле, но относительно слабый эффект компенсировался самим мигом раскалывания, когда мельчайшие фрагменты взлетали вверх, напоминая облако пыли. Ему пришлось отступить в маленькую ванную, пока воздухоочистители не ликвидировали мелкую пыль, опасную для легких. 
   Уже очень давно он не улетал с Земли, слишком давно. Органы чувств предавали его. 
   Когда он вышел из ванной и подобрал разбросанные вещи, он почувствовал себя спокойнее. Он проверил почту и обнаружил среди новых сообщений нерадостное письмо от Тома Нгуйена. Почти наверняка Токаш получит комитет. 
   Это было несправедливо — все началось с его слушаний, ему голосу внимал весь мир. А теперь Токаш хочет забрать у него все это. 
   Но что он мог сделать? 
   Ничего — не на Луне, а он застрял здесь, как минимум, на несколько дней. К тому времени как он вернется на Землю, решение уже будет принято. 
   Он взял гантели и занялся гимнастикой, безжалостно третируя свои мускулы. Неважно, известно ли это людям, но они лучше реагируют на мужчину, который выглядит по–мужски. Пот уже начал собираться в невероятно крупные капли, когда раздался сигнал коммуникатора номера. 
   — Только звук, — приказал он. — Да? Сенатор Кроуфорд слушает. 
   Короткая пауза, и затем: 
   — Сенатор Кроуфорд? Говорит Элис Кимбрелл. 
   — Доктор Кимбрелл, рад вас слышать. Чему обязан подобной честью? 
   — Я хотела бы поговорить с вами как можно скорее. 
   Его брови поднялись. Никакой привычной трехсекундной задержки — Элис Кимбрелл была на Луне. 
   — И о чем? 
   — Об одном очень важном деле. 
   — Хорошо. Как насчет Ix Chel, [Иш Чель (Чак Чель) — богиня Луны, радуги и плодородия у майя, иногда называется также „огненной радугой”. Изначально покровительница медицины и ткачества, помощница при родах; позднее ассоциировалась с ураганами и наводнениями. — Прим. ред.] через час? 
   — Я бы предпочла что–нибудь менее людное. 
   — Уступите мне, если не возражаете. В любом случае уже почти время обеда. 
*  *  *
   Как и все на Луне, ресторан Ix Chel был невелик, но претендовал на элегантность. Он был вырыт в склоне горы и накрыт плотным куполом, благодаря которому зал заливало мягкое синеватое сияние Земли. Свет отражался водой, струящейся по одной из каменных стен. Вода на Луне была сокровищем, ее добывали из пылевых морей — останков давно погибших комет. Запасы воды в колонии составляли несколько тонн, но редко можно было увидеть больше кружки жидкости за один раз. Возможность находиться рядом с водопадом казалась чудом, и Кроуфорд мысленно поднял бокал за предприимчивость владельца ресторана, который пристроил свое заведение к одному из перегонных узлов по переработке воды. 
   Ресторан был заполнен полностью, когда Элис Кимбрелл вошла в зал, но она сразу же обнаружила Кроуфорда. Он с восхищением смотрел на нее, пока она приближалась. Ему понравились взгляд ее глаз и манера носить строгий серый костюм, похожий на униформу. 
   — Доктор Кимбрелл, — сказал он, протягивая руку. Она сухо пожала ее. 
   — Сенатор. 
   — Прошу вас, садитесь. — Когда она села, он одарил ее улыбкой. — Какое совпадение, что мы оба оказались на Луне в одно время. Вы видели запуск зонда Heimdal? Я бы смог обеспечить вам место в переднем ряду. 
   — Я прилетела, чтобы повидать вас. 
   Его бровь поднялась. 
   — Я польщен. Для частных лиц прогулка дороговата. 
   Она признала его правоту легким кивком.  
   — Я узнала, что вы здесь. 
   — Через шесть дней я буду в Женеве. Или вы могли бы позвонить мне. 
   — Вопрос слишком важен, чтобы ждать — или доверять обычной связи. 
   — Вот как. 
   — Да. И я по–прежнему предпочла бы, чтобы мы разговаривали бы в менее людном месте. 
   Его улыбка стала еще шире.  
   — Мой отец часто говорил, что на тыквенном поле соседа не следует наклоняться, чтобы завязать шнурок.  
   — Что это значит? 
   — Ну, тыква — это такой большой... 
   — Я знаю, что такое тыква. Я спрашиваю, на что вы намекаете? 
   Он лениво потыкал вилкой в жареный картофель. 
   — Сколько журналистов вы видите в настоящий момент? 
   Она огляделась вокруг. 
   — Ни одного. 
   — Здесь двое, по крайней мере. Если я хочу встретиться с женщиной, которая перевернула весь мир вверх тормашками, я сделаю это в том месте, где все смогут нас видеть. Если вы придете в мой номер, то они могут задаться вопросом — а какими тайнами мы обмениваемся. И, что еще хуже, они могут подумать, что мы вступили в клуб семьянинов в отставке. Вы хотите, чтобы это появилось в газетах? 
   Официантка, маленькая женщина с почти белыми волосами и сильным австрийским акцентом выбрала именно этот момент, чтобы подойти к их столику. 
   — Что–нибудь выпить? 
   — Скотч. Laphroaig. 
   — Принесите мой Evan Williams. 
   Бровь Элис поднялась. 
   — Они хранят бутылку для меня. Знаете, я ведь герой этой колонии. 
   — Да, но поправьте меня, если я ошибаюсь. Разве Evan Williams не очень дешевый и отвратительный по вкусу бурбон? 
   — Дешевый — да, отвратительный — да. Но старейшая винокурня в Северной Америке, а это кое–что значит. Если ближе к вопросу — он напоминает мне, откуда я родом и кто я есть. А Laphroaig — это дорогой и вкусный виски. 
   — Он напоминает мне, кто я есть, — ответила Элис. 
   Принесли бокалы.  
   — Остается узнать, откуда вы родом, — сказал Ли, они чокнулись и выпили оба. 
   — Полезная штука, — отметил он. — От нее и в лунной почве что–нибудь выросло. — Он заинтересованно наклонил голову. — Так о чем мы должны поговорить, доктор? 
   — Нас могут услышать? Журналисты? 
   Он пожал плечами. 
   — Подслушивание запрещено законом. Мне следует знать, я ведь вхожу в Комитет по технологиям и частной жизни. — Он наклонился вперед. — Вы должны чувствовать себя реабилитированной. Последние из ваших критиков окончательно умокли, верно? Теперь, когда столько опытов подтвердило результаты исследования, которое вы опубликовали. 
   Пораженная, она уставилась на него. 
   — Реабилитированной? Как я могу чувствовать себя реабилитированной после гибели более десяти тысяч человек? После резни в среду в китайской Шаньси? Бомбежек в Юте? Восстания в Чикаго — линчевания в Армстронге? 
   — Хорошо, — он постарался сгладить впечатление. — Я понял. Доктор Кимбрелл, вы должны знать, что любое новое открытие имеет свою цену. Эти результаты были бы опубликованы — с вашей помощью или без нее. 
   — Я понимаю это, сенатор. Но очень простой факт заключается в том, что это была я. 
   Она сделала довольно большой глоток из бокала. 
   — Вас вываляли в грязи за эту публикацию. А теперь, когда дело сделано, вы сами вываливаете себя в грязи. 
   — Нет. Просто осознаю свою ответственность. 
   — И это привело вас ко мне? Я не могу вообразить, что вы совершили перелет на Луну, чтобы воспользоваться моим талантом психотерапевта. 
   Эта фраза заставила ее слегка улыбнуться. 
   — Нет. Я прилетела увидеть вас, потому что хочу принять участие. Участие в решении проблемы. 
   — А вы думаете, что я и есть решение? Это очень лестно, доктор. Но вы не думали так раньше, когда я приглашал вас стать консультантом. Что изменилось? 
   — Я внимательно следила за слушаниями, как вы могли бы ожидать. 
   — Еще виски? 
   Она мгновение поколебалась, бессмысленно глядя на пустой бокал. 
   — Да. 
   — Простите, что вы говорили? 
   — Я думаю, что вы старались проводить слушания в как можно более благоразумном стиле, но они только ухудшили ситуацию. 
   Он нахмурился. 
   — Но вы, без сомнений, видите, что они необходимы, доктор Кимбрелл? К несчастью, телепатия — слишком мощный инструмент — и оружие, — чтобы не заниматься его регулированием. Из–за чего, как вы думаете, начались все эти убийства? Люди напуганы, они боятся, что кто–то рядом с ними прочтет их мысли. 
   — Они ревнивы. 
   — И это тоже. Людское сообщество структурировано в соответствии с тайнами, с ограниченным доступом к информации. Успех всегда означал возможность уверенно плавать в этом мире, угадывать невысказанное, создавать видимость. А теперь мы узнаем, что есть люди, которые обладают врожденной способностью с легкостью проникать внутрь. Вы захотите сыграть в покер с телепатом? Или обменяться ценными бумагами с кем–то, кто способен получить инсайдерскую информацию [Информация из служебных, закрытых источников. — Прим. ред.], просто оказавшись в одном помещении с нужным человеком? Это не столько вопрос регулирования телепатов, как вопрос уверенности в том, что существующие законы, охраняющие конфиденциальность частной жизни, не будут нарушены телепатами. 
   — Но, однако, вы занимаетесь регулированием телепатов — телепатов, которые не могут быть юристами, биржевыми брокерами, или членами олимпийской сборной по фехтованию... 
   — Тому есть масса прецедентов. Когда изобрели „жучки”–радары, их использование ограничили подробнейшими инструкциями. 
   — Но они — люди, а не подслушивающие устройства. 
   — Боюсь, они — и то, и другое, что и делает контроль за ними более чем необходимым. Люди не прекратят убивать телепатов — и тех, кого они считают телепатами, — пока они ощущают угрозу с их стороны. Это не прекратится без жесткого регулирования. 
   Она кивнула. 
   — Знаю. Но согласитесь, что на данный момент слушания лишь ухудшают ситуацию — ваши ежедневные отчеты рассказывают о потенциальных бедах, о которых большинство людей даже не задумывались. Установление правил и норм для этих случаев теряет всякий смысл... 
   — ...потому что мы по–прежнему не обладаем способом узнать, кто такие телепаты. Очень точно. И мы расстраиваем людей все больше и больше, не давая им никакой, даже призрачной, надежды. Но что еще можно сделать? 
   Она несколько мгновений сидела молча и сделала большой глоток новой порции скотча. 
   Он наклонился вперед и спросил: 
   — Вы знаете, что мы можем сделать, верно? 
   Она пристально смотрела на поверхность стола. 
   — Я потеряю свою работу, — сказала она очень просто. — Я никогда не смогу работать в науке, если сделаю это. Мне нужны гарантии. 
   — У вас они будут. Хотите работу — она есть у вас. Деньги. 
   Неожиданно она показалась ему очень юной и уязвимой. 
   — У меня есть средства, сенатор, — как, по–вашему, я попала на Луну? Это не главная проблема. Я хочу знать, что проблема телепатов будет решаться правильно. Я не хочу отдать в плохие руки очередное заряженное ружье. Я... 
   — Вы пришли ко мне, потому что решили, что я поступлю правильно. 
   Она кивнула. 
   — Статья только что пришла ко мне. В ней говорится о последовательности генов... 
   — Ген телепатии? 
   — Все не так просто. Никто не обнаружил ген, который мог бы управлять телепатическими способностями. Похоже, что они подобны разуму — способность мыслить проявляется во многих генах. Но автор статьи нашел метку. 
   — Вот как? Что вы имеете в виду? 
   — Большинство сейчас принимает как постулат то, что телепатические способности представляют собой либо недавнюю глобальную мутацию, либо результат отдельной мутации, которая лишь недавно попала в наш генофонд. К примеру, одна из народностей в гористой части Новой Гвинеи могла обладать телепатами, но поскольку она была изолирована от остального мира до относительно недавнего времени, ее гены не распространились по всей планете. 
   — Я понял мысль. Это многое объяснило бы. 
   — Да, объяснило бы. К несчастью, как оказалось, это неверно. Митохондриальные ДНК, или мтДНК, пятидесяти обследованных телепатов были проанализированы и сопоставлены с данными их семей и другими генетическими тестами на связность. Уверена, вам известно, что митохондриальная ДНК передается только по материнской линии — ДНК отца не оказывает на нее влияния, кроме как путем чрезвычайно медленных случайных мутаций, а частота таких мутаций хорошо известна. Брат и сестра теоретически могут обладать идентичными мтДНК, у двоюродных братьев — слегка различающимися цепочками, и так далее. Ранее существовали проблемы с частотой мутаций, но они преодолеваются поправкой, вносимой калибровкой Васкера...  
   — Да, я знаю все это. Итак, анализ показал, что у этих телепатов нет общей наследственности? 
   — Совсем наоборот. Более чем половина обследованных телепатов имела мтДНК, которые совпадали практически идеально. Слишком идеально. Другие генетические данные — и архивы — показывают, что испытуемые не имеют общих предков за то время, пока функционируют архивы. 
   Он пожал плечами.  
   — Качественные архивные данные о большей части человечества ведутся не более сотни лет. Я не вижу проблемы. 
   — Проблема в том, что мутации, которая характерна для них всех, меньше ста лет. 
   С застывшим взглядом он замер, его сердце сделало не меньше десяти ударов, пока он пришел в себя. 
   — Дьявол! — с трудом произнес он и оглянулся по сторонам. — Ладно, вы были правы, а я ошибался. К черту прессу, давайте уберемся отсюда. 
   — По–моему, вы сказали, что журналисты не подслушивают? 
   — Почти не сомневаюсь. Как и кто–нибудь еще — я прихожу сюда, потому что здесь используется случайным образом модулированный интерференционный сигнал, который забивает большинство подслушивающих устройств. Но есть древнее искусство „чтения по губам”... Пошли. Мы закончим разговор в моем номере, про который я наверняка знаю, что он безопасен. 
*  *  *
   Поезд прибыл, сопровождаемый легкой вибрацией, но беззвучно — давление в тоннеле, по которому он двигался, было равно давлению на поверхности Луны. Когда двери вагона коснулись уплотнений у входных шлюзов, Ли ввел в одно из частных купе свой личный код. Оказавшись в купе, он подтвердил оплату поездки с помощью биометрического сканнера сетчатки глаза. 
   — Так–то лучше, — сказал он, когда поезд плавно начал двигаться. — К делу. Кто еще знает об этом? 
   — Я не уверена. Автор статьи, конечно же, и любой, кому он рассказал. Из вашей реакции следует, что вы понимаете возможные последствия. 
   — Еще бы. Наши друзья–телепаты были созданы искусственно. Вопрос в том — кем? Прежними Соединенными Штатами? Именно там появилось большинство из них. 
   — Лишь потому, что изначальное тестирование проводилось именно там. А теперь у нас неплохое распределение по всему миру. 
   — Возможно, в этом нет никакого смысла — они могли сформировать сложную шпионскую сеть или что–то в этом роде. Или они связаны с корпорациями. Или... — Он почувствовал, что у него вспотели волосы на затылке. — Мне нужно время, чтобы обдумать все это. 
   — Куда мы едем? 
   — Хм? В мой номер неподалеку от станции Малибу. Где–то минутах в десяти отсюда. 
   — Я думала, что здесь все очень близко друг к другу. 
   — Раньше никогда не были на Луне? Гриссом — добывающая колония, поэтому здания выстроены вдоль одной линии, ведущей к водным пластам в Малибу. После разгерметизации старого купола никто не хочет находиться в одной корзине с остальными яйцами. 
   — Мне следовало догадаться, что вы будете особенно осторожны, — сказала Элис. 
   Он качнул головой, мрачно признав ее правоту. 
   — За одну жизнь я повидал достаточно людей, умирающих от взрывной декомпрессии, спасибо. И был слишком близок к этому сам. 
   — Вы поэтому покинули колонию? 
   — В том числе. 
   — Ваша жена погибла тогда. 
   — Без обид, доктор Кимбрелл, но это несколько личная тема для меня. 
   — Конечно. Простите. 
   Они продолжили поездку в молчании. 
   — Я рад, что вы рассказали мне все это, — сказал он наконец, положив на ее руку свою. — Вы поступили правильно. 
   — Надеюсь, что так. 
   Она не убрала руки. 
   Поезд начал останавливаться, и вдруг неожиданно дверь в их купе распахнулась. 
   — Простите, — сказал Ли мужчине, который появился у входа. — Это частное купе, и как вы можете видеть... 
   И тут его осенило. Дверь не должна была открыться. Он вскочил с места, когда мужчина быстро шагнул в купе, держа в руке девятимиллиметровый пистолет, нацеленный прямо в сердце Кроуфорда. 
   — Сядьте, сенатор, — сказал мужчина тихо. 
Глава 3
   — Не наставляй на меня это, сынок, — сказал Ли. — Да и ни на что–нибудь еще. Ты понимаешь, что произойдет, если ты пробьешь стенку купе? 
   Юноша торжественно кивнул. Слегка округлое лицо, тоненькие усики, иссиня–черные волосы. Легкий акцент — из Восточной Европы? 
   — Да, — ответил он, — поезд остановится, аварийные переборки запечатают тоннель, чтобы внутрь можно было накачать воздух. У меня возникнут сложности, но я справлюсь с ними. По вашему мнению, я полагал, что купе взорвется или что–то в этом роде? 
   — Что ты хочешь от меня, сынок? 
   — Неважно, знаете ли вы об этом или нет, сенатор, — важно лишь, будете ли вы делать то, что я скажу. Прямо сейчас мы должны изменить место назначения, но сделать это придется вам. Если нет, я застрелю доктора Кимбрелл, а если вы не передумаете, я застрелю и вас. 
   — А почему ты не можешь сделать это сам? Ты ввел мой личный код, так что... — И тут он догадался. Он наклонился к биометрическому сканеру. — Хорошо. Поезд, личный код Кроуфорда... 
   — Стоп, — резко оборвал его юноша, подскочив к Ли и приставив дуло пистолета к его голове. — Не делайте этого. 
   — Я делаю то, что ты мне сказал. 
   — Нет, неправда, вы собираетесь распорядиться об аварийной остановке. Если вы сделаете это, я вас застрелю. 
   — Ты в любом случае убьешь нас! — резко ответил Ли. — Вот почему ты хотел, чтобы я изменил место назначения, — это будет записано. — Он сделал паузу, а затем спросил: — Почему я, сынок? Я ведь лишь пытался помочь вашим. 
   Юноша снисходительно улыбнулся. 
   — Да, конечно, пытались. Измените место назначения. 
   — На что? 
   — Не очень далеко. Станция Малибу. А теперь, когда вы знаете, кто я, не пытайтесь обмануть меня. 
   Ли ввел название и задумчиво оглядел юношу. 
   — На что это похоже? — спросил он. — Ты можешь слышать все мои мысли? Можешь ли ты ощущать мои эмоции? Что ты почувствуешь, когда будешь убивать нас? 
   Лицо молодого человека резко изменилось против его воли. 
   — Заткнись, — заявил он. 
   — Видишь, ты собираешься убить нас, но хочешь сделать вид, что произошел несчастный случай, верно? Значит, ты не террорист. 
   — Он был в ресторане, — сказала Элис. — В другом конце зала. 
   Ли кивнул. 
   — Он следовал за мной несколько месяцев. Я думал, что он журналист. 
   — Значит, ты „подслушал” наш разговор, — догадалась Элис. — Ты знаешь о генетической метке. 
   — Да. 
   — Тогда ты должен знать, что эти сведения невозможно долго скрывать. 
   — О, как раз возможно, доктор Кимбрелл. Люди, на которых я работаю, могут и сделают это. Я уже узнал от вас, кто автор статьи. Они разберутся с ним, и статья тихо исчезнет. 
   — Чушь. Даже если вы преуспеете, кто–нибудь другой может получить те же результаты в любой момент. 
   — Да, — сказал Ли, кивая в задумчивости. — Думаю, я знаю, кто. Я прав? 
   — Простите, сенатор. В молоко. 
   — Уверен, сынок. Уверен, что я ошибся. Ты можешь читать мои мысли, так что знаешь, насколько ты был убедителен для меня. 
   — Я знаю, что вы блефуете, — но на его лице было написано сильное раздражение. Он сел у противоположной стены, пистолет был по–прежнему нацелен на Ли. — Я знаю, что вы надеетесь бежать, выведя меня из равновесия. Но вот мы и приехали. 
   Двери открылись. 
   — Выходите. 
   Когда они вышли из вагона, Ли с надеждой оглянулся, но мужчина и женщина, ожидавшие их, совсем не походили на шахтеров — они напоминали викингов. Ли сразу же прозвал их Гансом и Гретой. 
   Захвативший их — один из новоприбывших назвал его Петром — поговорил с ними на языке, которого Ли не знал, а затем повел их по коридору к одному из промышленных шлюзов. 
   — Ты собираешься выбросить нас в вакуум? — спросил Ли. — Эй, разве это не выглядит подозрительно? „Сенатор и известный ученый отправились на прогулку по поверхности Луны без скафандров”. Весьма правдоподобный заголовок. Нас быстро хватятся, а тебя найдут еще быстрее. 
   — Я заслужил большего уважения, — ответил Петр. — Вот почему вы вдвоем отправились гулять. Печальный случай, конечно, но вы, сенатор, никогда не славились предусмотрительностью. А в журнале будет зафиксировано, что вы зарезервировали их сегодня рано утром. 
   Он подошел к двум ярко–желтым спортивным скафандрам, которые Ганс вытащил из шкафчика поблизости. 
   — Не будете ли вы столь любезны надеть их? 
   Ли гневно сжал губы и начал расстегивать рубашку. Покраснев, Элис сделала то же самое. Когда она осталась в одном белье, Ганс присвистнул от восхищения. 
   Она дала ему сильную пощечину. Он не ожидал удара, покраснел и нахмурился. Ли напрягся, но пистолет Петра не отклонился в сторону. 
   — Достаточно — спокойно сказал Петр. 
   Ворча, Ганс начал натягивать свой собственный шахтерский скафандр, намного тяжелее их легких костюмов для скалолазания. Надевая шлем, Элис улыбнулась Ли триумфальной улыбкой. Он ответил тем же, давая понять, что понял ее замысел. 
   — Наденьте шлем, сенатор, — сказал Петр. 
   — А в чем дело? — спросил Ли. — Разве ты не с нами? Кишка тонка послушать, как мы будем умирать? Или ты все равно услышишь нас? — Он шагнул навстречу дулу пистолета. — Посмотри на меня, мальчик. Посмотри мне в глаза. 
   Петру было трудно справиться с этим. 
   — Ты скажешь мне, почему я и доктор Кимбрелл должны умереть. Мы заслужили это. И пока ты здесь, не расскажешь, в какой лаборатории тебя изготовили? Кто создал тебя? Просто чтобы удовлетворить мое любопытство. 
   Глаза юноши засверкали от гнева. 
   — Я был рожден от мужчины и женщины, как и вы, сенатор. Я не лучше вас представляю, почему я могу делать все это, и я не просил об этом. А что до остального — я не чувствую себя обязанным объяснять вам что–либо. Всего хорошего. 
   Обращаясь к Гансу, он сказал: 
   — Мы подождем тебя здесь. 
   Великан кивнул, и, как только с облачением в скафандры было покончено, повел их к шлюзу. 
   Через него они попали в царство ночи. Небо казалось залитым чернилами с разбрызганными точками сахарной пудры, и полумесяц Земли висел на юге, словно голубой рог. Не было видно ни отблесков солнца, ни свидетельств того, что оно может появиться. За миллиард лет тонны жидкости упали на Луну, создавая недолговечные океаны льда, но они сохранились только в тех местах, до которых не смогло добраться солнце. 
   И этот лед находился здесь, прямо под его ногами — вода, кислород, водород для термоядерных двигателей. Мелкая пыль в реголите на северном полюсе Луны. 
   Ганс резко махнул фонариком и указал на край кратера, находящийся примерно в миле отсюда. Его можно было различить благодаря сиянию колонии Гриссом. 
   И в молчании они пошли вперед. Конечно же, связь была отключена. Ганс с оружием держался сзади. 
   Земля двигалась вдоль горизонта, словно плуг Господа. Очень скоро они начали подниматься все выше и выше. Ли предположил, что им суждено упасть откуда–то. 
   У вершины склон становился почти отвесным — видимо, это последствия какого–то недавнего с геологической точки зрения лунотрясения. На осыпи виднелась тропа, и они пошли по ней. 
   Фонарь Ганса иногда освещал шлем Элис, и Ли мог видеть ее лицо. На нем не было испуга — а только решимость, и он почувствовал, что начинает восхищаться ею. 
   Они добрались до гребня кратера, который неровной линией шел вокруг шахт. На юге поднимались зубчатые силуэты гор, словно вырезанные бритвой из звездного полотна каким–то обезумевшим божеством. На севере громоздились мрачные хребты, и лишь вершина одинокого пика сверкала в сиянии невидимого солнца, создавая ощущение, будто на низкой орбите вокруг Луны вращается целый остров. Линия между тьмой и светом на Луне никогда не расплывалась. Где Ганс закончит свое дело? Он разобьет стекла их скафандров чем–то твердым, или просто заставит их подняться так высоко, чтобы падение наверняка убило их? 
   Он посмотрел вниз — до поверхности было около двух сотен футов. 
   „Не думай об этом”. 
   Он не думал. Он прыгнул. 
   Во время полета он прикинул числа. На Земле ускорение примерно тридцать два фута в секунду в квадрате. Умножьте это число на массу, и вы получите, с какой силой вы ударитесь о поверхность. Он падал с ускорением, примерно в шесть раз меньше — словно прыгнул с высоты всего в пятьдесят футов. Вероятно, вместе с костюмом его масса составляла двести фунтов. Здесь он весил меньше, но масса оставалась прежней... 
   Он ударился о поверхность, согнул ноги и покатился, как при прыжке с парашютом. Ощущения были примерно такими же — только его скелет стал на двадцать лет старше с тех времен, когда он последний раз прыгал с парашютом. Его шлем ударился о камень, раздался тихий звон — словно кто–то сильно ударил по бутылке с шампанским. 
   Но стекло не разбилось. 
   Сверху упал фонарик, ударился о поверхность, покачался, создавая неровный конус из пыли, поднявшейся при падении Кроуфорда, — то высокий, то пониже. Наконец луч остановился, освещая валун, словно тот являлся произведением искусства или каким–то образцом чистой породы. 
   Ругаясь, Кроуфорд пошел к нему. 
   Поднял. Держа фонарик подальше от себя, он покрутил им, освещая все вокруг. На Луне свет не рассеивается, поэтому он мог видеть только то место, на которое падал луч. Он сделал луч пошире. 
   Свет упал на Элис, которая медленно вставала, — кажется, ошеломленная. Затем на Ганса, скорчившегося на поверхности, одна из его ног была изогнута намного сильнее, чем раньше. 
   Что–то в руке Ганса испустило красноватую искорку, и Элис смешно откинулась назад. И тут же новая искорка, уже обращенная к нему. 
   Скорее всего, Ганс находился футах в десяти от него. Ли выключил фонарик, дождался нескольких новых искорок из пистолета и прыгнул. Удар после падения и сломанная нога сделали Ганса слабым, как котенок. Ли отнял у него пистолет и застрелил. 
   Чертов придурок. В шахтерском скафандре его масса была не меньше четырех сотен фунтов, и он сиганул следом за Ли. Людям всегда кажется, что в условиях низкой гравитации они превращаются в суперменов. 
   Элис боролась, пытаясь заделать дырку в своем скафандре. Ганс попал ей в руку. Когда Ли подошел, ее движения становились все более замедленными. В свете фонарика он мог хорошо видеть ее лицо — она же совершенно не видела его. Возможно, она даже не знала, что это он. 
   Он помедлил, раздумывая. У нее из носа пошла кровь. Она выглядела отчаявшейся, рассерженной и очень юной. 
   И она знала нечто такое, что ей не следовало знать. Он поколебался еще мгновение, и ее глаза закатились. 
   Вздохнув, он наклонился и заделал до конца отверстие в ее скафандре, а потом вернулся к Гансу, чтобы забрать у того баллон с воздухом. К своему удивлению, он обнаружил, что Ганс еще жив, — большим пальцем тот закрыл дыру в скафандре, а вытекшая кровь застыла вокруг нее, создав подобие резиновой прокладки. Ганс яростно уставился на фонарик, его губы зашевелились, — либо изрыгая проклятия, либо умоляя о пощаде. 
   Ли отстегнул баллоны и раскрыл скафандр. Он отвернулся, предпочитая не видеть, что произойдет с Гансом. 
   После этого он двигался как будто во сне — как и в прошлый раз, когда треснул купол. 
   Он шел пешком, пока не обнаружил один из громадных карьерных тракторов, доехал на нем до шлюза, где должны были находиться Петр и Грета, и с помощью плазменной горелки трактора проделал дыру в стене. Из отверстия вырвался поток воздуха, и когда он достаточно замедлился, Кроуфорд зашел внутрь, нашел Грету, пытающуюся надеть скафандр, и застрелил ее. 
   Из глаз и рта Петра сочилась кровь, но Ли затащил его в шлюз и восстановил нормальное давление. Телепат сидел, смахивая красноватые слезы, дрожа всем телом. 
   — А теперь, — сказал Ли через систему громкой связи на скафандре — мы немного поболтаем. И если ты дашь ответ, который мне не понравится, дверь шлюза откроется. Усек? 
   Телепат кивнул, и они начали разговаривать. И довольно быстро Ли получил ответ, который ему не понравился. 
*  *  *
   — Спасибо за то, что спасли мне жизнь, — сказала Элис Кимбрелл. Ее лицо было покрыто красноватой сеткой из лопнувших сосудиков, но она сумела слегка улыбнуться. 
   — Это результат общий усилий, — сказал он. — Когда вы доказали мне, что этот гигант не телепат — или очень слабый телепат — я понял, что у нас есть шанс. Вы достаточно быстро догадались, что я собираюсь делать, и прыгнули за мной. 
   — Я подумала, что если не прыгну, то он вначале убьет меня, а потом спустится к вам и, возможно, поаккуратнее. 
   — Вероятно, вы правы, — он вытащил из–за спины букет цветов и положил его рядом с кроватью. Ее глаза расширились. 
   — Я даже не буду пытаться угадать, сколько денег вы заплатили за цветы на Луне. 
   — Не так уж и много. Я хотел бы узнать, не сможете ли вы сказать мне кое–что. 
   — Конечно. 
   — Я по–прежнему не знаю, почему вы пришли ко мне. Почему бы вам не рассказать все сенатору Токашу или кому–то еще? 
   Она закрыла глаза. 
   — Полагаю, мне следует покаяться. Еще в детстве я безумно влюбилась в вас. Герой колонии Гриссом. Возможно, часть меня все еще нуждается в таком герое. Вы не разочаровали меня. 
   — Это самая приятная вещь из всех, которую мне сказали за долгие годы, — он сделал паузу. — Я чертовски не люблю получать выгоду от своего статуса героя, доктор Кимбрелл, мне было бы приятно увидеться с вами вновь. Без всяких киллеров, тайн и прочего. 
   — Думаю, это можно будет устроить, — сказала она, пристально глядя на него. 
*  *  *
   Вернувшись в номер, Ли включил коммуникатор и набрал номер. Через несколько мгновений на экране появился разгневанный сенатор Владимир Токаш. Его волосы были в беспорядке, и, кажется, он был в халате. 
   — Кроуфорд? — спросил он. — Что заставило вас позвонить мне в такой час? 
   Ли улыбнулся. 
   — Не стоит так говорить с вашим лучшим другом, Влад. 
   Глаза сенатора чуть не выпрыгнули из орбит. 
   — О чем, черт побери, вы говорите? Если насчет комитета... 
   — О, будьте спокойны, Влад, это насчет комитета. О том, почему вы собираетесь снять свою кандидатуру. Видите ли, я только что немного пообщался с одним из ваших приятелей — родственной душой, как вы сказали бы, — и он рассказал мне о вас много интересного. 
   — Не имею ни малейшего представления, о чем это вы говорите. 
   — Влад, сигнал на вашем конце кодируется? Потому что у меня есть серьезные новости. 
   Токаш кивнул. 
   — Хорошо. Знаете, я нашел способ выявить телепатов. Оказалось, существует генетическая метка. Теперь все становится интереснее, не так ли? Я собираюсь объявить об этом завтра. Есть два способа разыграть это — и в соответствии с обоими первыми будут протестированы сенаторы. Но какое освещение получат эти тесты — вот в чем разница. 
   Токаш сжал губы. 
   — Понимаю. 
   — Вы со мной или против меня, Влад? Вы пытались играть против, и в результате трое мертвы. А ведь мы с вами могли бы стать приятелями. Сколько наших коллег телепаты, как вы полагаете? Вероятно, их притягивает политика — в конце концов, добрая половина успеха в политике заключается в знании того, что думают другие. Лично я полагаю, что было бы неплохо иметь в Сенате возможность представить точку зрения телепатов — единственную и единую — но боюсь, избиратели не разделят моей убежденности. Однако то, чего избиратели не знаю, не оскорбляет их чувств, верно? Итак. Вы со мной или против меня, Влад? 
   Токаш обхватил руками голову, а затем устало посмотрел вверх. 
   — С вами, сенатор Кроуфорд. 
   — Зовите меня Ли. Первое, что я хочу получить утром, — список известных вам телепатов, в особенности тех, кто работает на вас. Теперь они будут работать на меня. 
   — Хорошо. 
   — Еще одно, на случай, если вы по–прежнему думаете о каких–нибудь фокусах. Вам известно, что вы — продукт генной инженерии? 
   — Что?! 
   — Анализ генов доказал это со всей очевидностью. Думаю, лучше всего не разглашать эту информацию, верно? 
   — Боже мой, конечно. 
   — Вот видите? Мы думаем одинаково. Полагаю, вместе мы сможем скрыть этот факт. Кроме того, мы можем выявить телепатов. Как мы сделаем это — вопрос глобальной системы безопасности, и контролировать этот процесс лучше всего Комитету по метасенсорному регулированию. Поскольку вы не хотите быть его главой, я, конечно же, предложу вам место моей „правой руки”. — Он мрачно усмехнулся. — Правильно, то, где я могу за вами присматривать. 
   И отдохните немного, Влад — вы ужасно выглядите. 
Глава 4
Publisher Weekly, 6 февраля 2117 года 
   Во время слушаний в Сенате сегодня представитель издательства Random House, Inc. заявил, что литературный агент–телепат может причинить „неисчислимый ущерб” издательской индустрии в целом. Издательство настаивает на немедленном генетическом тестировании всех лицензированных и добровольных агентов при условии серьезного наказания отказавшихся. Глава Комитета по метасенсорному регулированию, сенатор Ли Кроуфорд сказал: „Последствия очевидны, и мы благодарим всех участников за тщательный и продуманный анализ ситуации. Этот вопрос нужно решать, вооружившись знанием и благоразумием, но надеюсь, не раньше окончания переговоров об издании моей биографии”. Позднее сенатор объяснил, что последняя фраза была „всего лишь шуткой”. 
The Boston Globe, 21 мая 2117 года 
   Трайяна Нисом из города Перт, Австралия, сегодня выступила с обвинением против ее дантиста Грэхема Маккейя, доктора–стоматолога, за нарушение конфиденциальности частной жизни. Маккей — недавно выявленный телепат — с негодованием отверг обвинение в том, что он „воспользовался мыслями Нисом”, когда истец находилась под общим наркозом для чистки зубного канала. 
Weekly World News, 15 июня 2117 года 
В постели они были не одни! 
   Дамы, будьте осторожны! Девушка из Манчестера, Великобритания, (по ее просьбе мы не называем ее имени) недавно в руках — и именно „в руках” — телепатов испытала то, что может оказаться ужаснейшей „первой ночью” в истории. 
   Образцовая студентка и девственница, Джорджи (имя вымышленное) праздновала в ночном баре свой двадцать первый день рождения вместе с друзьями. Заметив, что она привлекла внимание красивого молодого человека, ее подруги настойчиво советовали ей прекратить затянувшееся воздержание. Приободренная крепким напитком, девушка уступила настойчивому давлению и в конце ночи оказалась в квартире молодого человека. Казалось, все шло хорошо, пока — в самый деликатный момент — она не услышала похотливые возгласы, стоны и даже аплодисменты, донесшиеся из соседней комнаты. Заглянув в дверь спальни, она увидела пятерых мужчин и женщин, которые при виде ее вновь зааплодировали. К своему ужасу она осознала, что они — и молодой человек, с которым она была, — являлись телепатами и только что приняли участие в ее сексуальном посвящении, наблюдая и ощущая все самые интимные и красочные подробности. Она оказалась жертвой группового телепатического изнасилования! 
*  *  *
   Ли откинулся в неудобном кресле и продолжил смотреть на монитор. Дипесо только что начал свой монолог, усевшись на антикварном диване и вращая в руке бокал с мартини. 
   — ...и он говорит, как телепат накормит собаку? А я ответил: очень сытно, если только заранее измельчить его как следует. 
   Аудитория взвыла, и он вяло глотнул мартини. Все эти остроты были из разряда „какая ужасная шутка”. 
   — О, давайте дальше, — сказал Дипесо, выкатывая глаза на публику. — Моя бывшая жена была из телепатов — когда я хотел секса, она одаривала меня головной болью. 
   Итак, сегодня мы приготовили для вас великолепное зрелище. У нас будет Анна Кек, которая расскажет о съемках своего недавнего фильма, „Путешественник из Арканзаса”. Кьён Пинг собирается сыграть вам свой хит „Зооморфий”, а баскетбольная звезда Джоэл Трэнсом поведает нам о вколачивании гвоздей в корзину [„Гвоздь” в баскетболе — бросок, когда мяч с силой укладывается сверху в кольцо. — Прим. ред.] и сексе — не слишком ли это? — на Луне. 
   — Но в начале мы побеседуем с сенатором Ли Кроуфордом, героем колонии Гриссом и главой Комитета по метасенсорному регулированию. — Он сделал паузу и снова поднял свой бокал с мартини, задумчиво приподняв голову. — Знаете, говорят, что сенатор еще не разу не встречался с цензурой, которая не пришлась бы ему по вкусу — но мы спросим его об этом через минутку, после пары объявлений по местным... 
   — Сенатор, через три минуты вы будете в эфире, — сообщила яркая девушка в форме посыльного. 
   — Буду, — ответил Ли, застегивая воротничок. 
*  *  *
   Кресла на сцене тоже были неудобными, и Ли пришлось подавить внезапное желание протянуть руку и дернуть Дипесо за длинный нос — или, что лучше, стукнуть его по носу. Вместо этого он улыбнулся и протянул руку. 
   — Привет, сенатор. Последнее время вы все время в новостях. Позвольте мне начать с вопроса, который, несомненно, мучает всех нас. Раз вы и ваш комитет контролирует судьбы сотен людей — и зная, как тщательно вы в Женеве относитесь к возможным злоупотреблениям властью, — вопрос таков: каково заниматься любовью с телепатом? 
   — Ну, — медленно проговорил Ли, — лично я не смогу прокомментировать, но мои эксперты рассказывали, что секс с телепатом чертовски похож на ощущения от интервью вам. 
   — Но все–таки, сенатор, — какие–то космические впечатления? 
   — Не совсем. Больше похоже на ситуацию, когда ты делаешь всю работу, а другой получает удовольствие за двоих. 
   — Что же, это образ! — резюмировал Дипесо. — И не самый приятный для нашей аудитории. Ладно, теперь серьезно. Как вообще дела в вашей метасенсорной штуковине? 
   — Очень хорошо — теперь, когда мы можем выявлять телепатов... 
   — Хотя и не всех. 
   — Нет, но почти 70 процентов можно распознать с помощью медицинского экспресс–тестирования. Это значительное число, к тому же достаточно высокий процент телепатов приходит к нам добровольно. 
   Дипесо надел свою „серьезную маску”. 
   — Что ж, это классно, верно? Но не признаете ли вы тем самым, что не можете защитить нас от остальных 30 процентов? 
   Ли потер руки. 
   — На самом деле, если не возражаете, я бы хотел представить нескольких людей, от которых я вас „защищаю”. 
   На лице Дипесо проскользнул отблеск разочарования, но он сразу же сумел прикрыть его выражением „вот как?”. 
   — Что ж, уверен, если они с вами, то нам не о чем беспокоиться. Приведите их. Но, ребята, повторяйте за мной... — Он начал тереть виски и повторять: — Думай о чистом... Думай о чистом... Никаких мыслей об Анне Кек... 
   Аудитория засмеялась и начала тереть виски, и тут на сцену вышли пять телепатов. Но стоило публике увидеть двух первых из них, как в студии воцарилась тишина. 
   Первым пришел в себя Дипесо. 
   — Анна, радость моя, вы немного поспешили. Ваше выступление... 
   — Прямо сейчас, дорогой, — ответила Анна. Достигнув зрелого возраста, Анна сумела сохранить ту же грацию и спокойную чувственность, которые сначала влюбили в нее весь мир, а потом превратили ее в одну из самых уважаемых актрис. — Я была на этом шоу — сколько, уже раз тридцать, — и ни разу не сказала ничего важного. А теперь скажу. 
   Пожалуй, впервые Дипесо не смог скрыть своего глубочайшего потрясения перед аудиторией. Он даже начал заикаться. 
   — В–вы... х–хоти... 
   Ли встал и предложил ей свое кресло. Анна села, отбросила назад блестящие черные волосы и слегка поцеловала Дипесо в щеку. 
   — Просто продолжай очищать свои мысли, дорогой. 
   — Боже всемогущий! — воскликнул Дипесо, приходя в себя. — Чудо, что вы раз тридцать не наказали меня пощечинами. Вы были... все время? 
   Она пожала плечами и улыбнулась публике. 
   — Я не знала, пока не прошла нового тестирования. Я всегда знала, что хорошо понимаю других людей — зная, что они чувствуют, — но я никогда не слышала слов или мыслей. На самом деле большинство телепатов не могут разобрать их — это ошибочный стереотип. Я не могу прочесть ваших мыслей, Алекс. 
   — Ну, благодарение Будде за эту любезность. Фу... Вот почему я уверен, что должен существовать закон. Что ж, это... 
   — Вопрос не обо мне, — прервала его Анна. — У меня еще будет время для разговора, верно? Потому что я все–таки хочу поговорить о „Путешественнике из Арканзаса”. Но вначале мне хочется, чтобы сенатор представил публике всех остальных. 
   — Конечно, пожалуйста..., но мне кажется, что я знаю этого юношу, — он указал рукой на двадцатилетнего парня с профилем Аполлона. — Вы не тот пожарный...? 
   Ли дружески похлопал молодого человека по плечу. 
   — Это Гай Гиллори. Большинство ваших зрителей вспомнят, что в прошлом году этот юноша спас тридцать человек во время землетрясения в Сан–Франциско. Гай по доброй воле пришел к нам, когда... — я вернусь к этому через минуту. Телепатические способности Гая помогали ему находить тех, кто оказался в ловушке на обрушившемся шестом этаже здания Тромбла. Я могу добавить, что Гай только недавно встал на ноги: во время его пятого — и третьего после начала пожара в здании — прохода по развалинам его тело было покрыто ожогами третьей степени. 
   Гай нервно кивнул. Ли похлопал его по спине и подошел к блондинке с приятным, но некрасивым лицом — девушки–соседки или младшей сестры. 
   — Это Клара Суарес. Она была биржевым брокером, пока не ушла с работы добровольно, когда узнала, что обладает метасенсорными способностями. Теперь она применяет свои таланты в работе в Международной комиссии по торговле, чтобы найти менее честных телепатов, которые продолжают работать на бирже. 
   Он подошел к мальчику около тринадцати лет с ярко–рыжими волосами. 
   — Стивен Кэмпбелл. Стивен тоже не знал, что он телепат, — ему просто везло, и в бейсбольных матчах он хорошо отбивал удары подающего. Стива забили почти до смерти и оставили умирать на улице в Эдинбурге. А это... иди сюда, радость моя. 
   Он вытянул руки, и последняя из пяти телепатов бросилась в его объятия, сопровождаемая дружным вздохом публики. 
   — Это Констанс. Констанс пять лет, и в прошлом году она видела, как убивали всю ее семью. В нее выстрелили, ударили мачете и оставили умирать. Мы нашли ее под трупом ее матери. 
   Констанс оглядела всю студию. Девочка была похожа на живую куклу с огромными темно–голубыми глазами и каштановыми волосами, собранными в пышный хвост. Она что–то прошептала на ухо Ли, и тот расхохотался. 
   — Она спрашивает, может ли она сесть рядом с вами, Алекс. 
   — Я... да, конечно. Я никогда не отказываю даме. 
   Анна обняла девочку, когда та проходила мимо. Констанс залезла на колени Алекса Дипесо и посмотрела на него своими огромными глазами. Раздался общий вздох — с левой стороны был виден шрам, начинающийся у пробора, проходивший по уху и исчезавший на шее под платьем. 
   — Привет, Констанс, — сказал Дипесо. — Что ты думаешь о Лос–Анджелесе? 
   Она просто взглянула на него и улыбнулась слегка грустно. 
   — Ты хороший человек. Я вижу, ты хороший человек. Как же ты говоришь такие злые вещи? 
   Дипесо сжал зубы, и в студии воцарилось глубокое молчание. Наконец он потянулся, взял ее за руку, и когда он заговорил, казалось, его голос с трудом вырывался из горла: 
   — Не знаю, милочка. Не могу объяснить... 
   И почти шесть миллиардов зрителей видели, как по его лицу скатывалась слеза, пока изображение не переключилось на рекламу. 
*  *  *
   — Итак, мы вернулись, и мы по–прежнему разговариваем с сенатором Ли Кроуфордом из Комитета по метасенсорному регулированию. Если начистоту, то к этой минуте я собирался уже избавиться от него и пообщаться с кем–нибудь повеселее, но во время перерыва он сказал мне, что хочет объявить о чем–то очень важном. Поэтому думаю, что мне лучше ненадолго заткнуться и послушать, о чем пойдет речь. 
   Ли кивнул. 
   — Спасибо вам, Алекс. Вначале я хочу поблагодарить вас и вашу аудиторию за то, что дали мне шанс представить этих людей. Понимаете, неведомое всегда обретает облик чудовища, а для большинства людей телепатия — это неведомое. Она пугает. Уверен, в глубине души все мы осознаем, что это не оправдывает многое из произошедшего, — конечно же, не оправдывает того, как обращались с Констанс и со Стивеном. Поэтому я хотел показать вам лицо неведомого, чтобы вы сами могли увидеть, что они не монстры, не инопланетяне, они — просто мы. 
   На мой комитет обрушивается много критики с обоих концов диапазона мнений. Мне критикуют как за то, что я отбираю права у телепатов — несправедливое обвинение, — так и за то, что я „недостаточно жёсток” с ними, что я с радостью признаю верным. Они не заслуживают наказания только за то, что родились иными. Но они — иные, если не во всем, то хотя бы в этом аспекте. 
   Он сложил руки на груди. 
   — Я несколько многословен и постараюсь добраться до сути, потому что знаю: все вы хотите услышать побольше от Анны и других гостей, которых Алекс пригласил в этот вечер. Суть вот в чем. За последний год я встречался со многими телепатами и осознал одну вещь: большинство из них стремится к служению обществу, хотят применять свои способности не для собственной выгоды, не для пользы одной нации, а на благо всего человечества. 
   Чтобы закончить, я хочу объявить, что президент дала мне „добро” на создание новой правительственной организации, созданной из телепатов, подобных Анне, Гаю, Стивену, Кларе и Констанс. Все мы согласились, что это наилучший и самый благоразумный способ разрешить проблемы телепатов и общества в целом. Я убежден, что на самом деле люди боятся не телепатов, а отсутствия понимания, кто телепат, а кто нет. Фигурально говоря, большинство из нас не возражают оказаться обнаженными, но мы не хотим, чтобы кто–то видел нас нагими без нашего согласия. Агентство по метасенсорному регулированию — MRA — предотвратит это. Мы можем выявить 70 процентов всех телепатов с помощью медицинских методов, но думаю, что большинство людей, знающих о своих телепатических способностях, по собственной воле придут в MRA, где они смогут приносить пользу без страха и гонений. 
   — Но что будет с теми, кто не пожелает присоединиться? 
   — Что ж, естественно, будут те, кто захочет продолжить нормальную жизнь. Я счастлив объявить, что компания Halotech разработала новый препарат, который обещает хорошие перспективы в подавлении пси–способностей. Он все еще в стадии тестирования, но подает надежды, так что после клинических испытаний мы сможем предлагать его тем телепатам, которые хотят сохранить нормальный образ жизни. Помимо этого... Да, везде есть преступники. Какую бы социальную группу вы не взяли, в ней всегда есть меньшинство, которое не обладает социальным сознанием, которое всегда ищет простые выходы из сложных положений. Это характерная черта вовсе не телепатов, друзья мои, а всего человечества. 
   Однако, как вы легко представите, телепаты представляют особую проблему в вопросах лишения свободы. Поэтому мы предлагаем создать ряд изолированных заведений, которые спроектируют специально в соответствии с нуждами телепатов, и надзор за которыми будет осуществлять MRA. А MRA, в свою очередь, будет контролироваться Сенатом Земного Содружества. Если вкратце, давно пора сделать шаг назад и посмотреть, что мы творим. 
   Земное Содружество — первое по–настоящему всемирное государство, и посмотрите, чего нам удалось добиться всего лишь за тридцать лет. У нас бурно развиваются колонии на Луне, есть планы освоения Марса, и, возможно, мы обнаружили первые реальные отголоски деятельности инопланетной цивилизации. И для этого нам всего–то понадобилось немного веры, бездна изобретательности и много пота. 
   — То же самое с так называемой проблемой с телепатами. Через сто лет люди будут воспринимать происходящее как начало чего–то изумительного. — Он раскинул руки. — Конечно, все это требует одобрения Сената, поэтому если вам понравилось услышанное сегодня, я прошу вас послать сообщение вашему сенатору. 
   Дипесо кивнул, словно соглашаясь, и тут же, по привычке, медленно кивнул еще раз, закрывая тему. 
   — Что ж, пожалуй, это максимум серьезности в шоу, который допускает мой контракт. Я хочу поблагодарить вас, сенатор, поскольку теперь меня заклюют до смерти во всех выпусках новостей. Может, выделите мне нескольких своих... э... „регулировщиков”, чтобы обезопасить мою жизнь? 
   Ли уныло покачал головой. 
   — Не знаю... Вероятнее всего, Сенат сочтет это нерациональным использованием чиновником государственных ресурсов... Но я обещаю вам заняться этой проблемой, если вы пообещаете мне как–нибудь пригласить меня сюда снова. 
   — Сенатор, какие счеты между друзьями! Можете рассчитывать на меня. 
*  *  *
   — У тебя красивые руки, — сказал он Элис тем вечером в холле театра „Делакорт”. На сцене оркестр играл какую–то мелодию в стиле двадцатых годов, навязчивую и ритмичную. Мимо словно призраки проплывали подносы, странствуя среди вуалей и длинных платьев, столь популярных в тихоокеанских странах. 
   По ее лицу пробежала легкая волна скептицизма. 
   — Ты находишь во мне слабые места там, где их не было, — сказала она. 
   — Хм. Скажи мне, где они, чтобы я мог отыскать их. 
   — Ты уже проделал изрядную работу в этом направлении. Иногда я думаю, не телепат ли ты. 
   — Только не я, дорогая. Ты же видела, как меня тестировали. 
   — Угу. Но ты изрядно постарался и на шоу Дипесо. За все двадцать лет этот парень ни разу не проявил искреннего чувства, кроме презрения, а ты заставил его плакать. Того и гляди, это попадет в учебники истории. — Она накрыла своей рукой его руку, гладившую ее пальцы. — Почему ты именно на передаче объявил о создании MRA? Почему не в новостях? 
   — Какие новостные передачи ты знаешь с аудиторией в шесть миллиардов? В прямом эфире. И помножь на два. Как только новость распространится, к завтрашнему дню это шоу посмотрит каждый житель Солнечной системы. — Он замер. — Боже, как приятно это сказать. Житель Солнечной системы. Мы — первое поколение в истории человечества, которое действительно может так сказать. 
   — Не знаю, зашла бы я так далеко, чтобы считать нас с тобой принадлежащими к одному поколению, — с сомнением сказала она. 
   — Значит, я старик, покушающийся на твою молодость, Элис? Так ты обо мне думаешь? 
   Она показалась удивленной. 
   — Должно быть, я очень наивна. Я не понимала, что ты на что–то покушаешься. 
   Он пожал плечами. 
   — Тогда ты наивна. Я покушаюсь на тебя и всерьез. 
   — Вот как? 
   — Вот так. 
   Она отвела глаза. 
   — Я не могу стать ею, ты же знаешь. 
   — Ты даже не похожа на нее. Разве я когда–нибудь дал тебе повод так подумать? 
   — Ни разу... осознанно. Но есть что–то... Даже когда мы близки, дистанция существует, Ли. 
   — Но разве мы не сможем преодолеть ее? 
   — Не знаю. 
   — Ну, почему бы не пожениться и не попытаться? 
   — Что? 
   — Что слышала. 
   Она посмотрела на него так, словно он был одной из тех чернильных клякс, которые она держала в своем кабинете как произведения искусства. 
   — Идет, — тихо сказала она. — Если ты меня любишь, тогда давай. 
   — Я тебя люблю. 
   — Я тоже люблю тебя, Ли, — она сделала глоток из своего бокала, все еще выглядя несколько встревоженной. А потом улыбнулась. — Но какой медовый месяц сможет сравниться с нашей первой ночью? 
   — Дорогая, я сделаю все, что в моих силах. 
*  *  *
   Он покинул Лос–Анджелес, чувствуя себя в хорошей форме, но это ощущение быстро испарилось во время ночного перелета в Женеву — по мере того, как начала проявляться реакция людей. Привычные обвинения в игре на публику — все они мечтали, чтобы самим так вести себя перед зрителями. Это было тривиальным. Но некоторые отклики на MRA были тревожными. Не совсем неожиданными, но тревожными. 
   Он прилетел в Женеву ранним утром и сразу же отправился на работу — самый лучший способ бороться со сменой часовых поясов. 
   Том Нгуйен ждал его в офисе. 
   — Я и подумал, что вы приедете сегодня. 
   — Да уж. Что случилось? 
   — Созывают вновь. 
   — К черту. Что еще? 
   — У меня есть ощущение, что вы знаете. 
   Ли зевнул, налил себе чашку кофе и протер глаза. 
   — Да, но у меня в мозгах сейчас полная каша. Уверен, что ты справляешься со всем как всегда наилучшим образом. Голосование? 
   — На десять процентов лучше, чем ожидали, как говорят наши источники. 
   — Вот видишь? Я же говорил, что мне нужно идти к Дипесо. 
   Том неохотно кивнул. 
   — Все могло не сложиться, хотя... ладно, все сработало. Слеза стала главной новостью повсюду. 
   Ли сделал глоток кофе. 
   — А все Констанс, благослови ее бог. Это ее дар. Не то что бы он был ей нужен — она и без того так привлекательна и мила, — но наши тесты показали, что она П12, достаточно мощный телепат, чтобы выжать слезу из любого, если понадобится. 
   Том покачал головой. 
   — Что вы ей сказали? 
   — Я сказал ей, чтобы она заставила его заплакать, и что она будет проклята, если не справится. Дьявол, у меня самого увлажнились глаза — видимо, я находился в радиусе действия ее поля. 
   — Ли, это по–настоящему опасно. Если кто–нибудь заподозрит... 
   — Не заподозрят, потому что не захотят этого. Конечно же, фанатики будут говорить об этом, и тем самым оттолкнут всех остальных. Понимаешь, общественное мнение на самом деле не поляризовано — во всяком случае, в большинстве регионов. Раньше люди испытывали двойственное отношение к телепатам, а теперь — нет. Им стыдно за самих себя. Они хотят помочь. И самое лучшее в этом то, что они смогут и помочь, и одновременно отстраниться от чтецов мыслей. Они будут звонить своим сенаторам. Голосование пойдет так, как мы хотим. 
   — Державы, не входящие в Содружество, готовы разорвать вас. Они заявляют, что не отдадут своих телепатов. 
   — Посмотрим — это вопрос прав человека. А что насчет членов? 
   — Каждый хочет проводить собственную политику. Российский Консорциум и Амазония прикладывают бездну усилий. Оба хотят голосовать против вас — возможно, еще и Китай. Вы проскочите благодаря большинству, но позиции MRA очень шаткие. Мы не можем позволить себе ни единой ошибки. 
   Несколько минут Ли пристально изучал своего помощника. 
   — Том, ты хоть немного спал? 
   Том моргнул. 
   — Чуть–чуть. 
   — Позаботься о себе. Ты мне нужен, — он сделал еще один глоток кофе. — Есть движение на других фронтах? 
   — Пусто. В двадцатые годы военные разных стран проводили эксперименты для развития пси–способностей, пригодных для использования, но никто ничего не добился. За последние сто лет — пустота. 
   — Черт побери, но кто–то сделал это. Если не страна, так корпорация. Должны же остаться какие–то свидетельства — помимо самих телепатов. А телепаты Токаша ничего не откопали? 
   — Ничего. У каждого телепата, которого они просканировали, было нормальное детство, не считая способностей, и никаких особых связей и знакомств, кроме ожидаемых. Если они являются частью какого–то обширного заговора, то концы очень хорошо спрятаны. 
   — Мы что–то упускаем. 
   — Несомненно. 
   — Это важно, Том. Я хочу оседлать тигра, а не обнаружить через десяток лет, что моя голова лежит в его пасти. 
   — Ваша и моя, сенатор. 
Глава 5
   Блад следила за шоу Дипесо со все возрастающим интересом. Сухой аризонский ветер проникал в открытую дверь, принося с собой хриплое карканье ворона. 
   — Любопытно, Кроуфорд, часом, не один из нас? — пробормотал Тил. — Кажется, он слишком хитер для нормала. 
   — Нормалы вовсе не тупы, — сказала Блад. 
   — Даже не похоже на тебя. 
   — А мы не настолько умны. Там, на Аляске, у меня бывали неприятные моменты. Не напоминай мне о них. Высокомерие погубит нас. 
   Зашевелилась свернувшаяся в клубочек на кушетке Мерси. 
   — Как теперь мы сможем спрятаться — у них ведь есть тесты? 
   Блад пристально посмотрела на нее. 
   — Вопрос на самом деле таков: а хотим ли мы прятаться? 
   Тил откинулся назад на стуле. 
   — Что ты хочешь сказать? 
   Блад равнодушно пожала плечами. Где же Манки? 
   Ты же знаешь Манки. Пошли его за зеленью, а он вернется в сопровождении всех копов этого городка. (пауза) Почему ты поставила блок? Разве мы не семья? 
   Семья. Я просто не знаю, что я думаю. Я хочу разобраться сама, прежде чем... 
   Кто–то стоял у двери. Манки и кто–то еще, некто закрытый и заблокировавшийся сильнее, чем все, к кому прикасалась Блад. Она опустила руку в карман и дотронулась до пистолета. 
   Манки просунул голову в дверь. Общий привет, всем здрасьте. 
   Манки, говори. Мерси... 
   Ага. Как будто ты и Смоук говорили, когда я пришел. 
   Он прокашлялся. 
   — Послушайте, ребята, я кое–кого привел. Заходи, приятель... 
   В дверь робко вошел мальчик лет шести. Смугловатая кожа и овал лица позволяли предположить наличие испанской или латиноамериканской крови — нередкой во Флагстаффе [Флагстафф (Flagstuff) — город на севере штата Аризона. — Прим. пер.] — но его коричневые волосы имели золотистый оттенок. 
   — Манки, что ты творишь? 
   — Эй, Блад, он один из нас. И сильный. Чувствуешь этот блок? 
   — Чувствую. С каких пор ты начал подбирать бродяг? 
   — С каких пор мы прекратили это делать? — прорычал Манки с яростным негодованием, нетипичным для него. — Он просто бродил по улице со старухой из индейцев, — совсем слабенькая, но с ветерком. Я попытался привести ее с собой, а она просто толкнула мальчишку ко мне. Просканировал ее, и она смоталась, так что многого я не узнал. Кажется, пару месяцев тому назад она нашла парнишку в пустыне. 
   — Ты хочешь, чтобы мы заботились о мальчике? 
   — Во имя б–б–бога, — заговорила Мерси, заикаясь. Она поднялась с кушетки. — Вы так и будете говорить о нем, словно его здесь нет? Иди сюда, сынок. 
   Мальчик мгновение поколебался, а затем подошел к ней и позволил ей обнять себя. 
   — Я разыщу ему что–нибудь поесть, — сказал Тил. Черт, Блад, остановись. Непохоже, что он — ребенок нормалов. Он один из нас. Разве мы не поклялись, что примем любого, кого найдем, сделаем его членом семьи? 
   В самую точку, заметил Манки. Посмотри, Мерси уже разыгрывает из себя маму... 
   Мальчик резко дернулся, уставившись на Манки широко раскрытыми глазами. 
   Эй, это что–то значит... 
   Мерси нахмурилась. 
   — Мне не очень приятно, когда меня исключают. 
   — Извини, — сказал Манки. — Но только что мальчик откликнулся на наш разговор ветерком. 
   — Будь осторожен с ним, — сказала Мерси, поглаживая голову мальчика и легко прикасаясь к его лицу. — Он не хочет впускать нас внутрь — пока. Просто дай ему немного времени. 
   Блад вздохнула и протянула руку, чтобы взъерошить волосы мальчика. 
   — Добро пожаловать в семью, парень. 
*  *  *
   Она почувствовала приближение Манки еще до того, как увидела его, но продолжила смотреть на темный диск едва родившейся луны. 
   Ночь, ветер, колдун, сказал он, встав позади нее. 
   Оставь меня в покое. 
   — Ты все еще сердишься за мальчишку? 
   — Я не сержусь, О'Хэннлон, — я встревожена. 
   — Не называй меня этим именем нормалов. Я не хочу снова слышать его. 
   — Мы больше не дети, Манки. Пришло время взрослеть. Я такая же Блад, как ты — Сунь У Кун. Мы просто Деза Александер и Джек О'Хэннлон — как и тогда, когда мы встретились. 
   — Нет, не как тогда. Мы сделали друг друга лучше. Мы скитались по диким тропам и прошли через все живыми и стойкими. Ты позволяешь быдлу подавить тебя. Мы выше этого. Мы — будущее, Блад. 
   — Не знаю, вижу ли я будущее. 
   Она ощутила его дыхание на своей шее. Не дурачь себя, Блад. Ты тигр, а не овечка из стада. Ты — кобра. С черным сердцем. 
   Она ощутила его желание так явно, как свое, удовольствие такое же темное и странное, как ее первые впечатления от вкуса лакрицы. Почувствовала, как он проводит ногтями по ее лицу, по тонкой ткани ее рубашки, по животу. 
   Именно об этом я и говорю, она справилась с эмоциями. Мы знаем, как плохо нам вместе... 
   Это плохо? Он рукой сделал нечто новое. 
   (!!) Нет! 
   Ты слишком много думаешь. 
   В гневе она резко повернулась, испытывая к нему почти ненависть. Но увидев его глаза, взъерошила его медные волосы, впилась в его губы своими и некоторое время не думала вообще. 
*  *  *
   Прошло три месяца. Все нашли жалкую работу нормалов, Блад — самую убогую, официанткой в баре. То еще унижение для темной богини. Но тестирование телепатов проводилось сначала среди государственных служащих и бизнесменов — и она решила, что пройдет много времени, пока они доберутся до официанток. 
   Кто–то заметил ребенка, и к ним нагрянули из социальной службы. Они сказали, что мальчик — племянник Блад, что устроило проверяющих, но его пришлось отдать в школу. 
   После этого мальчик стал развиваться быстрее, хотя учился в спецклассе. 
*  *  *
   Мерси сделала свое заявление за обеденным столом. Было очевидно, что ее что–то беспокоит. Ее щиты стояли — конечно же, они были тоненькими как бумага, и Блад могла пронзить их в любой момент, но семья уважала личность каждого. Если Мерси хочет закрыться, они позволят ей. 
   Но потом она сказала: 
   — Сегодня меня протестировали. 
   Блад застыла, не донеся ложку до рта, а застолье неожиданно превратилось в вихрь молчаливой паники. Мальчик, которого они стали называть Джеймсом, непроизвольно съежился. 
   — Ты позволила им протестировать тебя? — медленно спросила Блад. 
   — Все произошло неожиданно. Они просто прошли через офис и собрали образцы для анализа. 
   — И? 
   — Я тэп. 
   — Какой сюрприз. Что ж, мы давно живем здесь. Пришло время... 
   — Нет. — Блад никогда не слышала такой твердости в ее голосе. А разум тоже был тверд. — Нет, я не могу больше скитаться. Я не похожа на всех вас. Я... — Она запнулась, и Блад уловила какие–то смутные образы: себя в качестве темной богини, мысленный вопль сотни людей, погибающих при взрыве бомбы Манки. — Мне нравится моя работа. 
   — Тебе нравится быть секретарем? 
   — Это честно. 
   — Но они не позволят тебе сохранить работу — теперь, когда они знают. Бог мой, я ведь знала, что оно должно случится. 
   — Я соглашусь на инъекции, — тихо сказала Мерси. — Мне сказали, что я смогу работать здесь, если соглашусь. 
   Смоук нахмурился. 
   — Ты не можешь успокоить свой ветерок. 
   — Могу. Это неважно. Я недостаточно сильна, чтобы было важно. Я становлюсь несчастной, когда использую свои слабенькие способности. Даже с вами, ребята. Так будет лучше всего. 
   Они еще поспорили, но Мерси осталась непреклонной. 
   На следующий день она пришла словно мертвая. Когда Блад попыталась прикоснуться к ее разуму, Мерси бросилась в туалет, и там ее рвало около получаса. Потом Мерси свернулась на кушетке, ее обычно живые глаза казались пустыми. Она вяло смотрела видео. Блад осторожно просканировала ее снова. Ее разум был похож на разум человека, напичканного новокаином и героином сразу. Словно Мерси только вспоминала, что она жива. 
   На следующий день Блад заперла Мерси в ее комнате, позвонила ее начальнику и сказала, что после инъекции она заболела. Возможно, они выиграют день, но потом за ней придут. А когда придут за ней, то найдут их всех. Но никто больше не сделает такого ни с одним из ее семьи — больше никогда. 
   — Я схожу в школу за Джеймсом, — сказала она Тилу и Смоуку. — Когда вернется Манки, не отпускайте его. Сегодня вечером мы уходим. 
   Осенний воздух на улице был тонок и прозрачен, вершины Сан–Франсиско [Группа гор на севере штата Аризона, состоящая из трех вершин. — Прим. пер.] бросали вызов ясным небесам, застыв в своем ослепительном сиянии. Борясь с собой, она остановилась, чтобы полюбоваться этой красотой, успокоить дыхание, потому что больше всего ей хотелось найти босса Мерси, вскрыть его мозг и выяснить, кто вколол препарат ее подруге. Мерси, которая рисовала картины, писала стихи, чей разум открывался навстречу красоте подобно цветку. Блад была их сердцем, а порой и кулаком, Тил — интеллектом, Манки — страстью и безрассудством, Смоук — их молчаливой силой, но Мерси, Мерси была их душой. А теперь она словно превратилась в мумию. 
   Ей следует убить их. Они знали, что делают. Если у наркотика есть остаточные эффекты, она убьет их. Она поклялась себе. 
*  *  *
   Секретарь заулыбалась, когда Блад вошла в кабинет. 
   — Здравствуйте, я мисс Ногалес, — сказала она. — Я пришла за моим племянником, Джеймсом. Он мне срочно нужен по семейным обстоятельствам. 
   Секретарь нацелила в Блад свой острый нос. 
   — В каком он классе? — спросила она любезно. 
   — В первом. В спецклассе. 
   — А... Думаю, их сейчас тестируют. 
   — Тестируют? 
   — Проверка на телепатию. 
   Блад моргнула. 
   — Без моего разрешения? 
   — Таков закон, госпожа Ногалес. Это безболезненная процедура. 
   — А где? 
   — В столовой. Но вы не можете... 
   Блад оставила ее объяснять, что она не может сделать. Она знала, где находится столовая. 
   Их выстроили в ряд, как для прививки. Две женщины в белых халатах сноровисто делали что–то с их руками при помощи стальных цилиндриков, а затем вставляли их в черные ящики. Блад в отчаянии рыскала глазами по шеренге, пытаясь найти Джеймса. 
   Наконец она обнаружила его с другой стороны — он рассеянно жевал печенье. Молоко и печенье для послушных детей с другого конца шеренги. 
   Она поспешила к нему. 
   — Госпожа Ногалес? 
   Она повернулась и увидела мистера Крейга, учителя Джеймса. 
   — Что здесь происходит? — требовательно спросила она. 
   — Обязательное тестирование. Не о чем беспокоиться. 
   — Джеймс так чувствителен, — сказала она возбужденно. 
   — Он держится молодцом. Верно, Джеймс? И вам будет приятно узнать, госпожа Ногалес, — он совершенно нормален. 
   Она слегка прикоснулась к разуму Крейга. Это было правдой. 
   — Слава богу, — ответила она. 
   — Большинство детей нормальны. Только один из десяти тысяч является телепатом. Сомневаюсь, что сегодня мы найдем хоть одного. 
   Она кивнула. 
   — Что ж, мне стало намного легче. Я пришла, чтобы забрать Джеймса. 
   — О? — подозрения просочились следом за этим возгласом. 
   — Да. Его дедушка, боюсь. 
   — Мне бесконечно жаль слышать об этом. Сколько времени он будет отсутствовать? 
   — Надеюсь, лишь пару дней. Мы должны поехать в Хьюстон. 
   — Что ж, мы будем скучать по тебе, Джеймс, — сказал он мальчику. 
   Джеймс поклевывал печенье. Взяв его за руку, Блад ощутила вкус шоколада. 
   — Пошли, Джеймс, нам нужно кое–куда съездить. 
   Сев в машину, она смогла немного расслабиться. Тридцать процентов, подумала она. Тридцать процентов не выявляются. Ты везунчик, Джеймс. 
   Но, вероятно, на бОльшую удачу ее семье рассчитывать не приходилось. Пришла пора им самим позаботиться о своем везении. 
Глава 6
   — Сенатор Меншиков! — воскликнул Ли. — Как хорошо, что вы присоединились ко мне! 
   В саду шум вечеринки стихал, хотя человек двадцать по–прежнему играли в крокет на лужайке, на которой уже задрожали огоньки светлячков. Ли сделал небольшой глоток и наклонился, чтобы поцеловать Элис в щеку. 
   — Элис, ты не хочешь посмотреть, как дела у остальных? 
   Жена освободилась из его объятий и неуверенно встала на ноги. Она пила немного больше, чем следует, и это начинало беспокоить его. 
   Меншиков молча ждал, пока она не ушла. 
   — Классное у вас тут местечко, — сказал он, усаживаясь в одно из широких кресел–качалок. 
   Ли бокалом с бурбоном указал на дом и на парк. 
   — Это не мой фамильный дом, — заметил он. — Я рос в квартире в многоэтажке, которая стояла вот у того холма на окраине Натчеза. [Город и порт на реке Миссисипи в одноименном штате. — Прим. ред.] Мы с приятелями частенько пробирались сюда, чтобы полюбоваться — просто чтобы провести в саду пару минут, пока садовники не вытолкают нас. — Он улыбнулся этим воспоминаниям. — Особняк был большим, и наши мечты становились большими благодаря ему. Уцелел в войну, построен еще в 2064. Крепкий домишко. 
   — И рабов нет, как я вижу. 
   — Сенатор, не стоит вести себя скверно. Я же не провоцирую вас разговорами о проблемах с правами человека в вашем собственном прошлом — я уверен, что Российский Консорциум кичится некоторыми достижениями в этой области. И вы, и я — мы оба извлекли из прошлого хорошее, а остальное оставили гнить. Мы ведь не романтики, верно? 
   Меншиков язвительно усмехнулся. 
   — Полагаю, вы пригласили меня — и остальных своих гостей, — чтобы поговорить о настоящем? 
   Ли покачал головой. 
   — О будущем. Буду честен — мне хотелось бы знать, почему вы блокируете мои предложения по военным вопросам. 
   — Я не верю, что телепаты могут выполнять хоть какие–то легитимные обязанности в армии. 
   Пришла очередь Ли продемонстрировать волчий оскал. 
   — Вы имеете в виду вооруженные силы Содружества, верно? Потому что у вас телепаты ведь служат в армии. 
   Меншиков наклонился в своем кресле, когда оно качнулось назад, его глаза слегка расширились, но в основном он сумел сохранить невозмутимость. 
   — Я категорически отрицаю подобные домыслы. Надеюсь, вы пригласили меня к себе не для того, чтобы оскорблять. 
   — Совсем наоборот. Я пытаюсь посплетничать с вами. Не хотите еще выпить? Водка. Вы человек традиций — и не сможете отказаться от выпивки. 
   — Похоже, что не смогу. 
   Ли сделал знак служанке, которая уже держала наполненные рюмки. 
   — За понимание, — объявил тост Кроуфорд, и они выпили. 
   Девушка принесла еще две рюмки. 
   — Сенатор, — хихикнул Меншиков, — я искренне надеюсь, что вы не собираетесь напоить меня до бесчувственности. В процессе естественного отбора русские выработали в себе повышенную способность к поглощению спиртного. 
   — Сенатор, — ответил Ли, — Коль уж речь зашла об этом, то сейчас вы беседуете с продуктом четырехсотлетнего привыкания к алкоголю. В моем роду были сплошь пьяницы сразу из тринадцати различных стран. Прозит. 
   Они снова выпили, Меншиков прищурил глаза. 
   — Разве вы не удовлетворены? Вы засунули людей из MRA в бизнес, в судебную систему — а теперь вы хотите, чтобы телепаты попали и в Космофлот? 
   — Они нужны нам, чтобы поддерживать стабильность, и вы это знаете. Каждая из наций–штатов в Содружестве содержит своих телепатов, несмотря на все резолюции „против”. Я это знаю, и вы это знаете, так что давайте не будем играть в игры — не здесь, не сейчас, когда рядом нет журналистов, а есть просто вы и я. Вот так. Но на этом пути мы далеко не продвинемся. Если мы не хотим вернуться обратно в кошмар двадцатого века, если Космофлоту суждено играть роль стража мира и правопорядка в Солнечной системе — то Космофлоту нужны телепаты. 
   Появились новые рюмки с водкой. Меншиков взял хрустальную рюмку и, зажав ее между большим и указательным пальцами, уставился на ледяную прозрачную жидкость. 
   — Знаете, — сказал он наконец, — я во многом согласен с вами. Но, понимаете ли, проблема в том, что любые полномочия, передаваемые MRA, передаются и вам, сенатор. Вы стали чрезмерно влиятельным за слишком короткое время, и, если честно, вы мне не нравитесь. Идиоты в Сенате отдали вам телепатов — единственных телепатов в этом мире, имеющих законное право использовать свои способности. Затем вам позволили разослать их по самым влиятельным корпорациям на Земле, а также включить в судебную... 
   — Никто не возражал против этого. Бизнес умолял прислать телепатов, чтобы отслеживать сделки, чтобы все было честно. Судебная система тоже нуждалась в них, чтобы помогать жертвам опознавать преступников. Но в основе всего то, что меня попросили найти экономическое обоснование для существования MRA — попросили в том числе и вы, если я правильно помню. 
   Меншиков печально кивнул. 
   — Это было ошибкой, теперь я понимаю. Но я не стану усугублять свою ошибку, отдавая вам армию. 
   — Вам не кажется, что вы становитесь похожим на параноика, сенатор? 
   — Ха. Паранойя — врожденная особенность русских. Для начала все на свете завоевывали нас. Монголы. Наполеон. Гитлер. [На самом деле, все было, конечно же, совсем наоборот, достаточно вспомнить, что эти „завоеватели” плохо кончили. — Прим. ред.] Затем мы доверялись Сталину, Хрущеву, Ельцину, Колышникову. Мы неохотно поверили Западу в надежде на помощь после гражданской войны, и на двадцать лет превратились в колонию — в экономическом плане. Так что да, я параноик, и история научила меня тому, что я прав в этом, — я был бы идиотом, если бы не испытывал опасений. И я не верю вам, сенатор Кроуфорд. Вы чрезмерно скользкий и слишком могущественный. И мне не кажется, что я и дальше хочу пить вашу водку. 
   — Подождите минутку, сенатор, будьте любезны. 
   — Зачем? 
   — Я не хотел этого делать. 
   — Чего, бог мой? 
   — Девчушка по имени Лена. Беременность. Угроза пойти к вашей жене и в газеты. Труп в бетонном блоке на дне озера Байкал. Я знаю, где она. 
   Меншиков уставился на него. 
   — Понимаете ли, вы мне тоже не нравитесь, сенатор. Мне не нравятся старики, которые играют с тринадцатилетними девочками. Мне не нравятся мужчины, которые убивают своих партнерш, потому что те становятся неудобными. Считайте меня старомодным, но мне все это просто не по вкусу. Мне следует бросить вас волкам на растерзание, потому что вы заслуживаете именно этого. 
   — Вы не сможете доказать. Будьте вы прокляты с вашими телепатами. Но их показания не принимаются в суде. 
   — А это и не нужно. У меня есть тело. Вы были достаточно аккуратны, чтобы сохранить тело в бетоне, поэтому у меня есть мертвый ребенок, а внутри нее — еще один мертвый ребенок с вашей ДНК. У меня есть заверенные показания ваших головорезов, которые не так хорошо осведомлены о правах телепатов в судебных слушаниях, как вы. Но даже если вам удастся чудом оправдаться, вы — конченый человек, Меншиков. 
   — Если я не сделаю то, что вы хотите. 
   — Да. 
   — И вы не считаете, что у вас слишком много власти. 
   — Не говори со мной о власти, ублюдок. Я не использую свою власть для того, чтобы насиловать маленьких девочек, а потом убивать их. 
   — Однако несмотря на весь ваш гнев, вы готовы отпустить меня, чтобы укрепить ваше положение. 
   Ли лишь горько усмехнулся и наклонил голову. 
   Меншиков покачал головой и расхохотался. 
   — Ваша взяла. Сдаюсь, — он поднял рюмку с водкой. — Салют! 
   Они снова выпили. 
   — А теперь я пойду в постель. 
   — Передавайте жене привет от меня. 
   Меншиков растворился в темноте. Ли поставил пустую рюмку и вдохнул ночной воздух, наполненный ароматом жимолости, мимозы и свежескошенной травы. Он посмотрел туда, где родился, вспоминая крошечные комнатки, скудную еду. Кто бы мог подумать, что мальчишка, живущий в таком месте, станет владельцем подобного особняка, будет держать в своих руках бразды самих небес? 
   Однако все складывалось как нужно. 
   — Но у вас есть далеко не все, что необходимо. 
   Он поднял глаза. Водка уже начинала делать мир плоским. Говорящая была привлекательной смуглой женщиной лет тридцати с глазами цвета миндаля и волосами, которые мерцали как обсидиан. Рядом с ней стояли несколько человек: бледный худощавый мужчина средних лет с руками, словно на шарнирах, гигант с почти черной кожей, выглядевшая очень нервной брюнетка и невысокий рыжеволосый мужчина с саркастичной усмешкой, которая, казалось, являлась неотъемлемой частью его лица. 
   — Кто вы? И как вы прошли мимо охраны? 
   Женщина засмеялась без удовольствия. 
   — Мы — Ночь, Ветер и Колдун. 
   — Телепаты. 
   — Несомненно. 
   — Вы пришли, чтобы убить меня? Вас послал Токаш? 
   Теперь засмеялся усмехающийся мужчина. 
   — Нет, — ответила женщина. — Мы могли бы, но каков смысл? Нет, нам скорее понравилось то, что мы увидели в вас, сенатор Кроуфорд. Ваш обмен мнениями с русским сенатором. Нам это понравилось. 
   — Кто вы? 
   — Я — Блад, а это — моя родня. Моя семья. 
   — Вы говорите, что у вас есть то, что мне нужно? 
   Она кивнула. 
   — Мы побывали во многих местах. Мы были в Женеве, где вы держите свой загон телепатов. Вы знали, что лучшие из нас спрятались от вас? Самые сильные. Мы можем покончить с этим, потому что мы и есть лучшие. Вы хотите, чтобы ваше MRA стало самым сильным и самым талантливым — это начнется с нас. 
   Ли больше всего хотелось, чтобы он не выпил так много. Он ведь считал, что рабочая ночь подошла к концу. 
   — Почему? Зачем приходить ко мне? 
   — Я хочу, чтобы у моей семьи был дом. Мы устали прятаться. Мы хотим того же, что и вы, сенатор — немного власти, немного контроля. 
   — Как я проверю это? 
   — Полагаю, вам просто придется поверить мне. 
   — Ну что ж, — сказал Ли, отбивая пальцами ритм раздававшегося неподалеку пения козодоя. — Тогда добро пожаловать. 
*  *  *
   — Все прошло хорошо, — сказал Тил, когда они возвращались к месту, где оставили машину. 
   — Да, хорошо, — сказала Блад. Но она заметила, что Манки установил блок. — Манки? Тебе есть что сказать? 
   — Да. Есть. — Он глубоко вздохнул. — Я не пойду. 
   Удивление вокруг, взорвавшееся словно фейерверк. Гнев. 
   — Мы все согласились... 
   — Нет, вы все согласились. 
   — Мы — семья, Манки. Мы приняли решение вместе. 
   — Тогда, может, мне пора стать сиротой. Я не пойду. 
   — Какова альтернатива? — резко спросил Тил. — Прятаться до конца своей жизни? Стать рабами военных, как наши братья в Консорциуме? 
   — Я тоже узнала это от Меншикова, — признала Блад. — Еще одна причина, чтобы вступить в MRA. Мы сможем не просто разоблачить подобные штуки, но и предпринять что–нибудь. 
   — Кроуфорду наплевать на вас, вы сами все видели. Он хочет использовать вас, как и все остальные, — сказал Манки. 
   — Не как все. Он не хочет убивать нас, как стремятся многие. И мы сможем использовать его. 
   Манки упрямо сжал губы. 
   — Ни одну машину нельзя починить изнутри. Не делай подобной ошибки, Блад. Мы принадлежим тому, что вовне, как и наши браться и сестры. Нельзя позволять нормалам говорить тэпам, что тем нужно делать. Мы не можем доверить свои жизни быдлу. 
   — Вот именно. MRA должна стать организацией тэпов. Она должна быть нашей. Кто сделает это лучше нас? 
   — Ей вообще не надо было существовать, — ответил Манки. — Мы можем организоваться, создать армию. Тэпы станут нелегалами, уйдут в страны, где нас будут считать святыми. Мы сможем... 
   — Манки–мечтатель, — сказала Блад. — Не путай себя со своим тезкой. Ты дразнил меня рассказом „Человек, который хотел стать королем”, и ты был прав. Но ты хочешь превратиться в Сунь У Куна, собрать армию обезьян и вызвать на бой Владыку Неба, чтобы твое имя вычеркнули из книги смерти. 
   Мы слишком сильно похожи друг на друга, ты и я. Мы оба как испорченные дети. Это — настоящий путь, реалистичный путь. Они оба, „Человек, который хотел стать королем” и Сунь У Кун, Царь обезьян, плохо кончили. Это глупые мечты. Все, что сейчас важно, — семья. Повзрослей. 
   Лучше служить в раю, чем править в аду, а, Блад? Я помню времена, когда ты была лучше. Я не пойду. 
   — Я не пойду, — для остальных он повторил вслух только это. — Кто со мной? 
   Ответа не было. 
   — Мерси? 
   — Я не могу. Если меня схватят, если они снова вколют мне... — она не сдержалась. — Я не могу. 
   Манки горько кивнул. 
   — Я забираю мальчика, — сказал он. — Я не позволю вам затащить его в фашистский концлагерь. 
   — С каких это пор ты стал заботиться о ребенке? Или о тех „братьях”, которые, как ты говоришь, у нас имеются? 
   Манки задрал подбородок, и на этот раз он не улыбался. 
   — Возможно, ты ошибаешься насчет меня, Блад. Может быть, я вырос — просто не так, как ты. Но я заберу мальчика. Он даже не был выявлен как тэп. Я не позволю вам сдать его. 
   — Манки... — заговорила было Мерси, но так и не закончила. Что–то внутри заставило ее замолчать. 
   — Тогда иди, — сказала тихо Блад. — Иди. 
   И Манки ушел. В самую ночь. 
   Удачи, послала она, когда он ушел, — послала по ветерку, связывающему их обоих. Я тебя люблю. 
   Но ответа не было. И она знала, что не будет. 
Часть 2. РОДНЯ
Глава 1
   Он проснулся, едва сдержав вопль, сердце бешено колотилось в груди. Ужас, порожденный сном, наползал на него пеленой, не давая ему увидеть, где он находится. Сиденье, окно, тусклые огоньки уплывали от него. Где он? 
   — Пап? Ты в порядке? 
   Пелена распалась на части, и он сумел разглядеть своего двенадцатилетнего сына, — мальчишку со светлыми волосами, как у матери, и острым подбородком, как у него самого. Теперь в том, что находилось за спиной ребенка, он узнал затененное купе поезда, лампы для чтения, силуэты других пассажиров. 
   — Все в порядке, Лэн, — пробормотал он. — Просто дурной сон. Где мы? 
   — Похоже, скоро приедем в Прагу. 
   — Там мы пересаживаемся. Хорошо, что я проснулся. — Он протер глаза и потрепал Лэна по щеке. Мальчик выглядел усталым и встревоженным. — Все будет в порядке. Твоя мама проснулась? 
   — Ага. Она пошла в туалет, — сказал он. Пап, а мы там поселимся? 
   — Не делай этого, сынок. В особенности, когда мы приедем на вокзал. До тех пор, пока не попадем в Индию. 
   — А в Индии мы поселимся? 
   — Да. Там у нас будет разрешение на работу и жилье. Ты сможешь пойти в школу и завести друзей. — Он кивком показал на буклет, лежащий на коленях Лэна. — Ты просмотрел его? 
   — Ага. — Он не выглядел восхищенным. 
   — Расскажи мне что–нибудь о ней. 
   — Ну... Калькутта — третий по величине город мира. В нем находится самое высокое здание, даже хотя оно было построено пятьдесят лет тому назад... 
   Он запнулся. (смущение, грусть, гнев) 
   Дидье наклонился, поцеловал сына в голову и крепко обнял. 
   — На этот раз все будет хорошо. Они не придут за нами туда. 
   Некоторое время они ехали молча. Дидье пытался вспомнить сон, который разбудил его. Рушится их старый дом в Антверпене, дом, где он вырос. Темная женщина, незнакомая ему, стоит в проеме двери, что–то ему говорит... 
   Есть. 
   Ощущение было слабым, голос походил на шепот, но его триумф не могло ослабить даже расстояние. 
   — Нет... — пробормотал он. 
   Сын снова вопросительно посмотрел на него. 
   (блок) Он не даст ему узнать. 
   — Я должен кое–что сделать, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты ненадолго стал мужчиной. Справишься? 
   — А ты куда? 
   — Пройдусь по вагонам. Вы сможете пересесть на другой поезд и без меня. Все в порядке — просто скажи маме, что я найду вас в поезде. Не разговаривай мыслями. Мы почти выбрались, сынок. 
   — Хорошо, пап. 
   Но мальчик попытался проникнуть за его блок. 
   — Не делай этого. Это невежливо. Сиди тихо. 
   — Ладно, пап. 
   — Я люблю тебя. 
   Он снова поцеловал его и встал. В желудке возникла пустота. 
   Выйдя из вагона, он опустил блок и раскрыл свой разум. Лэн был недостаточно силен, чтобы услышать его на таком расстоянии. 
   Я один. Напуган. В беде. Он продолжал повторять эти слова в своем разуме, а ощущение паники только усиливало эффект. 
   Один. Это было самым важным. 
   Кто–то по–прежнему касался его разума — очень осторожно, но он чувствовал это. Он видел перед своими глазами сменяющиеся изображения смеющегося черепа, охотившегося кота. 
   Он прошел через другой вагон, пытаясь понять, сколько времени. Он жалел о своих часах. Фамильная ценность, японские, им было больше сотни лет. Пришлось продать их, чтобы купить билеты. Он посмотрел на табло, но все они были заняты рекламой дешевых, очень дешевых билетов в Российский Консорциум. Судя по всему, уже далеко за полночь. 
   Он шел по зловеще молчаливому поезду, пока наконец–то не раздался звон колокольчика, и диктор не объявил: „Прага”. 
   Он подошел к двери. Он ощущал триумф, приближающийся к нему словно шторм, но не знал, с какой стороны. Может... может, есть еще один беглец. Или вор. Он подавил истерический смех — смех из–за себя самого, что он может почувствовать облегчение, что рядом был вор, или убийца. Что за мир. Что за мир! 
   Двери зашипели, открываясь, и он шагнул на перрон. Холодный ветер принес к нему запах города — медно–желтый и спертый. 
   Взять его! Вот он! 
   Три разума взорвались движением где–то очень близко, так что он чуть не вскрикнул. Они были повсюду — и одновременно нигде. Он побежал быстрее. Он находился в хорошей форме — он был разбойником в „казаках–разбойниках”. 
   Беглец. Поначалу все складывалось хорошо — тест не выявил его в детстве. Потом он встретил Мэри. Мэри ни разу не тестировали. Ее отец, биохимик, каким–то образом сфальсифицировал результаты. Но теперь его уже нет, а все знают, что Метка передается через мать, и у Лэна наверняка она есть. Переезжая с места на место, убегая отовсюду, двенадцать лет им удавалось избегать теста. И от одного человека он услышал, что нужно бежать в Индию, где любят тэпов, где к ним станут относиться иначе. 
   Он спрыгнул вниз на пути. Один из голосов затих. Он оторвался от них! Может, ему удастся найти католическую церковь, обрести убежище. Разве в Праге нет католических церквей? Может, он найдет хотя бы одну. 
   Он быстро бежал по путям. Неподалеку появился охранник в форме и начал стрелять — нормал, полагавший, что его единственным преступлением была попытка сбежать, не заплатив. 
   Но нет, его преступление было значительно серьезнее. Само его существование — преступление. 
   Он выскочил из вокзала, оказавшись под небесами кофейного цвета со слабым молочным проблеском на востоке. Почти утро. Пути находились на три метра ниже уровня земли, но сбоку виднелась лесенка для рабочих. Выбравшись в город, он сможет раствориться среди миллионов других разумов, уничтожить себя. 
   Один. Заблудился. В беде. На помощь! 
   Мэри знала, что делать дальше. Он просто должен сбить их со следа, отвести угрозу от Мэри и Лэна. 
   (блок) Проклиная себя. Как это могло проскочить? 
   — Стой! — закричал нормал. 
   Но он уже был наверху, на почти пустынной улице. 
   И там стояла она — женщина из его сна, янтарно–черные с серебряной проседью волосы были заплетены в тугую косу, слегка раскосые глаза светились торжеством. Она была одета в черное. 
   Больше не надо бежать. Я здесь, чтобы помочь тебе. 
   Он повернулся и побежал в другую сторону — как раз вовремя, чтобы уловить вспышку нейроразрядника в руках охранника. Заряд попал ему в грудь. 
   Его ноги подкосились, но он сумел сделать еще несколько шагов к ограде, окружающей железнодорожные пути. 
   Вспышка — когда заряд снова попал в него. Словно включилось замедленное изображение — его ноги заплелись, пути резко понеслись навстречу ему, что–то ударило его по шее. По инерции его перевернуло на спину. Он не мог пошевелить головой, но видел охранника, смотрящего на него сверху вниз. И ангела смерти, подошедшего к нормалу. 
   — Я захватил его для вас, — сказал охранник на английском, и они оба начали растворяться. 
   Он ощутил ненависть женщины. Нормалы. Ее ненависть была похожей на кинжал. 
   Мгновением спустя — он не видел, что она сделала, — охранник присоединился к нему на путях, и его удивление быстро превратилось в забытье. 
   Он снова попытался пошевелиться. Никак не мог понять, дышит он или нет. 
   Женщина: (с легкой печалью) Почему ты побежал? 
   Он пытался оставаться в сознании. Неужели она действительно передает ему? Как она может спрашивать такое? 
   (смирение, пренебрежение, горечь и лед) Потому что я хочу жить своей жизнью. 
   Женщина: Ты не можешь получить этого — среди нормалов. Ты и сам знаешь. Они ненавидят нас, боятся нас. Ты можешь находиться в безопасности только с нами. 
   (в ярости) Я видел лагеря. 
   Женщина: (раздражение, презрение) Лагеря для глупцов. 
   Она появилось в поле зрения, опустившись на колени рядом с ним. Возник еще один голос, задыхающийся, гибкий как тростник. 
   Голос–тростник: Он выживет? 
   Женщина: Не знаю. У него сломана шея. Скорая едет? 
   Голос–тростник: Конечно. Это он расправился с нормалом? 
   Женщина, образы: нормал, стреляющий в Дидье, женщина наносит удар в ему в горло, тот чувствует, что у него сломано горло, изумление, попытки вдохнуть воздух, возглас вроде „Папа” в тот момент, когда его череп разламывается от удара о землю. 
   Голос–тростник: Для одного дня ты слишком далеко зашла, Блад. Ты не можешь просто так убивать нормалов. 
   Женщина: Он это заслужил. Посмотри, что он сделал с нашим братом. 
   Третий голос, в нем слышались сыроватые тона юности. И для него он уловил имя — Дариа. 
   Но тэп бежал от нас. Охранник помогал нам. Разве мы не убили бы тэпа в случае необходимости? 
   Женщина: Это твоя первая погоня, и с этого момента ты обязана знать. Тэпы — наши. Если их нужно убить, то их убиваем мы. Они — наши. Вне зависимости от всего — что бы они не натворили — они не заслуживают того, чтобы нормалы вмешивались в их судьбу. Никогда. Нормалы — враги, Дарья, наши истинные враги. Тэпы — наша родня, наша семья, даже если они отказываются от нас. Никогда не забывай об этом. 
   Дариа: Родня — мать. Родня — отец. 
   Женщина: Видишь, это не просто слова. 
   Дариа: Я вижу. 
   Женщина пододвинулась еще ближе — так, чтобы он мог видеть ее. Она прикоснулась к его лицу, чтобы ее слова мог воспринять только он. 
   Не думаю, что ты выживешь. Мне жаль. Ты хочешь, чтобы я передала что–нибудь твоей жене и мальчику? 
   Пожалуйста, нет. Оставьте их. Вы убили меня, оставьте их в покое. 
   Все будет не так. Но я позабочусь о них как следует. 
   Он почувствовал, что внутри он дрожит, распадается на части, словно внутри него едет поезд. 
   Я люблю их. Ты скажешь им это? 
   Конечно. Их имена? 
   Мэри... Он остановился. Ты же не знала про них, верно? 
   Я не была уверена. Теперь я вижу их, они на поезде в Индию. Симпатичный мальчик. А еще... 
   Он бы заплакал, но у него не осталось времени. Смерть поглотила его слезы, а вместе с ними и его самого. 
*  *  *
   Блад вздрогнула, когда мир вновь ожил вокруг нее. Она последовала за Дидье лишь к порогу, но и это, насколько она знала, было слишком далеко. Ощущение смещения, расплывчатые тени кошмаров будут преследовать ее много дней. 
   Она посмотрела на неподвижное лицо. П9, а возможно, и П10. Какая жалость. Мы смогли бы использовать его. Вы все уловили? Лицо человека, который помог ему с паспортом? 
   Да, ответил Тил. Но позади него возник еще один, почти стертый образ, — образ человека, которого наш друг не видел, а взял у своего благодетеля. 
   Блад мрачно кивнула. Точно. Ты узнал его? 
   Тил поколебался. Не может быть, чтобы... 
   Блад фыркнула и ответила вслух: 
   — Чушь. Это был Манки. Я знала, что однажды мы наткнемся на его след. 
   Тил потянулся, чтобы прикоснуться к ней, игнорируя смущение новенькой, стоявшей позади них. И? Что мы будем делать? 
   Блад бросила на него усталый взгляд. Что же еще? Поймаем его, конечно же. 
Глава 2
   — Поймите меня, сенатор. Я расследую не просто убийство. За этим убийством стоит система. Если вкратце, сенатор Кроуфорд, я расследую деятельность самого Агентства по метасенсорному регулированию. 
   Ли покачал головой, словно говоря с ребенком. 
   — Вы ведь решили все загодя, сенатор? 
   Двусмысленная усмешка исказила красивое аскетичное лицо Филипа Лея. Он засунул руки в большие карманы своего серого пиджака. 
   — Не уверен, что понимаю вас, сенатор. 
   — Сынок, не играй со мной в игры. Я был в этом бизнесе тогда, когда ты еще пешком под стол ходил. Я имею в виду, что некоторые сенаторы вроде тебя, — большинство из них представляют оппозиционную партию, — жаждут оторвать от меня хотя бы кусочек. Теперь они пытаются использовать дело об убийстве, в котором нет абсолютно никаких доказательств, чтобы устроить выволочку MRA. Ты понимаешь, о чем я? Вы не только уже решили, что убийство было совершено, вы решили, что оно было совершено членом Агентства, и что можно обвинить в этом MRA, а заодно и меня. Но у вас нет никаких связей в этой цепочке. Так что на самом деле важно лишь то, что вы хотите заполучить меня — по чисто политическим причинам — и что вы готовы забраться по лесенке, самой убогой и неустойчивой во всей Солнечной системе, только ради этой цели. Понимаешь? 
   — Лично я ничего не решал, — заявил Лей. — Президент назначил меня для проведения расследования. Если вы не одобряете такое решение, полагаю, вам придется обсудить этот вопрос с ним. Вы ведь знакомы с президентом, верно? Вопреки вашим иллюзиям он вам не подчиняется. 
   Кроуфорд рассмеялся. 
   — Да, думаю, здесь вы правы. Как я мог подозревать наличие коварных тайных мотивов у человека, который делает подобный комментарий? Или кампания против меня развязана президентом? 
   Руки Лея вновь покинули карманы и задвигались по столу Ли. Молодой человек наклонился вперед. 
   — Буду откровенен, сенатор. Мне не нравитесь вы, не нравится MRA, и Тэпград, и особенно — ваши тэпы–головорезы. Я считаю, что вы постоянно злоупотребляете вашим положением и неправильно используете способности телепатов, которых фактически содержите в заключении. Но мои чувства в этом вопросе — одно дело. Это мое мнение, но оно никоим образом не относится к делу. Если только, сенатор, я не смогу доказать то, что говорю. 
   — Сынок, ты всегда можешь попытаться. 
*  *  *
   Кевин Вацит явственно услышал крики, когда подошел к двери с табличкой „Сенатор Ли Кроуфорд”. Он сделал паузу. Секретарь сказал ему подойти и постучать, так как его ожидают. Но войти во время ссоры — не лучший способ познакомиться с новым начальником. 
   Но и игнорирование указаний может привести к худшим последствиям. Он тихо постучал. Крики резко оборвались. 
   — Войдите! 
   Кевин открыл дверь. 
   — Кто ты такой, черт побери? 
   Конечно же, Кевин узнал его сразу. Он вырос с образом Ли Кроуфорда на экранах и в газетах. Увидеть его вживую оказалось легким шоком. Он ожидал, что Кроуфорд как–то значительнее, больше похож на бога. Чем–то он действительно напоминал божество. От его изрезанного угловатого лица исходило почти осязаемое ощущение могущества и силы, которое не передавалось через экран или фотографии. 
   — Сэр... Сенатор... Я — Кевин Вацит. 
   — Замена мне, — сказал другой мужчина. Кевин узнал и его — Том Нгуйен, именно он проводил собеседование. 
   — Дьявол, Том, мне нужна не замена тебе. Мне нужен ты. Ты был со мной почти двадцать лет. 
   — Мне жаль, Ли. Я чувствую, что должен это сделать. 
   Сенатор моргнул, его лицо расслабилось. Словно он только что осознал, что его гнев всем заметен, и решил больше не демонстрировать своих чувств. Он вздохнул. 
   — Очень хорошо, Том. Полагаю, что мне тебя не отговорить. Но я буду скучать по тебе. 
   — Я просто думаю, что при этих обстоятельствах... 
   — Том, я сказал тебе, что не держу на тебя зла. 
   — Я беспокоюсь не о вас. Я не могу жить в мире с собой. 
   Он вспомнил, что Кевин в комнате. 
   — Простите, Кевин. Кевин Вацит, сенатор Ли Кроуфорд. 
   Ли Кроуфорд улыбнулся своей добродушной ухмылкой, знакомой по тысяче фотографий. 
   — Рад тебя видеть, сынок. Слышал о тебе много хорошего. Присаживайся, — он повернулся к Тому Нгуйену. — Ты задержишься, чтобы ввести его в курс всех дел? 
   — Конечно. Две недели и больше, если понадобится. 
   — Хорошо. Что ж, давайте разберемся, мистер Вацит... Можно называть вас Кевином? 
   — Конечно, сэр. 
   — Тогда ты должен звать меня Ли. Наедине. Вне офиса тебе следует называть меня сенатор — какое–то время. 
   — Я понял, с... Ли. 
   — Хорошо. Итак, Кевин. Бакалавр нейрофизики в Аризонском университете, магистр в той же дисциплине в Гарварде — и диплом по юриспруденции. Лучшие результаты на курсе. Работал вместе с поверенным в Хьюстоне по вопросам метасенсорных свидетельств, — помню–помню, Эрнесто Перес, хороший парень. — Ли поднял взгляд. — Сынок, сколько тебе лет? 
   — В следующем месяце исполнится двадцать четыре. 
   Ли улыбнулся. 
   — В один прекрасный день ты перестанешь прибавлять себе года, сынок, обещаю тебе. Но чертовски впечатляет, что тебе удалось всего этого добиться в таком возрасте. Даже для тех, кто развит не по годам. — Он встал. — Что–нибудь выпить? 
   — Нет, благодарю. 
   Ли фыркнул. 
   — Ну–ну, похоже, Том заменяет себя еще одним воплощением добропорядочности. 
   Он подошел к небольшому шкафчику, достал глиняную бутыль и налил янтарную жидкость в небольшую хрустальную рюмку. 
   — Итак, ты наблюдал за телепатами в судебных процессах. 
   — Да. 
   — Расскажи мне. Многие из моих коллег проталкивают идею расширить случаи приема судами показаний тэпов. А что думаешь ты? 
   — Мое мнение — лучше оставить все, как есть. 
   Ли кивнул. 
   — Что ж, по крайней мере, у тебя есть свое мнение. А теперь объясни. 
   — Видения в качестве улик [Spectral evidence — показания в судебном процессе о том, что дух или призрак обвиняемого являлся свидетелю во сне в то время, когда физически обвиняемый находился в другом месте. — Прим. пер.]. 
   — Боюсь, что я упустил твою мысль, сынок. 
   — В конце XVII–го века, в Северной Америке, в Салеме, штат Массачусетс, многих людей судили и многих повесили за колдовство. Суд принимал в качестве доказательств рассказы о видениях, в которых обвиняемый появлялся в виде призрака перед теми, кому был причинен вред. Один из участников — Коттон Матер [Cotton Mather, участвовал в знаменитом процессе 1692 года, известном как „дело салемских колдуний”, в качестве эксперта. Кроме того, был одним из духовных лидеров пуританской колонии, где происходил процесс, его проповеди положили начало охоте на ведьм. — Прим. ред.] — убедительно выступал против принятия в суде подобных улик. Ведь такие показания невозможно проверить — по множеству причин свидетель мог оболгать невинных людей. Несмотря на возражения Матера, суд счел показания о видениях убедительными, и двадцать один человек был казнен. Позднее проявилась обратная реакция — повешенных оправдали. Думаю, показания телепатов в суде — аналогичная проблема. Они хороши для установления возможности вины, но не должны признаваться доказательством без подтверждающих физических улик или неопровержимых косвенных свидетельств. 
   Ли почесал в затылке. 
   — Этому тебя научили на юридическом факультете? 
   — Нет. Я увлекаюсь историей. 
   — Напиши об этом для меня. Звучит неплохо. Ты можешь вспомнить другие исторические прецеденты? 
   — Да. В Нигерии, в 2002 году... 
   — Просто напиши, — Он протянул руку. — Приятно видеть человека, который в первый же рабочий день отработал свое жалование. А теперь, почему бы тебе не пообщаться с Томом? Он сможет поведать тебе обо всех самых неприятных аспектах работы со мной. — Он повернулся к экрану, но окликнул Кевина еще раз до того, как тот подошел к двери. — Ты проходил тестирование? 
   — Да, сэ... Ли. Результаты должны быть в моем резюме. 
   — Мы хотели бы провести повторное тестирование, в офисе. Приятно иметь тебя в нашей команде, Кевин. 
   — Мне приятно быть здесь, Ли. 
*  *  *
   Том Нгуйен стоял и ждал, пока подойдет третий участник, худощавый парень с кожей цвета черного кофе. 
   — Кевин Вацит, разрешите познакомить вас с Акимбой Айронхартом. 
   — Мистер Айронхарт, — сказал Кевин, пожимая руку в черной перчатке. 
   — Надеюсь, вы не станете возражать, но присутствие тэпа в подобных случаях — стандартная процедура. Если начистоту, то помогать Ли — работа, требующая чрезвычайной аккуратности и осторожности. Даже у вице–президента допуск ниже. 
   — Я все понимаю. И мне известна репутация мистера Айронхарта — ведь вы участвовали в судебном процессе над Козловым, верно? 
   Айронхарт, казалось, был польщен. 
   — Верно. 
   — Вы проделали хорошую работу. 
   — Спасибо. 
   Том забарабанил пальцами по столу. 
   — Еще одна причина, по которой мистер Айронхарт присоединился к нам, — вопросы безопасности, не имеющие отношения лично к вам. Нельзя допустить, чтобы кто–нибудь подслушал многие вещи, которые я собираюсь вам рассказать, — а есть множество людей, тэпов и нормалов, которые очень хотели бы услышать их. 
   Кевин кивнул. 
   — Первое, на чем я хочу сделать акцент, — данная работа несет в себе определенный риск. Об этом мало известно, но за последние пятнадцать лет произошло четыре попытки покушения на жизнь сенатора. Ни одна не увенчалась успехом, и после первого случая тэпы каждый раз выявляли киллера до того, как тот начинал действовать. 
   — Я не слышал об этом. 
   — Вы и не услышали бы. Карты на стол, Кевин, — вы подписали бумагу о неразглашении. К этому необходимо относиться серьезно, и с этой минуты этот фактор вступает в игру. Но я снова спрашиваю вас — вы клянетесь сохранять в тайне сведения, которые я передам вам? 
   — Клянусь. 
   В его голове возникло что–то похожее на щекотку, слабое ощущение чужого присутствия. Айронхарт кивнул. 
   — Он говорит правду. 
   Том слегка улыбнулся. 
   — Хорошо. Тогда давайте полюбуемся Тэпградом. 
*  *  *
   Кевин оказался на широкой дороге, окруженной тщательно вылепленным ландшафтом. Далеко впереди виднелась окруженная подъемными кранами громада строительных лесов, где кипела работа, а еще дальше — острые пики Альп. 
   — Это Земной Купол? — спросил он, указывая на сооружения вдали. 
   Том кивнул. 
   — Будет Купол. А что же еще? Свершится чудо, когда его закончат. 
   Кевин заметил на его лице отблеск сожаления, но тот уже развернулся. 
   — Это метасенсорное поселение. 
   — Оно больше похоже на деревню. 
   — Деревня и есть, мистер Вацит. Многие называют его Тэпградом. Там есть главная площадь, бары, рестораны, несколько магазинов. Те здания на холме, что побольше — общежития для детей и одиноких телепатов. Дома для семейных пар дальше. 
   — Я думал, Тэпград больше похож на военизированный лагерь. 
   — Мы пытались свести подобное ощущение к минимуму. Тэпы — не обычные военнослужащие, и я уверен, что вам это известно. Большинство пришло к нам из обычной жизни, они думали, что им будет удобнее жить здесь, с другими тэпами, а вовсе не в мире нормалов. И мы хотели, чтобы они обрели частицу комфорта, к которому привыкли в прежней жизни. Если вы немного знакомы с жизнью военных, то знаете, что служащие на военных базах всегда стремятся их покинуть. Большинство тэпов скорее останется здесь, где они в безопасности. Но, учитывая фактор изоляции, мы попытались сделать жизнь здесь как можно более — извини, Акимба, — „нормальной”. 
   Кевин кивнул, и они пошли дальше. В основном здания были построены недавно, из обычных керамо–кирпичей землистого оттенка, а украшали их высокие крутые крыши. Больше всего комплекс напоминал самозастройные городки, которые возникли в сельской местности за последние десятилетия, — с претензией на добрые старые времена. Маленькие городишки с непомерными амбициями. 
   Кевин видел очень много детей, взрослых встречалось меньше, они были одеты в форму копов или простых служащих. 
   — Изначально у Метасенсорики четыре опоры. Первая и основная ее функция — обучение. Тэпов учат, как использовать свои способности и как их контролировать. Чем раньше мы получаем ребенка, тем лучше. 
   — А как насчет родителей? 
   — Что–то наподобие школы–интерната. Родители могут посещать школу, дети могут ездить домой на каникулы — если они уже способны контролировать свои способности. Схема не идеальна, но она работает. В итоге большинство детей чувствует себя дома скорее здесь, чем с родителями, — я полагаю, что это неизбежно. Конечно, большинство детей–тэпов имеют хотя бы одного родителя–телепата, так что здесь у нас есть и целые семьи. Много детей родилось уже здесь. Собственно говоря, через три года в нашей средней школе будет первый выпускной класс. Знаменательный день. 
   — Буду ждать с нетерпением. 
   — Конечно же, обучение распространяется не только на пси–способности. Для изучения предлагаются все обычные курсы, но мы стараемся подготовить учеников к той работе, к которой они подходят наилучшим образом. Например, у нас есть школа юстиции, гуманитарный колледж. И, конечно же, у нас есть военное училище. 
   Агентство больше не получает государственных субсидий — благодаря чему очень популярно среди налогоплательщиков. Мы предлагаем наемных телепатов коммерсантам, для которых они наблюдают за переговорами, — конечно же, по взаимному согласию сторон, — судам, с чем вы знакомы, и Космофлоту, где они в основном работают в службе безопасности Содружества. 
   — И сенатор Кроуфорд контролирует все это. 
   — Такова была его мечта — или одна из них. Ли много о чем мечтает. Да. Мало что здесь происходит без его ведома — а это значит, что вам придется знать обо всем. И вы теперь понимаете те меры предосторожности, которые мы предприняли по отношению к вам. 
   — Надеюсь, что я стою потраченных усилий. Все это так здорово. 
   — Многие из наших критиков так не думают, — сказал Том. 
   — Я слышал жалобы, что у сенатора слишком много власти. 
   Том язвительно улыбнулся. 
   — Не сомневаюсь, что он самый влиятельный человек на планете. Думаю, вы достаточно умны, и мне не нужно объяснять вам, почему. 
   — Если... Могу ли я задать вам откровенный вопрос, мистер Нгуйен? 
   — Несомненно, спросить вы можете. 
   — Вы были его помощником долгое время — с самого начала. Почему вы... 
   — Это личное. Очень личное. Просто скажу, что, по–моему, Ли заслуживает лучшего помощника, чем я. — Том опустил глаза, по–видимому, сконфуженный. — Ему нужен кто–то, Кевин. Кто–то, кому он может доверять. Кто всегда скажет ему правду, когда ему нужно услышать ее. В какой–то момент во мне это остановилось. Если вы не сможете, уходите сейчас. Вы пока видели немного и немного узнали. Вы сможете пойти своим путем. 
   — Значит ли это, что вы не сможете? 
   — Мои возможности в чем–то более ограничены из–за соображений безопасности. Ваши тоже будут ограничены, если вы пробудете с ним долго и решите уйти. Но если вы хотите быть рядом с троном, за это надо платить. Я был в центре мира с тех пор, как он завертелся в другом направлении. Я не могу больше находиться здесь, но я не жалею ни о мгновении, что пробыл с ним. 
   Кевин кивнул. 
   — Раз мы так откровенны, могу ли я задать еще вопрос? 
   — Валяйте. 
   — Колючая проволока. 
   — А... Вы заметили. Якобы для защиты тэпов. И в реальности тоже — нам многие угрожают, было несколько одиночных нападений на комплекс. Местные нормалы недолюбливают тэпов. Но, как и в любом интернате, у нас есть своя доля потенциальных дезертиров. — Он сделал паузу. — Мир несовершенен, и это решение неидеально. 
   — Я не критикую, я просто спрашиваю. Если я буду здесь работать, мне нужна вся информация. 
   — Просто будьте открытым к информации. И не обманывайтесь, когда Ли будет вести себя как простачок. Он — очень хитрый старый лис, и со временем становится только хитрее. — Он широко развел руки. — Все это ваше, мистер Вацит, принимайте хозяйство. 
   Кевин ушел, так и не поняв, что имел в виду Том Нгуйен — Тэптаун или весь мир. 
Глава 3
   Ли и Кевин нашли Блад сидящей на скамье рядом с детской площадкой. Визжащие дети вертелись, карабкались, прыгали, махали и бегали по ярко раскрашенному лабиринту. 
   — Доброе утро, Деза, — окликнул ее Ли, когда они подошли поближе. 
   — Доброе утро, сенатор. Чем могу помочь? 
   — Думаю, нам нужно поговорить. 
   Она кивнула, ее темные глаза ожидающе смотрели на Кевина. Ли понял намек. 
   — Кевин Вацит, это Деза Александер, главный оперативник Агентства по метасенсорному регулированию. 
   — Мы встречались, — сказал Кевин, выступая вперед. 
   — Вы кажетесь мне знакомым, — ее слова прозвучали как вызов. 
   — Вы были в Хьюстоне в прошлом году — на слушаниях по делу Рихтера. 
   — А, да, конечно. Плохой случай. 
   Ли прокашлялся и сменил тему разговора: 
   — Слушания начинаются завтра. Думаю, нам нужен план игры. Что у нас есть об этом парне? 
   — Таких чистеньких просто не бывает. 
   — Да уж, проблема в том, что мы не можем провести глубинное сканирование. Рядом с ним тэпы. 
   — Тогда все будет еще проще... 
   — Это не наши тэпы, сенатор. 
   Лицо Ли окаменело. 
   — А–а... 
   — Да. Но даже без них он почувствует глубинное сканирование. Я не политик, но думаю, раз несанкционированное сканирование незаконно, сейчас это не лучший из наших ходов. 
   — Семья? Друзья? 
   — Ничего, что можно использовать. Этот парень — стопроцентный трудоголик, Ли. Напоминает мне одного знакомого. — Она махнула пальцем в сторону Ли, а потом задумчиво прикоснулась им к подбородку. — Конечно, возможны и более экстремальные решения. 
   Ли покачал головой. 
   — Нет. Слишком высокий уровень. Если Лей вывихнет палец или пропадет, в глазах общественности это лишь докажет, что он раскопал нечто. В любом случае, Лей — лишь верхушка айсберга, в Сенате против меня меньшинство, но значительное, и вывод Лея из игры проблемы не решит. Так что нам нужно найти прикрытие для себя. Похоже, это будет сложнее. — Он сделал паузу. — По его словам, у него есть доказательства, что ты убила копа из вокзального отделения в Праге. Такое возможно? 
   Деза с легкой улыбкой на губах подняла глаза на Кроуфорда. 
   — Сенатор, вы спрашиваете меня, виновна ли я? 
   — Дьявол, вовсе нет. Мне не важно, и я не хочу об этом знать. Если у них есть тэпы, то они смогут вытащить это из меня. Я просто хочу знать, могут ли они получить доказательства против тебя. 
   Она пожала плечами. 
   — Все возможно. Но я очень сильно в этом сомневаюсь. 
   На лице Ли появилось кислое выражение. 
   — Возможно, они блефуют, чтобы мы сделали какую–нибудь глупость. Все остальное прикрыли? 
   Она сложила руки на груди. 
   — Если мы должны выглядеть законопослушными — да. 
   — Я имею в виду иное, и ты знаешь об этом. — Он повернулся к Кевину. — А ты знаешь, что я имею в виду? 
   Кевин неосознанно засунул руки в карманы. 
   — Я представляю это так, — начал он. — Последние пятнадцать лет все рассуждали совершенно иначе. Людям хотелось, чтобы тэпов контролировали, и они это получили. Но времена изменились — уже более десяти лет тэпы стали легитимной частью бизнеса и судебной системы. Появились симпатизирующие им. И если начистоту, госпожа Александер, ваши подчиненные не всегда вели себя сдержанно, как следовало бы. 
   — В самую точку, сынок, — проворчал Ли. 
   — Послушайте, — сказала Деза ровным угрожающим голосом, — в течение пятнадцати лет, сенатор, мои люди и я спасали вашу шкуру. Если начали интересоваться тем, почему Меншиков замолчал и незаметно ушел в отставку, почему у Карла Дресслера произошел нервный срыв, почему Мухаммед Ифрикия загадочно исчез с лица Земли, — то в этом вы вините мою несдержанность? Даже и не сомневайтесь, что мы оба повязаны в этом. Навсегда. — Она остановила свой взгляд на Кевине. — А ты, мальчик. Я знаю, что ты хочешь произвести по–настоящему серьезное впечатление на своего босса, но даже не думай делать это за мой счет. Тэпы сделали Ли, а вовсе не Ли сделал тэпов. Он об этом знает, и если ты хочешь остаться в деле, тебе тоже лучше это усвоить. 
   Кевин почесал голову, и смело посмотрел ей в глаза. 
   — Госпожа Александер, я вижу то, что вижу. Порой я не вижу ничего. Я сказал только одно — времена изменились. Мы уже установили, что судьбы всех нас связаны. Были совершены ошибки. Моя задача — помочь их исправить. И если вы или сенатор не вполне с этим согласны, возможно, мне нужно поискать другую работу. 
   Он выразительно посмотрел на обоих. 
   Деза в задумчивости повернулась к Ли. 
   — А у него есть характер, верно? Может, он подойдет. 
   — Хм, — вздохнул Ли, садясь рядом с ней на скамью. — Возможно, нам нужна свежая кровь. — Он посидел молча, а затем кивнул на площадку. — Бренна там? 
   — Да, наблюдает за самыми маленькими. 
   — Ты можешь гордиться. Я слышал, она протестировалась на П10. 
   — А где она? — спросил Кевин. 
   — Вот там, — указала Деза. — С рыжеватыми волосами. Сегодня у нее день рождения. Пятнадцать лет. 
   — Будущее, — сказал Ли. — Заставляет чувствовать себя старым. 
   Деза усмехнулась, все еще глядя на свою дочь. 
   — А вы и так стары, сенатор. 
*  *  *
   Гул в зале Сената резко стих, когда Лей прокашлялся. 
   — Перейдем к делу, — сказал он. Подождав еще несколько мгновений, он остановил свой взгляд на месте, где сидела Блад, воплощение деловой женщины в ее опрятной коричневой форме. 
   — Назовите свое имя, пожалуйста. 
   — Деза Александер. 
   Лей кивнул. 
   — Так же известны как Блад? 
   — Да, это мое прозвище. 
   — Вы можете объяснить его? 
   — Это личное, сенатор, и я не понимаю, какое отношение оно имеет к этим слушаниям. 
   Лей пожал плечами. 
   — Простое любопытство. Кажется, прозвище вам подходит. 
   Блад улыбнулась. 
   Лей перевернул несколько листов бумаги. 
   — Имеет ли оно какое–нибудь отношение к религиозному культу, известному как „Пророчество Катун”? 
   Блад почувствовала, как ее глаза расширились против ее воли, и одновременно ощутила знакомое покалывание — легчайшее касание разумом. Она резко взяла себя в руки, как внешне, так и ментально. 
   — Я не знаю, что вы имеете в виду. 
   — Госпожа Александер — Блад — разве вы не были лидером религиозного культа, известного как „Пророчество Катун”? 
   — Нет, насколько я знаю. 
   Лей кивнул, но словно неохотно. 
   — Возможно, моя информация ошибочна. Госпожа Александер, вы можете рассказать нам, чем вы занимаетесь? 
   — Я работаю в MRA. Я обеспечиваю исполнение законов Земного Содружества по отношению к телепатам. 
   — Вот как? А чем–нибудь еще? 
   — Я воспитываю свою дочь. Я социально активна. Вы это имеете в виду? 
   — Не совсем, но мы вернемся к этому позднее. Вы сказали, что обеспечиваете исполнение законов. Однако у меня есть три свидетеля, давших показания под присягой, которые утверждают, что вы применяли эти законы в странах, не входящих в Земное Содружество. Как законы Содружества могут исполняться вне зоны юрисдикции Содружества? 
   — Они были преступниками, сенатор. Я обеспечила их выдачу. Поднимите архивы. 
   — Да, они преступники. Но забавная штука: проверив архивы, я обнаружил, что сама выдача произошла после того, как вы захватили указанных преступников. 
   Блад пожала плечами. 
   — Я не припомню подобных случаев, но я не удивилась бы. Во многих случаях преступников захватывали во время пересечения границ, поэтому в вопросах юрисдикции царила путаница. 
   — Понимаю. И вы считаете „легкой путаницей” такие случаи, как, к примеру, вторжение в частный дом в Крайстчерче в Новой Зеландии — в стране, с которой у Содружества даже не подписано соглашение о выдаче преступников, — и похищение четырех человек? 
   На этот раз Блад удалось полностью подавить свое потрясение. 
   — Сенатор, я никогда не совершала ничего подобного. Ни один из моих агентов такого не делал. Поскольку я не делала подобных вещей, я знаю наверняка, что у вас нет доказательств, чтобы обвинить меня. Тогда почему вы сказали все это? 
   Лей выпил глоток воды. В зале воцарилась полная тишина. 
   — Госпожа Александер, я никогда не говорю вещи, которых не могу доказать. Я продемонстрирую, что вы захватили телепатов, осознанно действуя незаконно. Я также докажу, что вы по собственной воле и предумышленно убивали гражданских лиц, не имея для этого никаких полномочий. Далее, я покажу, что эпизодические свидетельства ваших личных действий ложатся в более общую схему. Которая демонстрирует чрезвычайное злоупотребление полномочиями со стороны вашего агенства. 
   Тишина в зале после этого заявления стала еще глубже, но неожиданно ее разорвал звук аплодисментов — от одного человека. Вместе со всеми Блад обернулась и увидела, что аплодировал Ли Кроуфорд. 
   — Ну, это же развлечение, ребята, ведь верно? — сказал он. — Конечно же. Высокая драма. Но знаете, я один из тех парней, с которыми невозможно спокойно смотреть кино. Тот, кто будет каждые пять минут вмешиваться и говорить: „А что там произошло?” или „А кто он такой?”. Потому что я предпочитаю ничего не усложнять. Так что вы не будете возражать, если я задам госпоже Александер несколько вопросов? 
   — Сенатор... 
   — Именно. Это слушания в Сенате, а я сенатор, или, по крайней мере, вы так считаете. 
   Молчание собравшихся нарушили редкие смешки, и Лей неохотно кивнул. 
   Ли сложил руки на груди. 
   — Госпожа Александер, будучи сотрудником Агентства по метасенсорному регулированию, вы, вероятно, знакомы с историей вашей организации лучше посторонних. Вы изучали ее устав? 
   — Да, сенатор, — мы обязаны ознакомиться с ним. 
   — И кто создал MRA? 
   — Земное Содружество, сенатор. 
   — А точнее? 
   — Сенат. 
   — Вы имеете в виду этот Сенат? 
   — Да, сенатор. 
   — Хм. Ну–ну. И кто осуществляет контроль за MRA? 
   — Сенат. 
   — Этот Сенат? Вы это утверждаете? Еще раз? 
   — Да, сенатор. 
   — Почему, как вам кажется, совершенно неожиданно этот Сенат делает вид, что он не имеет ни малейшего представления о том, чем занимается ваша организация? 
   Блад пожала плечами. 
   — Я запуталась, сенатор. 
   — Да уж, мы оба запутались. Давайте поговорим о вас, госпожа Александер. Вы давно работаете в MRA? 
   — Пятнадцать лет. 
   — И за это время вас часто обвиняли в вещах, о которых говорит сенатор Лей? 
   — Сенатор, из архивов видно, что ни разу. 
   — Но вас ведь и не хвалили за вашу работу, верн... О, подождите, госпожа Александер! То, что я вижу на вашей форме, — это медали? 
   — Да, сенатор. „Золотой щит” и „Скрещенные стрелы”. 
   — Кажется, насколько я помню, ими награждают за выдающуюся службу Земному Содружеству, за смелость, честность и благородство. 
   — Да, сенатор. 
   — Кто наградил вас этими медалями, госпожа Александер? 
   — Сенат, сэр. 
   — Что? Этот Сенат? 
   — Да, сенатор. 
   Ли кивнул и взглянул на Лея. 
   — Сенатор Лей довольно молод. Как вы считаете, награждение происходило еще до него? 
   — Мне нравится думать, что я не настолько стара, сенатор, — ответила Блад, слегка улыбнувшись. 
   — Что ж, вы не выглядите старой — как, впрочем, и я. — Последняя фраза вызвала несколько смешков в зале. — Госпожа Александер, вам знакома процедура слушаний в Сенате? 
   — Да. 
   — Вам известно, что высказанные обвинения обычно сопровождаются доказательствами в момент оглашения обвинений? 
   — Да, сенатор, я всегда придерживалась представления, что такова стандартная процедура. 
   — Что вы ощущаете, когда встречаетесь с исключением из этого правила? 
   — Я думаю, что это блеф — игра на публику. Я думаю, что обвинитель пытается привлечь внимание средств массовой информации к его необоснованным заявлениям — чтобы создать ощущение вины взамен реальных доказательств. 
   Ли грустно кивнул. 
   — Я ощущаю нечто подобное. Сенатор Лей, вы настаиваете на своих заявлениях? 
   Лей поджал губы, а затем загадочно улыбнулся. 
   — Я просто расставлял акценты, сенатор. Просто убеждался, что некоторые вопросы полностью понятны. Благодарю вас за то, что прояснили их. — Он продолжил, обращаясь ко всем собравшимся. — Как я покажу в ближайшие дни, именно Сенат совершил здесь серьезные ошибки. И именно Сенат обязан их исправить. В ближайшие дни... 
   Блад перестала его слушать, потому что она снова почувствовала прикосновение, и на этот раз она узнала его. Она начала искать его глазами среди публики, пока... 
   Он перекрасил волосы в каштановый цвет, и хирургическое вмешательство изменило его черты сильнее, чем возраст, но, увидев его глаза, она узнала его. Даже через свой блок она услышала его беззвучный смех. 
   Манки. Это ты. Как ты? 
   Hao. [хао — хорошо (китай.). Ни хао — привет. — Прим. ред.] А ты? 
   Что ты задумал, Манки? Что общего ты имеешь с этим? 
   Боюсь, все. Это последний раз, Блад. Ты выбрала неверный путь. Я дам тебе еще один шанс сойти с него. Я могу помочь тебе исчезнуть. Но это конец. 
*  *  *
   — Госпожа Александер? — повторил Кевин в третий раз. 
   Наконец она посмотрела вверх, собираясь с мыслями, концентрируясь на мириадах ярких клочьев парусов и вымпелов, развевающихся над голубовато–серебристой поверхностью Женевского озера. 
   — Сенатор просил меня поговорить с вами, — повторил он. 
   — Где он? 
   — Он хотел быть здесь, но я настоял, чтобы он держался в стороне. Ему не нужно знать ответы на вопросы, которые я собираюсь вам задать. 
   — А... В целях правдоподобного отрицания в суде... 
   — Что–то вроде этого. 
   — Возможно, и ты не захочешь их знать, мальчик. 
   — Такова моя работа. Так что я воспользуюсь этой возможностью. Позвольте начать с Новой Зеландии... 
   — Он блефует, — резко ответила она. — Там все чисто, я знаю. 
   — Вы не можете ошибаться? 
   — Нет. Там чисто. 
   — Тогда как он узнал об этом? 
   Она пожала плечами. 
   — С ним тэпы. Они могли уловить эту историю в чьем–то разуме. 
   — Значит, это не совсем чисто. 
   Она искривила рот. 
   — Ты ведь юрист, верно? Разве неверно, что ты разбирался с делами, где использовались тэпы? Тогда ты знаешь, что подобные доказательства не принимаются судами без подтверждающих данных. А я говорю тебе, что их не существует. — Она сжала кулаки. — То же самое со всем остальным, что он говорил. С ним работает тэп, П12... 
   — Как вы узнали? 
   — Что? 
   — Что он П12? 
   Она посмотрела на него. 
   — Это догадка — на основе того, что он может сделать. Ты хочешь услышать об этом? 
   — Извините. 
   — Он может знать об этом, но не сумеет доказать ничего. Я уверена. 
   Кевин провел пальцем по мраморной балюстраде. 
   — Тогда он не может... — Он сделал паузу, чтобы обдумать мысль. — Тогда... он делает не то, что думает. Суть не в слушаниях. Что же он задумал? 
   Блад откинулась назад. 
   — Не знаю. — Она с интересом взглянула на него. — У тебя странный разум, ты знаешь об этом? Похож на механизм... Слишком похож. Нереальный. 
   — Это не очень вежливо, вам так не кажется? 
   — Не смогла удержаться. Нормалам не понять. Когда ты близко, не видеть образ твоего разума для меня примерно то же самое, как не видеть твоего носа. Это тебя беспокоит? 
   — Нет. Я имел в виду другое — вы же не скажете мне, что у меня большой нос или некрасивые глаза, верно? Однако вы сказали мне, что у меня непривлекательный разум. 
   — Я не сказала, что нахожу его непривлекательным. Как ты думаешь, что ты увидел бы в моем разуме? 
   Он задумался. 
   — Диких лошадей. Кинжалы. Вихри. Не знаю. Вы не выглядите похожей на человека, которому следует носить форму. 
   Она пожала плечами. 
   — Существует нечто, что я должна делать. Так случилось, что оно совпало с тем, что делает сенатор. Я должна носить эту форму, чтобы все работало. 
   Она протянула к его лицу руку, затянутую в черную перчатку. 
   Он инстинктивно отпрянул, совсем немного, она вздохнула и опустила руку. 
   — Итак, что мы имеем? Слушания являются прикрытием для чего–то еще. Чего–то, что делают его тэпы? 
   — Возможно. Послушайте, вы можете увидеть „образ” разума Лея? 
   — Да. 
   — Было ли какое–то ощущение обмана? 
   Блад покачала головой. 
   — Нет. Но, возможно, это экран, созданный одним из его тэпов. Хотя я так не думаю — вряд ли даже П12 смог сделать подобное со мной. Но предполагаю, что такое возможно. 
   — Я не тэп, но довольно хорошо разбираюсь в людях, и не думаю, что он блефует. Что, вероятно, означает, что кто–то его использует. Что значит... и что же это значит? 
   — Не знаю, — ответила Блад. — Но собираюсь выяснить. 
*  *  *
   Кевин никогда прежде не встречал Элис Кимбрелл–Кроуфорд, но немедленно узнал ее, несмотря на ее растрепанные волосы, поплывшие тени, красные глаза. Выйдя из кабинета Ли, она прошла мимо него по коридору, по–видимому, торопясь. 
   Он постучал в дверь, которую она только что закрыла. 
   — Ли? 
   — Вон. 
   — Ли, это Кевин Вацит. Это важно. 
   — Я сказал, вон. 
   Вместо этого он шагнул внутрь и закрыл дверь. Свет был на минимуме, и Ли Кроуфорд казался лишь тенью за его огромным столом. 
   — Чего надо? 
   — Ли... слушания? 
   — К черту. 
   — Ли, вы пьяны? 
   Сенатор неуверенно встал, достав из–под стола бутылку бурбона. 
   — Пьян? Нет. Я заменяю свою кровь на кое–что получше. — Он поднял бутылку, сделал несколько глотков, наткнулся на кожаный диван и рухнул на него. — Чертовы ноги, совсем не работают. Время... время... — Он закашлялся. — Стареешь. Все перестает работать. Люди умирают. Люди покидают... — Он посмотрел на Кевина, искра гнева проскочила в его глазах. — Что ты обо мне думаешь, а? Великий Кроуфорд? Герой Луны, спаситель тэпов... 
   — Я думаю, что вы пьяны. Вопрос в количестве. 
   Ли наставил на него палец. 
   — Я знаю про тебя. Я гляжу внутрь тебя. Индеец–зуни... 
   — Нет, только частично... 
   — У каждого что–то частично в эти дни. Часть того, часть другого. И это хорошо. Люди думают, что они чистые, и начинают убивать друг друга. Я ничего не хотел — просто ты похож на меня. Вырос в грязи. Сам себя сделал. Вытянул кое–что из этой стервы–вселенной, которая никогда не собиралась давать тебе это. Я прав? 
   Кевин несколько мгновений молчал. 
   — Что–то вроде того. 
   — Ага. Я почувствовал. Ощутил. Вот почему ты еще здесь. У Тома этого не было — богатый мальчик. Но он мне все равно нравился. Можешь поверить? Я любил его, даже после того, как он и Элис... — Он засмеялся хриплым смехом, и сделал еще глоток. — Я скучаю по нему больше, чем по ней. 
   — Возможно, именно поэтому она и поступила так. 
   Ли судорожно вскочил на ноги и подошел к Кевину. Теперь он стоял перед ним, с трудом удерживая равновесие. 
   — Ах ты маленький гаденыш, — прошептал он. — Ты маленький... — Он покачался пару секунд. — Гаденыш. Как ты посмел оказаться прав? 
   — Почему вы женились на ней? 
   — Она нравилась. Часть игры. Хорошая жена для героя, все хорошо, что хорошо кончается. Любил первую жену, и посмотри, как все обернулось. Подумал, что так будет лучше. Но дьявол, в конце я думал, что люблю Элис. Забавно, как такие вещи проникают в самое нутро... 
   Он снова упал на диван. Поднял голову и посмотрел затуманенным взглядом на Кевина. 
   — Нажми ту кнопку. Там, на столе. 
   Кевин нашел небольшую пластинку и нажал на нее. Потолок превратился в звездное небо. 
   — Где они, как ты думаешь? — спросил Кроуфорд. — Я знаю, они там. Когда я был маленьким, я светил фонариком на звезды по очереди, думая, что однажды они получат мое сообщение. Все наши штучки... тэпы, Марсианская колония, всё... мы просто тянем время. Главное — там, инопланетяне, которые окончательно превратят нас в землян. — Он посмотрел на Кевина. — Ты понимаешь, о чем я? 
   — Полагаю, да, сенатор. 
   — Это единственное, о чем я действительно мечтаю. Я хотел бы быть рядом, когда это случится. Я буду там. Эти ублюдки не смогут остановить меня. Перед смертью я встречусь с ними — лицом к лицу. — Он сделал еще одни глоток, сплюнул. — Мы покажем им, верно, Кевин? Покажи этому ублюдку. Я ведь неплохо поработал сегодня. Заставил Лея выглядеть идиотом. У меня есть в запасе и еще кое–что. 
   — Да, сэр. 
   — Ты хороший мальчик, Кевин. Если бы у меня был сын... 
   — Позвольте мне забрать это, Ли. 
   Бутылка с бурбоном выпала из руки Кроуфорда. Остаток жидкости пролился на полированный пол. 
   — Покажи им, — пробормотал Кроуфорд, закрывая лицо рукой. Похоже, он плакал. 
   Кевин поднял бутылку и возвратился к дивану. Кроуфорд захрапел. Кевин повернул его на живот на случай, если того начнет тошнить, и сел рядом с ним — с легендой, вонявшей кукурузным перегаром. 
   — Не беспокойтесь, сенатор, — сказал он. — Мы им покажем. Вы можете отдохнуть. 
Глава 4
   Блад обвела взглядом залу Сената. Где ты, Манки? 
   Сегодня она не ощущала его присутствие, но он смог бы спрятаться от нее, если бы захотел. Превратил бы себя в оконное стекло. Она не видела его, но он мог изменить свое обличье. 
   Лей приводил в порядок свои бумаги. 
   Кевин Вацит был прав. Что–то задумано. Но что? 
   Может ли цель быть настолько простой — расшевелить газеты и телевидение? Нет, что–то не так, раз в деле участвует Манки. Манки интереснее подобных вещей. Многие годы он был самой крупной занозой для нее, появлялся и исчезал, становясь все хитрее и неуловимее. Раз он пришел туда, где она смогла бы поймать его, то разыгрывает игру, ставки в которой не просто высоки. 
   Но если сегодня он пришел сюда, то он совершил ошибку. Десять агентов MRA были размещены среди публики. В обычной одежде. Хорошие агенты. 
   Зал замер, когда Лей встал. Она посмотрела на Ли Кроуфорда, который выглядел слегка позеленевшим, на Кевина, который словно искал кого–то среди публики, как и она. 
   — Прошу внимания, — сказал Лей. — Я хотел бы продолжить допрос госпожи Александер, если Сенат не возражает. 
   Блад кивнула. 
   — Я готова, сенатор. 
   — Очень хорошо. Госпожа Александер, вы можете рассказать нам, где вы были 16 августа 2132 года? 
   — Конечно. Я ехала на поезде 1116 из Амстердама в Прагу. Мы получили информацию, что семья нелегалов пытается пробраться в Индию. 
   — Почему в Индию? 
   Что–то показалось ей странным. Сначала она не смогла определить это. 
   — Госпожа Александер? Почему в Индию? 
   — Что? Потому что там дают убежище нелегалам. Хотя Индия — член ЗС, они не подписали акт Кроуфорда–Токаша. 
   — Понимаю. Так что вы преследовали этих „опасных преступников”: Дидье Крийгсмана, аналитика транспортных потоков, его жену, Мэри, и их десятилетнего сынишку Лэна. Все верно? 
   Теперь она заметила. Разумы всех в зале молчали. Даже ее собственных оперативников. Кто–то — один или несколько — заглушал их. Почему? 
   — Закон совершенно ясен, — сказала она. — Они нарушили его. Я пыталась... 
   Кто мог рассказать Лею о Праге? Там не было свидетелей, только Тил и новичок... 
   Она обвела глазами зал. 
   — Госпожа Александер? Что вы сказали? 
   В шестом ряду она увидела Дарию и направила на нее мощный и жестокий импульс, чтобы просканировать ее, — он прорезал пленку молчания, словно бритва бумагу. 
   Ощутила руку Дарии, поднимающую что–то. 
   И тогда она увидела все. 
   — Госпожа Александер... 
   — Сенатор Лей, на пол! 
   Она закричала изо всех сил и одновременно вскочила со своего места. Вместо испуга на лице Дарии появилась решительность, и ее рука взметнулась вверх. Блад не успевала добраться до нее. 
   Но в этом не было необходимости. Линия проведена, глаза просчитали траекторию, и, оттолкнувшись ногой от стула, она взлетела в воздух в тот самый момент, когда Дариа выстрелила. Порыв ветра пронесся через нее — странное ощущение, и она словно повисла на поразительно долгое время в прозрачном воздухе, пока не упала на сиденье. 
   Поток боли заполнила ее целиком, она закричала. Она не могла отличить крик вслух от стона разума, но это не имело значения. 
   Агония ускорялась. Она даже не смогла осознать, куда ее ранили. 
   Блад! Вопль прорвался через все вокруг. 
   Попался, Манки. Ты попался, черт возьми. 
   Иисус, Блад! Иисус! 
   Выступив против меня, ты проиграл. 
   И ты умираешь! Дьявол, Блад, я не хотел... 
   — Скорую! — закричал кто–то. Ее образы из чужих разумов обрушивались на нее со всех сторон. Она лежала поперек стульев, в груди зияла дыра. 
   Ты хотел, чтобы все выглядело так, будто это дело рук MRA. Новичок здесь, в обычной одежде, но ее бы поймали при попытке к бегству и затем выяснили, что она — один из наших агентов. Все решили бы, что мы убили Лея потому, что у него действительно были доказательства. Но теперь копнут глубже и узнают, что она одна из твоих мятежников. 
   Просто держись, Блад. Они послали за скорой. 
   (смех) Ты проиграл. Ты ведь знаешь, что я любила тебя, верно? 
   (пауза, спазм) Нет. Откуда? Боже, не умирай, Блад. Если бы только ты сказала... 
   Забудь. Враги из нас получились получше, чем друзья. Иди сюда, я хочу сказать тебе кое–что. 
   Все вокруг исчезало. Остался только Манки, его лицо, таким, каким она его помнила, — юным, полным веселого озорства. 
   Иди сюда. Дай мне тебя поцеловать. 
   Он подошел. Когда он оказался достаточно близко, Блад схватила его. Что–то тянуло ее вниз — она видела странный образ себя самой, плывущей внутри соломинки, другой конец которой держал какой–то бог, стремящийся напиться. 
   Блад, нет! 
   Пошли со мной, старина. Давай увидим это вместе. Давай увидим Колдуна. 
   Вниз, отец, ее мысли начали отделяться от нее одна за другой. Словно она состояла из светлячков, и теперь они оказались совершенно свободными и разлетались, уносимые течением. И Манки, в ужасе, подвывая, извивался в ее объятиях. 
   Последние частички ее начали отпадать, и Манки ушел вместе с ними. Ее хватка разжалась. Словно ракета, он улетел — навстречу жизни. Она смотрела, как он исчезает, больше не испытывая никаких чувств. Пока свет угасал, она видела перед собой последний образ — образ своей дочери, Бренны, и испытывала радость, что Манки никогда не узнает, что он ее отец. 
   Ночь, Ветер и... 
   Ночь. 
*  *  *
Телеграфное агентство UP, 3 сентября 2133 года 
   В отчаянной попытке дискредитировать MRA телепаты–мятежники организовали на прошлой неделе покушение на жизнь сенатора Филипа Лея. Попытка убить сенатора была предпринята мятежницей Дарией Боден, проникшей в ряды MRA. Было начато тщательное расследование случившегося, и уже сейчас есть предположения о причастности некоторых членов Сената к этому покушению. 
   Сенатор Лей выразил глубочайшие соболезнования в связи с гибелью Дезы Александер, которая по иронии судьбы пожертвовала своей жизнью ради него, хотя именно он предъявил ей обвинения в убийстве. Сенатор Лей заявил: „Истинно порядочный человек знает, когда нужно признать допущенную ошибку. Возможно, я не настолько порядочен, но стремлюсь к этому, и сегодня я смиренно признаю ужасную ошибку, совершенную мною. Ошибку, которая стоила жизни мужественной женщине, и я никогда не прощу себе этого. 
   Я позволил обмануть себя людям, которым, как мне казалось, мог доверять. Я тщательно исследовал мнимые доказательства, которыми меня снабдили, но теперь вижу их бесспорную фальшь. Я лишь надеюсь, что общественность простит мне мою поспешность. Пережитое сделало меня мудрее и значительно печальнее”. 
   В ответ на просьбу прокомментировать случившееся сенатор Ли Кроуфорд, глава комитета Сената по надзору за деятельностью MRA, сказал: „Утрата госпожи Александер — огромное горе. Она стала для меня дочерью, и мое горе личное и слишком сильное, чтобы выносить его на публику. В отношении сенатора Лея я могу лишь порадоваться, что MRA смогла выполнить свою задачу: без своих метасенсорных способностей Деза не сумела бы выявить убийцу и помешать ему. Сенатор Лей — один из самых ярких молодых политиков в Сенате, и его сожаления искренни. Если он согласится, я бы предложил ему стать членом наблюдательного комитета — MRA нужны такие люди, как он. 
   Должен признать, что те, кто убил Дезу, вызвали мой гнев, но я постараюсь взять его под контроль. Деза Александер попросила бы меня об этом. Свобода без страха и насилия, продуктивная и насыщенная жизнь, похожая на ее собственную, — вот что она хотела для своих друзей–телепатов. 
   Искренне жаль видеть, с какой животной яростью люди сражаются против того, что является для них лучшим выходом. Они заслуживают жалости и сострадания”. 
   От яркого солнца Ли прикрыл глаза и вдохнул свежий аромат леса и воды. Наверное, дельта реки Кинабатанган [Река в Малайзии на острове Калимантан. — Прим. ред.] была его самым любимым местом на земле, ее хрупкие деревушки на сваях, густые заросли мангровых деревьев, пробуждающие воспоминания о Миссисипи Марка Твена, которые уже не могла разбудить сама Праматерь вод. Он объездил полмира, чтобы вновь соединиться душой с прошлым своей родины. Как странно и непредсказуемо складывается жизнь людей. 
   — Ты проделал хорошую работу, сынок, — сказал он Кевину. — Ты попал почти в десятку — достаточно близко, чтобы старина Блад сделала то, что нужно было. Я буду скучать по ее чертовым глазищам. 
   — Спасибо, Ли. Как жаль, что я не догадался обо всем быстрее и не спас ее. 
   Ли пожал плечами. 
   — На самом деле так даже лучше. Драматичнее. И Блад — отработанный материал, она причинила бы еще много неприятностей. Да и проблема лишь затаилась, но не исчезла. Память у людей коротка — это я выучил как следует. Через несколько лет они предпримут следующую попытку, не беспокойся. Пока нам не удастся сделать Агентство глобальным и единым, у него всегда будут враги. 
   — Возможно сейчас, когда Блад — героиня... 
   — Нет. Она популярна, но люди все равно с подозрением относятся к MRA. Российский и Индонезийский Консорциумы не отдадут своих телепатов, пока их не заставят. Случившееся не изменит такого положения дел, и нам лучше отложить эти вопросы до времени. 
   Он сделал паузу и выпил немного чая. 
   — Я здорово напился той ночью. Наверное, наболтал кучу вздора. 
   Кевин улыбнулся, но лишь слегка. 
   — Честно говоря, вы были слишком пьяны, чтобы я разобрал хоть одно слово. Ваш южный акцент становится очень заметен, когда вы выпьете. 
   Ли потер подбородок. 
   — Да ну? Знаешь, нас использовали в Камчатской войне в качестве шифровщиков — как индейцев племени навахо во Второй мировой. 
   — Не сомневаюсь. 
   Ли кивнул, прикрыл глаза и вдруг прямо посмотрел на Кевина: 
   — Как бы то ни было — спасибо. 
   — Всегда готов. 
   Следя взглядом за полетом редкой птицы — птицы–носорога, Ли ненадолго ощутил покой. 
Глава 5
Solar System Today, 18 января 2148 года 
   Сегодня представитель IPX („Межпланетные экспедиции”) Эзинма Робертс сообщила об удачном завершении строительства восьмой экспериментальной станции на Марсе, рядом с Сирийским плато. База IPX была построена для исследования марсианской вечной мерзлоты и улучшения технологии создания пахотных земель. „Это еще один шаг на пути к долговременной колонизации Марса, — заявила Робертс, — но нам еще многое нужно сделать. Создание на другой планете дома для человечества потребует поддержки всего мира”. 
   — Что–то вроде... как это говорится... напыщенногое зануды, верно? 
   Кевин Вацит искоса посмотрел на говорящую — молодую женщину лет двадцати пяти, сидевшую слева от него в кресле самолета. В подходящем умонастроении он бы искренне восхитился ее бронзовыми волосами, завораживающими нефритовыми глазами и щедрыми губами. Но сейчас вместо этого он ощутил легкое раздражение. 
   — Агент... Давьон, верно? 
   — Elle–meme [Она самая (фр.). — Прим. пер.]. Абсолютно точно. Нинон Давьон, к вашим услугам. 
   — Да. Итак, госпожа Нина Давьон... 
   — Нинон. Произносите это в нос, понимаете? Нинон. 
   Подавив вздох, он попробовал сменить линию поведение. 
   — Я пытаюсь читать, госпожа Давьон. 
   — А я вам мешаю? 
   — Вы... отвлекаете меня. 
   — А что вы читаете — это важно? 
   — Занимательно. 
   — А... А я не занимательна, полагаю. — Она приподняла уголок его книги и посмотрела на заголовок. — „Человек без лица” [В оригинале — Demolished Man. Классика американской фантастики, роман Альфреда Бестера о телепатах и объединяющей их Эспер Лиге. — Прим ред.]. Да, звучит чрезвычайно занимательно. — Она пожала плечами, смотря в сторону. — Думаю, все верно. Мне сказали, что эта поездка будет невыносима скучна. Я сказала „нет”, никто не может быть скучен абсолютно, но они... 
   — Кто „они”, госпожа Давьон? 
   — А вы задаете мне вопрос? Но как столь незанимательный человек наподобие меня может дать любопытный ответ? Нет, нет, прошу вас. Возвращайтесь к своей книге. Я посижу здесь и помолчу. 
   Он моргнул. 
   — Благодарю вас. 
   Он попытался прочесть еще несколько строк, а затем закрыл книгу. 
   — Неужели про меня действительно рассказывают подобные вещи? 
   Она выдержала секундную паузу. 
   — Вы говорите со мной? 
   — Госпожа Давьон, вы же знаете, что с вами. 
   Она повернулась к нему. 
   — Ну, говорят, что вы очень эффективны, серьезны, преданны работе... 
   — И в этом что–то не так? 
   — Нет, конечно же, нет. — Она закатила глаза. — Но послушайте, вы бывали в Сан–Диего раньше? 
   — Нет, не могу сказать. 
   — Я тоже. А что вы собираетесь там делать? 
   — Я собираюсь решить проблему, которую нас с вами послали разрешить. 
   — И? 
   — И что? 
   — Я слышала, что Сан–Диего — прелестное местечко. Кушания. Вино. Тихуана в нескольких минутах езды... 
   — Я понял вас, госпожа Давьон, но мы ведь выполняем задание с участием службы безопасности Земного Содружества? Причем самого высокого уровня? 
   — Боюсь, уровень настолько высок, что я не имею ни малейшего представления о том, почему мы туда летим, — ответила она. — Я искренне надеюсь, что вы имеете. Я просто — как вы сказали бы — „мускулы”. 
   — Для мускулов вы слишком много говорите. 
   — Отлично! Я буду молчалива, пока вы... 
   — Простите. Вы правы. Послушайте, я обещаю выслушать вас, когда мы доберемся до Сан–Диего. 
   Она приложила свою руку к груди. 
   — Сэр! Я приношу свои нижайшие извинения за свое мнение о вас. Право, вы крайне целеустремленны! 
   Он ощутил, как его лицо теплеет, — он покраснел. 
   Слегка нахмурившись, он вернулся к своей книге, молча проклиная Ли Кроуфорда, который осознанно устроил эту пытку. 
*  *  *
   Филлип Стоддард, глава исследовательского центра IPX, перебирал пальцами свою рыжеватую бороду и разговаривал с ними с легкой иронией. 
   — Не понимаю до конца, из–за чего весь этот ажиотаж, — сказал он. — Доложив об этом инциденте наверх, мы предположили, что проездом к нам заскочит офицер из Агентства. Но получить в гости личного помощника сенатора Кроуфорда — может, вы, ребята, знаете такое, чего я не знаю? 
   Кевин на мгновение улыбнулся. 
   — Полагаю, такое всегда возможно. Но MRA всегда очень серьезно относится к гибели своих сотрудников. Этот случай вкупе со взломом системы безопасности... — Он резко оборвал фразу. — Доктор, это помещение безопасно? 
   — Хм... Да, конечно. Сбой в системе безопасности произошел в лаборатории 16, где хранятся артефакты. Но на самом деле ничего не случилось. 
   Давьон прокашлялась, и, к огромному изумлению Кевина, заговорила очень жестко и профессионально: 
   — Ничего? Однако сбой практически совпал с моментом гибели мистера Раскова. 
   — Послушайте, я знаю, что вам платят за то, что вы подозреваете все и всех, но вы говорите не всерьез, верно? 
   — В противном случае нас бы здесь не было, — сказала Давьон. 
   — Ладно, послушайте. Вскрытие показало, что Расков умер от инсульта, а что касается сбоя, то это был какой–то „глюк”. 
   — Уверен, что так, — утешил его Кевин. — Но мы обязаны это проверить, понимаете? Приказ есть приказ. Все, связанное с артефактами... 
   — Конечно. Вы хотите посмотреть на них? 
   — Очень хотим, — ответил Кевин. 
*  *  *
   Лаборатория 16 была просторной, чистой и белоснежной — наверное, она настолько близка к идеалу „лаборатории” в учении Платона, насколько вообще возможно. Пока они шли, Стоддард рассуждал о безопасности. 
   — Проблемой является само проникновение в здание IPX без разрешения, — сообщил он им. — Добраться до 13–го этажа практически невозможно. Чтобы войти в эту лабораторию — и в это хранилище, — необходимо прямое вмешательство Господа всемогущего. 
   Пока он говорил, дверь хранилища со вздохом открылась. 
   Изнутри помещение смутно напомнило Кевину нору пресмыкающегося: мрачный ледяной коридор, в стенах которого были прорезаны окна, ярко освещенные изнутри. 
   — Когда мы не изучаем артефакты, они хранятся в вакуумных отсеках, — сказал Стоддард, указывая рукой на конец коридора и ряд запечатанных блоков. — Но вы можете увидеть несколько образчиков на столах — мы над ними работаем. 
   Кевин заглянул в ближайшее окно. На столе покоился предмет в форме неровного тора, усеянный выступами. В другом окне виднелся объект идеальной цилиндрической формы с небольшими шишковидными выпуклостями. 
   — Их нашли на Марсе? — спросила Давьон. 
   — Да, под Сирийским плато. 
   — И что вы в них обнаружили? 
   — Боюсь, ничего нового. Очевидно, что они искусственного происхождения, хотя способ изготовления пока неясен. Непохоже, чтобы их выплавили или соединили в одно целое при помощи сварки или заклепок. Они изготовлены из высокоорганичных сплавов, некоторые нам неизвестны. Некоторые фрагменты, несмотря на свой внешний вид, проницаемы для лучей видимого диапазона, в то время как остальные непрозрачны даже для нейтрино. — Он широко улыбнулся. — Другими словами, мы по–прежнему не знаем о них вообще ничего, кроме того, что их изготовили инопланетяне. 
   Кевин кивнул, пристально вглядываясь в артефакты. Он был поражен странным и невозможным ощущением от чего–то знакомого. 
   — А сбой... 
   — Как я уже сказал, это был „глюк”. Ни один из артефактов не пропал — служба безопасности Земного Содружества описала их независимо и до нас, так что это я могу доказать. Потревожены они тоже не были. 
   — Однако система безопасности зафиксировала, что произошел взлом. 
   — Должно быть, призрак. Камеры ничего не зафиксировали. 
   — Да... — С растущим ощущением беспокойства Кевин просмотрел остальные артефакты на мониторе. — Я хотел бы осмотреть комнату мистера Раскова, и немедленно. 
*  *  *
   Они сломали пломбу службы безопасности и вошли в комнату Раскова. Она представляла собой совершенный хаос — продукт беспорядочного образа мыслей. 
   — Комната была опечатана с момента его смерти? 
   — Да, за исключением времени, когда выносили тело. 
   Кевин задумчиво ходил по комнате, пока Давьон проводила осмотр, рассматривая под разными углами фотографии, открывая ящики. 
   — У вас есть представление, что вы ищите? — с сочувствием спросил Стоддард. 
   — Доктор Стоддард, — ответила Давьон, — неужели у вас нет других более важных дел сегодня? 
   Он слегка покраснел и выпрямился. 
   — Да. Собственно говоря, есть. Свяжитесь со мной, если я понадоблюсь. 
   Он вышел из комнаты. 
   Когда они остались наедине, Давьон улыбнулась. 
   — Знаете, а он что–то скрывает. 
   — Вы его просканировали? 
   — Глубинное сканирование — нет. Но его поверхностные мысли демонстрируют возбуждение и нервозность. В особенности, когда он говорит об артефактах. И сильнее всего — когда он сказал, что они не обнаружили ничего нового. 
   — Это интересно. 
   Он просмотрел бумаги на столе. Среди них был альбом для рисунков, и Кевин открыл его. На первых десяти листах были изображены пейзажи — в стиле импрессионистов, выполненные карандашами и пастелью. Но где–то посередине альбома тема и стиль резко менялись. Вначале шли многочисленные изображения насекомых — стрекоза, несколько различных жуков, другие существа, которых Кевин не узнал. На другой странице пастелью был нарисован жук — этого жука Кевин узнал, хотя и не знал его названия, — один из тех переливающихся, словно выкрашенных „металликом”, зеленых жуков. Рисунок был раскрашен очень тщательно. 
   Оставшаяся часть альбома была заполнена подобными рисунками. Перебирая разбросанные по столу бумаги, Кевин нашел еще несколько набросков. А потом и еще один блокнот с рисунками. 
   — Мистер Расков был энтомологом — профессионалом или любителем? — спросил он. 
   Давьон пожала плечами. 
   — У меня нет таких подробностей, коль на то пошло. В данных, которые вы мне передали, ничто на это не указывает. — Она заглянула через его плечо, ее тело почти касалось его. — Похоже, интерес возник недавно. Видите? Он ставил даты на своих рисунках. 
   Кевин пролистнул альбом назад. Если пейзажи были нарисованы более трех месяцев тому назад, то зарисовки насекомых появились за три дня — с 3–го по 5–ое мая. 
   — Должно быть, он рисовал без остановки все три дня. 
   — Сбой в лаборатории произошел 5–го мая. Расков умер 5–го мая. 
   — Вы полагаете, что жуки настолько заполонили его разум, что его хватил удар? — спросила Давьон. 
   — Не знаю. Инсульт легко сымитировать. 
   — Вы думаете, что его убили из–за внезапной любви к жукам? 
   Кевин провел пальцем по альбому. 
   — Давайте закончим все здесь. Я хочу поговорить с начальником мистера Раскова. 
*  *  *
   — Он был одним из наших самых квалифицированных коммерческих телепатов, — сказала Фреда Ной. Ее почти круглое лицо сморщилось в попытке изобразить горе. — Это так ужасно. Вы знали его? 
   — Я нет, — ответил Кевин. 
   — И я, — добавила Давьон. — Но вы можете рассказать нам, кто были его друзьями? 
   — Бедняга, он мало с кем дружил. Он многое держал в себе. Сами знаете, телепат. — Ее оливковая кожа посерела. — О, боже, я не хотела... конечно же, вы знаете. 
   — На самом деле, — сказала Давьон, — мистер Вацит, конечно, не телепат. Я — телепат, но я не обижаюсь. Многие, кто вынужден проникать в чужие разумы, становятся замкнутыми. Иногда приходит прилагать усилия, чтобы не узнать секреты других людей. 
   Кевин ощутил признательность. Давьон очень хорошо играла свою роль „плохого следователя” — она виртуозно поддерживала допрашиваемых в подвешенном состоянии. 
   Обычные люди опасаются тэпов, и, прояснив свою роль, она выводила Кевина вперед — теперь, на контрасте, нормал мог отождествить себя с ним и даже довериться ему. 
   Если бы только он мог сыграть свою роль получше... 
   — Госпожа Ной, — сказал он успокаивающе, — у меня есть список переговоров, за которыми наблюдал мистер Расков в начале мая, и я искренне благодарю вас за то, что вы передали его нам. Там есть кое–что, что мне не понятно — Kuchinsky–Behn? 
   — А. Маленькая канадская компания, занимающаяся биотехнологиями. 
   — Часть более крупного конгломерата Tangent? 
   — Полагаю, что да. 
   — Представители на встрече — Кухински от Kuchinsky–Behn и Роланд Хаммерштайн от вашей компании? Можно побеседовать с мистером Хаммерштайном? 
   — М... Нет, мне очень жаль. Мистер Хаммерштайн был переведен в филиал в Сандакане [Сандакан (Sandakan) — город в Малайзии на северо–востоке острова Калимантан. — Прим. пер.]. 
   — Тогда, возможно, позднее. Но у вас есть стенограмма? 
   — Да, конечно. Вы хотите получить копию? 
   — Буду признателен. 
   Повернувшись к компьютеру, она вызвала файл, распечатала его и передала бумаги Кевину. 
   — Благодарю вас, госпожа Ной. Пока что это все. Вероятно, я еще захочу поговорить с вами. 
   — Конечно, я буду рада помочь, чем смогу. 
   — Не нужно нас провожать, спасибо. 
   Когда они вернулись в холл, и рядом никого не было, Давьон вновь примерила свою улыбку. 
   — Я решила, что вы угостите меня ужином, мистер Вацит, — проинформировала его она. 
   — Госпожа Давьон, у нас много дел. Если вам нужно что–то перекусить, я уверен, здесь есть столовая, или вы можете заказать обед в номер... 
   — Посмотрите на часы, мистер Вацит. Шесть часов. Рабочее время закончилось, и для допроса вы здесь больше никого не найдете. А вы ведь не хотите, чтобы я подтвердила слухи в отношении вас, верно? Я надеялась, что смогу рассмеяться им в лицо — и сказать всем, что требуется лишь подобрать нужный ключик, чтобы отпереть фонтан остроумия, бьющий внутри вас. 
   — Госпожа Давьон, я работаю над делом, которое оказалось довольно сложным. Меня не обучали работе детектива, и, однако, меня попросили выполнить подобную работу. Я... 
   — Вы расстроены. Вашему разуму — и вашей плоти — нанесен чувствительный удар, вы скованы. Расслабьте одно, и другое тоже придет в норму. Так говорил мой дед, очень мудрый андоррец. Я действительно вынуждена настаивать — ради пользы дела. 
   Он кивнул, неожиданно осознав суть проблемы. 
   — Ради пользы дела. 
*  *  *
   Шагая по залитой солнцем улице, он посмотрел на нее. 
   — Ладно. Что вы не хотели говорить в здании? 
   — Иногда вы бываете просто непрошибаемым, мистер Вацит. 
   — Возможно. Простите, что я не сразу догадался. Итак, в чем дело? 
   — Я пока не в настроении для беседы. Насколько я помню, вы согласились угостить меня ужином. 
   — По–моему, мы пришли к выводу, что это лишь повод покинуть здание. 
   — О, нет, я подразумевала именно то, что сказала. Думаю, итальянская кухня подойдет. 
   — Госпожа Давьон, у меня нет ни малейшего представления, почему вы столь сосредоточены на задаче „раззанудить” меня, но уверяю вас — это совершенно неуместно. 
*  *  *
   Давьон продемонстрировала ямочки на щеках. 
   — Неплохо для итальянского вина. В нем есть некая примитивная живость. 
   — Мы могли бы найти французский ресторан, — ответил Кевин ровно. 
   Она скорчила гримасу. 
   — За границей я не употребляю французскую кухню. Слишком жестокое разочарование. В итальянском ресторане потенциальное разочарование значительно слабее. 
   — А... 
   — Вы не любите еду, верно? 
   — Я ее ем. Она поддерживает меня. 
   — Как я и сказала. Вы ее не любите. 
   В ответ он положил в рот еще кусок каннеллони. 
   — О, бог мой, — сказал он. — Восхитительно. Мне даже петь захотелось. — Он положил вилку на тарелку. — Ну а теперь, пожалуйста, расскажите мне, что вы там обнаружили? 
   Она закатила глаза — опять — и поставила бокал на стол. 
   — Вы так непоколебимы в своем желании не доставлять себе радость. Вот вы сидите в обществе очень красивой женщины... 
   — Да, сижу. 
   Она остановилась, искренне удивленная. 
   — Вот как? Вы считаете меня красивой? 
   — Конечно. Но вы работаете на меня, и... 
   — А. И я похожа на еду, n'est–ce pas [Верно (фр.). — Прим. пер.]? Очень хорошо. Две вещи. Первое: не тратьте время, чтобы прочитать стенограмму переговоров, за которыми наблюдал Расков, — это фальшивка. 
   — Вот как. 
   — Вот так. Второе: этот как его там — Хаммерштайн — на самом деле не был переведен в филиал в Сандакане. Она не знает, что именно с ним произошло, и она более чем обеспокоена тем, что будет с ней. 
   — С ее работой? 
   — Похоже, с ее жизнью. 
   Он подцепил вилкой кусочек, избегая вызывающего взгляда Давьон. 
   — Итак, у нас есть тэп, наблюдающий за сделкой. Это тайные переговоры, скорее всего, нелегальные, и его убили. 
   — Полагаю, что так. Но мы не можем ничего доказать. Скорее всего, мы не сумеем найти кого–то из тех представителей, чтобы вызвать их в суд, но даже если мы сделаем это, они просто повторят фразы из сфальсифицированной стенограммы. Даже легкое сканирование покажет, что они лгут, но, конечно же, такие доказательства суд не примет. 
   — Видения в качестве улик, — пробормотал он. 
   — Можно еще раз? 
   — Не обращайте внимания. Но какое отношение все это имеет к сбою в системе безопасности в лаборатории 16? 
   — Возможно, никакого. Простое совпадение. 
   — Я не верю в совпадения. 
   — Или во что–нибудь еще, — задумчиво сказала она. Ее зеленые глаза сверкали дьявольским огнем. — Кажется, после ужина мне захотелось бы прогуляться по берегу. 
   — Отлично. Надеюсь, вы получите удовольствие. Я буду в своем номере, попробую поработать. 
*  *  *
   — Снимите ботинки, — сказала Давьон. — Намочите ноги в прибое. 
   Сама она сделала то же самое и начала играть в салки с волнами, — с туфлями в руках, юбкой, задравшейся до колен. 
   — У меня аллергия на морскую воду. 
   — Конечно, не сомневаюсь. 
   Она подошла к нему и взяла его руку — он ощутил тревогу и дискомфорт. 
   — У вас интересный разум, мистер Вацит. Вы знаете об этом? 
   — Да, мне говорили. 
   — Вот как? И как ее звали? Мне следует ревновать? 
   Когда он не ответил, она сжала его руку. 
   — А... Тайна. Еще одна тайна. Вы хранилище тайн. Вы просто сотканы из них, Кевин Вацит. Я боюсь, что даже телепат не сможет вытащить их из вас. 
   — Вы пытались? 
   Она засмеялась. 
   — Конечно же, я прямо сейчас пытаюсь. Но я не сканировала вас. Я говорю буквально — не думаю, что у меня получится. Некоторые нормалы обладают подобием блока — ничего телепатического, просто нечто наподобие внутреннего порядка, самодисциплины. Ваш разум похож на часы, мистер Вацит. Я не осмелюсь вас просканировать из страха оказаться зажатой между шестеренками. 
   — Помимо факта, что подобное сканирование противозаконно, — напомнил он ей. 
   — Да. Я люблю свою работу и не стремлюсь потерять ее. 
   — Любите свою работу? И вы неплохо справляетесь с ней. Я с трудом узнавал вас во время допросов. 
   Она засмеялась и ударила ногой по волне. 
   — Я принимаю это как комплимент. Два комплимента от мистера Кевина Вацита за один день. Знаете, это настоящее достижение. — Она отпустила его руку и побежала навстречу прибою. — Я люблю море. Оно такое живое. Я люблю ощущение от него. Все его тихие голоса. 
   — Голоса? 
   — Ну, не совсем голоса, просто нечто похожее. Думаю, только телепат может ощутить их. Здесь ничего нельзя разобрать, ничего рационального — хотя мне хотелось бы как–нибудь просканировать дельфина. Нет, это что–то вроде громкой тишины. 
   — Но телепатически? Вы ощущаете отзвуки жизни животных? 
   — Не думаю, что все это мое воображение. Мне кажется, что все живое должно обладать разумом — по–своему. Конечно же, я могу ощущать животных. Конечно, я не понимаю их — если только речь не идет о простых чувствах вроде голода или страха. Океан я и вовсе не понимаю, хотя я прикасаюсь к нему и напряженно вслушиваюсь. Однако там что–то есть. Оно существует. — Она задумчиво посмотрела на него. — Бедняги нормалы. Словно жить без обоняния. 
   — Да, — рассеянно согласился Кевин. — Должно быть. Спасибо вам, госпожа Давьон. 
   — За что? 
   — За вечер. И, возможно, за разгадку нашей головоломки. 
*  *  *
   — Я не понимаю, — заявил доктор Стоддард. — Вы уже их видели. 
   — Видел. И хочу увидеть их снова. Вопрос о взломе системы безопасности. 
   — Я уже объяснил это. 
   — О да, я знаю. Тогда будьте любезны объяснить, почему были уничтожены записи того часа, когда произошел взлом. 
   — Что? Они не были уничтожены. 
   — Нет, были. Все сделано очень профессионально, но когда я заставил моих людей проверить все еще раз, более тщательно, мы нашли доказательства. 
   — Но ничего не пропало. Никаких повреждений... 
   — Нет. Думаю, это так. Скажите мне, доктор Стоддард, что нужно, чтобы проникнуть в хранилище? 
   — Правильные коды. Нужное изображение сетчатки глаза. 
   — Если то–то введет правильные коды — но без подтверждения биометрической системы — что произойдет? 
   — Сигнал тревоги. 
   — И все это будет зарегистрировано как попытка взлома. 
   — Я... Да. 
   Кевин рассеянно кивнул. 
   — Позвольте мне рассказать вам, что произошло, доктор Стоддард. Первого мая или около того вы попросили мистера Раскова о любезности — сделать нечто, не входящее в его обязанности коммерческого телепата. У вас возникли подозрения в отношении артефактов с Сирийского плато, и почти шутки ради вы решили проверить свою гипотезу. Вы привели его туда, и он коснулся одного из артефактов. 
   — С какой стати? Что за бред! 
   Кевин проигнорировал его. 
   — Двумя днями позднее мистера Раскова снова вызвали — на этот раз для наблюдения за деловыми переговорами. Он был выбран потому, что сделка касалась артефактов и того, что ему самому удалось о них узнать. Не стоит демонстрировать свое открытие другому телепату, и вы предпочли использовать уже посвященного. Эта встреча была конфиденциальной — возможно, чтобы продать технологии, может, чтобы представить новый товар, который может поступить в ближайшее время. Под словом „вы” я подразумеваю как вас, так и IPX, доктор Стоддард. 
   Стоддарт бледнел на глазах. Подобные дела явно не были его стихией. 
   — Это было непросто, но зная, что нужно искать, я сумел отследить денежные потоки, так что смогу доказать и эту часть истории. 
   Когда мистер Расков выполнял свою задачу наблюдателя, видимо, кто–то встревожился. Может быть, он выглядел усталым и отрешенным, словно не спал несколько ночей. Может, он говорил странные вещи. Возможно, он даже потребовал разрешения еще раз прикоснуться к артефактам. Наши архивы говорят, что у него была склонность ко всему творческому — и к романтичному. Он получил коды доступа из вашей головы и попытался проникнуть в лабораторию ночью 5 мая. Конечно, он не добился своего, но этого было достаточно, чтобы кто–то здесь — возможно, вы, а может, ваш начальник, — подумал, что ему лучше тихо скончаться. Что он и сделал. 
   Стоддард был по–прежнему бледен, но смог вымученно улыбнуться. 
   — Не верю, что вы сможете доказать хоть что–нибудь. 
   — Меня не волнует, смогу ли. Откройте дверь. Я хочу видеть один из этих артефактов. 
   — У вас нет доступа... 
   — Конечно же, есть. У меня есть разрешение президента. Я уже показывал его вам. Вы хотите снова его увидеть? 
   — Нет. 
   — Тогда откройте хранилище. 
   С очевидным нежеланием он открыл и жестом предложил им войти. 
   — Нет, после вас. 
   Стоддард вошел, и они последовали за ним. 
   По его кивку Давьон сняла свои перчатки. Она подошла к странному тору, поколебалась несколько мгновений и затем слегка прикоснулась к нему кончиками пальцев. 
   Она отпрыгнула назад. 
   — Бог мой, да! 
   Ее зеленые глаза расшились до размера монетки. Она снова сделала шаг вперед и прикоснулась к тору. На ее лице сменились самые различные ощущения. 
   — Есть — очень слабый, вы понимаете. Моя реакция — от своеобразия, а не от интенсивности. Но да. Эта штука — я могу чувствовать ее, словно она живая. 
   Казалось, что Стоддард вот–вот заплачет. 
   — Сюда идут люди, с оружием, — неожиданно сказала Давьон. — Он как–то переслал им сигнал тревоги через свой коммуникатор. 
   — Они далеко? 
   Она пристально смотрела на Стоддарда, пока на ее лице не выступили капли пота. 
   — Несколько этажей. 
   — Пять минут или около того? — Он пожал плечами. — Доктор Стоддард, к этому моменту наша группа возьмет под контроль все здание. Неужели вы думаете, что я стал бы выдвигать обвинения против вас без соответствующей подготовки? Вы разыгрываете карту насилия без каких бы то ни было веских причин. 
   Теперь Стоддард действительно начал плакать. Слезы потекли по его лицу. 
   — Тихо, тихо, — сказал Кевин без какой–либо симпатии в голосе. — Все не так плохо, как вы думаете. Скажите своим людям разойтись, чтобы мы смогли избежать неприятных стычек, и я объясню вам, как вы не только избежите преследования, но и сможете сохранить свою должность. Вы поняли? До вас дошли мои слова? Единственное различие будет заключаться в том, что вы больше не станете сотрудничать с Kuchinsky–Behn или кем–то вне IPX. С кем–либо, кроме нас. 
   Глаза Стоддарда начали светлеть. 
   — Но Расков... 
   — Умер от естественных причин. Хотя я буду настаивать на том, чтобы Агентство получило очень хорошую компенсацию за этот несчастный случай, по всей очевидности связанный с работой. Я ясно выразился? 
   — Да. 
   — Остановите их. 
   Стоддард подошел к телефону, висящему на стене, набрал номер. 
   — Код 4. Отбой. 
   — Итак, — сказал Кевин. — Вы видите, что происходит, когда вы делаете поспешные выводы? — Он снова посмотрел на артефакт. — Органическая технология. Веками пытались склепать что–то подобное, и безрезультатно. Вы действительно считаете, что можете воссоздать это? 
   — Я... если честно, то не знаю. 
   — Но она стоит риска. 
   — Да. 
   — В следующий раз — когда вы захотите рискнуть — приходите к нам. Думаю, вы обнаружите, что этот путь намного менее опасен — и значительно более выгоден, нежели любой другой. Вы все поняли? 
   — Да, мистер Вацит. 
   — Госпожа Давьон, вы проводите доктора Стоддарда из хранилища? 
   — С удовольствием, мистер Вацит. 
   Когда они ушли, Вацит долго смотрел на артефакт. 
   — Кто сотворил тебя? — пробормотал он. Он протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до поверхности артефакта. На мгновение он испытал величайшее удивление из всего, что ему пришлось пережить, всплеск, сопровождаемый ноющим ощущением чего–то знакомого и близкого. И насекомые, прекрасные творения сияния звезд и тумана, стрелой промчались перед его глазами. 
   Он отдернул руку и последовал за остальными. 
*  *  *
   Только он снял ботинки, как раздался стук в дверь. Конечно же, это была Давьон. 
   — Госпожа Давьон... 
   — Тихо, тихо, мистер Вацит. Я пришла поздравить вас. 
   — Нет необходимости. Именно вы подарили мне разгадку. 
   — А, oui [Да (фр.). — Прим. пер.], но вы очень красиво сложили все вместе. Компанию с биотехнологиями. Рисунки. Чудесно сделано — а я уже начинала думать, что вы совершенно лишены воображения. А ваш блеф — о наших отрядах, уже захвативших здание, — просто великолепен. 
   Говоря все это, она каким–то образом проскользнула в дверь и стояла очень близко к нему. Он мог ощутить ее дыхание на своем лице. 
   — Госпожа Давьон, — сказал он мягко, — я действительно... 
   Но она встала на цыпочки и поцеловала его, очень легко, но от этого поцелуя на них словно обрушилась молния. 
   — Что действительно? 
   — Я действительно не думаю, что вы знаете, во что вы ввязываетесь — из–за меня. 
   Ее улыбка погасла, и ее взгляд застыл на его лице. 
   — Я очень люблю тайны, мистер Вацит, — прошептала она. — Очень–очень люблю тайны. 
   — Тем лучше, — пробормотал он, привлекая ее к себе и легким толчком закрывая дверь. 
Глава 6
   Над застывшими в напряжении дубами ослепительная бело–голубая трещина рассекла бледно–желтое небо. Она зарубцевалась быстрее, чем смог моргнуть глаз. За стеной ливня, разбрызгивающего огромные дождевые капли, раздались прерывистые раскаты грома. 
   Ли Кроуфорд глубоко вдохнул запах надвигающейся грозы, наблюдая за пологом облаков, подобному гигантскому храму, возведенному из сотен кусочков мрамора, серых, черных, молочных, темно–зеленых, не застывших, а непрестанно перемещающихся и со скрежетом и грохотом наползающих друг на друга. 
   — Нет ничего подобного грозе, — пробормотал он. Ветер захлестнул водяную пыль под навес, и у Кроуфорда перехватило дыхание, когда капли брызнули ему в лицо. Земля задрожала, когда небеса громыхнули где–то неподалеку. 
   Когда ливень добрался и до него, стало не так интересно — просто несмолкаемый гул, ни небо, ни земля неразличимы, — поэтому он ушел в дом. Этим этапом грозы приятнее всего наслаждаться внутри, слушая стук капель по крыше.  
   Он налил бокал бурбона, посмаковал его острый опьяняющий аромат. Зашел в гостиную. Ощущение были такие, словно в его колени и позвоночник воткнули иглы. Его тело постоянно испытывало боль — не острую, но и не проходящую. 
   Кевин был там, погрузившись в работу, — он разрывался между грудой книг и двумя мониторами. 
   — Ну и как оно? 
   — Было лучше, Ли. — Волосы Кевина были черными как смоль с прожилками ржавчины, но на мгновение Ли показалось, что он выглядел точно также мальчишески серьезно, как и при их первом знакомстве. 
   — Ладно. Мы уже видели подобные штуки, верно? 
   — Да. Но на этот раз слушания не прекратятся. И на этот раз, боюсь, у них что–то есть. Чайпасский [Чайпас — штат в Мексике, к юго–востоку от Мехико. — Прим. пер.] инцидент вызвал слишком большой всплеск. Япония, Индонезийский Консорциум, Амазонии и Новая Зеландия угрожают выходом из ЗС, если президент Робинсон станет и дальше продвигать идею единого MRA. 
   — Это лишь повод, — пробормотал Ли. — ЗС держится на ниточке. Тэпы — просто одна из проблем. 
   — Это верно, но вспомните о гражданской войне в Америке. 
   Ли закатил глаза и замахал руками, показывая на интерьер своего дома в стиле середины XXI века, воссоздающем довоенную обстановку.  
   — О чем ты? — саркастично бросил он. 
   Кевин усмехнулся. 
   — Я забыл, где нахожусь. Тогда вы помните, что война была вызвана целым комплексом экономических и социальных вопросов — но в фокусе оказалась нравственная проблема рабства. То же самое и здесь — дать людям нечто, за что они могут зацепиться. Вы правы — Земное Содружество пытается развалиться из–за тысячи причин, но Чайпасский инцидент дарит этому процессу общеизвестный повод. Вы должны признать, что когда сотня беглых телепатов умирает в церкви с пением псалмов, а наши офицеры стоят снаружи... 
   — Вряд ли мы устроили этот чертов пожар, — вздохнул Ли. — Чертовы мученики–психопаты. 
   — Но восприятие таково: они скорее умрут, чем подчинятся Агентству, и в этом суть. Людям обычно нравятся мученики. 
   — Пусть разонравятся, — заявил Ли, делая еще один глоток. — Даже если из–за этого весь мир покатится ко всем чертям. 
   Вдалеке зарокотал гром — самый сильный ливень уже прошел. Вечер должен быть приятным — сырость, козодои. Он мог бы поспать на веранде, отдохнуть... 
   Он вздохнул и встал. 
   — Отпуск закончен, Кевин. Вызови местный аэродром и скажи, что в течение часа мы улетим. 
   Кевин кивнул. 
   — Уже позвонил, — сказал он. — А Шелл ждет наверху, чтобы помочь вам собрать вещи. 
   — Хорошо, — он сделал паузу. — Кевин? 
   — Да, Ли? 
   — Почему ты все еще со мной? 
   Кевин нахмурился. 
   — Странный вопрос. 
   — Вполне разумный. Все остальные ушли. Элис. Том. Те, кто не покинули меня, мертвы. Ты мог бы — черт, после той штуки в 43–м ты мог бы сам возглавить Агентство... Но через тринадцать лет ты по–прежнему работаешь на меня. 
   — А вы могли бы десять раз баллотироваться в президенты и победить. Почему вы этого не сделали? 
   Ли улыбнулся. 
   — И понизить себя в должности? 
   Кевин ответил улыбкой. 
   — Вот вам и мой ответ. — Он посмотрел на стол, а потом снова на Ли. — Кроме того, я горжусь тем, что работаю с вами, Ли. 
   Кроуфорд почувствовал, что его глаза увлажнились. Дьявол, оказывается, он старый сентиментальный идиот. Было ли это первыми признаками надвигающейся дряхлости?  
   — А я горд тем, что ты со мной, сынок. Я даже не могу выразить, как я горд. 
*  *  *
   Шелл Александер сверкнула улыбкой, когда он вошел в комнату. Она укладывала его костюмы в большой чемодан. Как и в случае с Кевином, он был поражен ощущением deja vu [Уже увиденное, знакомое, известное (фр.). — Прим. пер.]. Словно там стояла сама Блад.  
   Но Шелл — не Блад, и при втором взгляде она даже не казалась похожей на нее. Ее толстые косы были скорее коричневыми, нежели черными, кожа бледной. В бровях проскальзывали красноватые прожилки, а подбородок был длиннее и более узким к концу, чем у бабушки. Нет, Шелл напоминала Блад чем–то совершенно неуловимым. Осанкой, блеском глаз, жестами. Как и многие в „родне” Агентства, она носила фамилию бабушки. Это называли „митохондриальным происхождением”. 
   — Привет, дядюшка Ли. 
   — Добрый день, Шелл. Извини, что приходится испортить тебе такой день. Я знаю, что тебе будет неприятно снова увидеть в Женеве твоего жениха. 
   Она пожала плечами. 
   — Он в порядке. Очевидно, что мне могли подобрать для брака и кандидата похуже. 
   — Мне казалось, что он тебе нравится. Мишель, просто скажи слово, и я... 
   — Стоп, дядюшка Ли. Нет. Я не хочу, чтобы со мной обращались по–особому. Моя бабушка не хотела бы этого, как и моя мама. Я ее дочь, и я покажу хороший пример. 
   Ли похлопал ее по плечу.  
   — Ты замечательная женщина, Шелл. Твои бабушка и мама гордились бы тобой. Ты можешь гордиться тем, что носишь их фамилию. 
   — Я горжусь, — ответила Шелл. — Итак. Вы хотите забрать все эти костюмы, или... 
   Ее прервал нечленораздельный вопль внизу. На миг кровь застыла в жилах Ли. Многие годы не было попыток убить его, он... 
   — Нет, все в порядке, — сказала Шелл. — Это Кевин. Он в восторге от чего–то. Я не могу... 
   Она умолкла, потому что в комнату ворвался Кевин. Он улыбался до ушей, словно кот, — а вел он себя так очень редко. 
   — Сенатор, вам лучше спуститься вниз. Вы не поверите. Вы на самом деле не поверите. 
*  *  *
   Он в десятый раз запустил запись. 
   — Я знал, что они там, — прошептал Ли. — Бог мой, я знал, что они есть. 
   — Корабль длиной около километра. По меньшей мере. 
   — Откуда они? 
   — Мы не знаем. Одна из популярных версий — Проксима Центавра. 
   Ли кивнул. Его глаза увлажнились. 
   — Будь я проклят, если бы не справился. Я жил для того, чтобы увидеть это. Самый важный день за всю историю человечества. — Он оглядел Кевина, Шелл и остальных сотрудников. — Запомните этот миг. Расскажите о нем вашим детям. Теперь ничто не останется прежним. 
*  *  *
Маттиасон, Дж. „Инопланетянин внутри, инопланетянин извне: пересматривая MRA”. 
Опубликовано в сборнике „Всеобщая новая история” под редакцией Теллера, Брейха и Асанжи. Отпечатано в Чикаго, издательство Чикагского университета, 2210 год. 
   Широко распространено мнение, что появление центавриан спасло Земное Содружество от коллапса, поскольку 6 апреля 2156 года различия между ключевыми государствами–штатами казались непримиримыми. Но вечером 7 апреля человечество начало процесс объединения, невиданный за всю его историю. Различия между арабами и евреями, малайцами и китайцами, японцами и гайдзинами [Гайдзин (яп.) — человек извне, чужак, неяпонец. — Прим. пер.] неожиданно стали восприниматься как мнимые и ничтожные перед лицом истинно неведомого — центавриан. Кто–то может назвать это утверждение преувеличением: в конце концов, на Земле до сих пор существуют социальные, религиозные и правовые конфликты, которые иногда заканчиваются насилием. Но истинный знаток истории сможет увидеть различие. В 2156 году была проведена черта, которую с тех пор никто не пересекал, — с единственным ярким исключением. 
   Из всего человечества неожиданно выделилась одна группа, гонения на которую приобрели новую интенсивность. Когда было обнаружено, что центавриане — и другие инопланетные расы, о которых они рассказали, — также обладают телепатами, многие на Земле стали подозревать, что земные телепаты — часть какого–то инопланетного заговора, а возможно, и сами являются инопланетянами. 
   Подозреваемые в шпионаже, саботаже и разрушении культуры, телепаты стали объектом насилия, невиданного с кошмарного 2115 года. Но затем возобладали разумные доводы — если у инопланетян есть телепаты, то очевидно, что они нужны и Земле. В итоге логика одержала победу, но лишь ценой значительных утрат. 
*  *  *
   Президент Элизабет Робинсон не обладала внушительной внешностью, но взгляд ее серо–стальных глаз буквально подавлял. Ее почти квадратное, черное, как смоль, лицо ярко демонстрировало сильный характер — значительно сильнее вживую, нежели на фотографиях и портретах. 
   — Сенатор Кроуфорд, очень рада видеть вас вновь. 
   — Госпожа президент, я безмерно рад этой встрече, — сказал Ли. 
   — Садитесь, прошу вас. Кофе? 
   — С удовольствием. 
   Она сделала знак, и каждому из них принесли чашку кофе.  
   — Ну что ж, вначале давайте поздравим друг друга, верно? Я знаю, что еще когда я родилась, вы трудились над созданием объединенного и независимого MRA. Сегодня вы получили то, что хотели. 
   — Я не смог бы добиться этого без вашей помощи. 
   Она пожала плечами. 
   — Благодарите Вильяма Каргеса за спасение моей жизни. Центавриан — за их появление. И судьбу. А потом уж и я приму вашу благодарность. — Она сделала глоток кофе и поставила чашку на стол. Откинувшись в кресле, она посмотрела на него поверх сведенных пальцев. — Однако, в отличие тех остальных, кому вы благодарны, я хочу попросить вас об одолжении. 
   — Я предрасположен к одолжениям для вас, госпожа президент. Что вам угодно? 
   — Я хочу, чтобы вы ушли в отставку с поста сенатора. 
   Он моргнул, но не сумел сразу найти ответ. Он все еще искал подходящий, когда она продолжила. 
   — Хартия Пси–Корпуса гласит, что его руководитель должен назначаться президентом — пожизненно. Мне нужно, чтобы вы были там. Вы обладаете знанием специфики, персоналом — вы были в MRA с самого начала. 
   Он усмехнулся. 
   — Ваша популярность среди сенаторов вряд ли возрастет после такого. 
   — Это мое последнее условие. К черту сенаторов. Вы созданы для этой работы. 
   Ли сделал вид, что раздумывает.  
   — Я все равно не собирался переизбираться еще раз. Госпожа президент, если я вам нужен, то вот он я. 
   — Идеально. 
   — Госпожа президент, мне интересно... 
   — Сенатор? 
   — Я осознаю, что доступ к центаврианам по–прежнему крайне ограничен. Даже Сенату пока не позволили встретиться с одним из них. Но... я уже старик. Я ждал всю свою жизнь, чтобы встретиться с реальным, живым инопланетянином. Мне интересно, можно ли удовлетворить мое желание. 
   Она снова выпила немного кофе. 
   — Думаю, встреча главы Пси–Корпуса ЗС с послом центавриан для обсуждения проблемы телепатов у наших рас — вопрос чрезвычайной важности для нашей безопасности. В конце концов, наши гости заявили, что Земля — их давно позабытая колония, ведь верно? 
   — Вы настроены скептически. 
   — Мы урегулируем это без шума. Но — первый постоянный посол прибудет сюда через месяц. Думаю, я смогу организовать вашу встречу с ним в первую неделю. 
   — Госпожа президент, моя признательность будет вечной. 
*  *  *
   — Мне жаль, что ты не можешь пойти, Кевин. 
   Кевин пожал плечами. 
   — Все нормально. Я беспокоюсь лишь о безопасности. 
   — Как и они, по–видимому. Твоя машина может последовать за мной до их резиденции. Сомневаюсь, что я долго пробуду внутри. 
   — Я буду ждать вас снаружи. Вы сможете рассказать мне обо всем за бокалом вина. 
   — Можно подумать, ты будешь пить, — Ли уже собрался сесть в машину, но обернулся к своему помощнику. — Мне было ужасно жаль услышать о Нинон Давьон, Кевин. Я знаю, что вы были друзьями. 
   Кевин кивнул, почти незаметно.  
   — Она погибла, выполняя свой долг. Она бы так хотела. 
   — Мне очень жаль девочку. 
   Кевин прочистил горло. 
   — Вам лучше идти, сенатор. 
   — Верно. Скоро увидимся. 
   Он нырнул в машину. В следующее мгновение она тронулась. 
   Он смотрел на улицы Женевы, по которым они проезжали. Здания, которым больше тысяч лет, впритык с современными офисами, которые, как казалось, были построены вчера. Он подумал о книгах, которые он читал в детстве, — классические романы XX и XXI веков. Сколько раз там описывался Первый Контакт? Сколько раз изобреталось будущее? 
   Иногда вы осознаете, что живете в будущем, а иногда — нет. Мальчишкой он стоял под звездами с фонариком и светил им азбукой Морзе, надеясь, что его увидят. Он странствовал во времени — через все 80 сложных лет — чтобы в итоге увидеть то, о чем мечтал мальчишка. 
   В итоге путешествия во времени причиняют больше боли, чем он мог вообразить, но они стоят того. Стоят ноющих костей, отдышки. Стоят, потому что он продолжал стремиться к своему призу. Потому что, черт побери, его путешествие запомнится остальным. 
   Машина сделала нечто странное, раздалось шипение, потом еще одно. Он с непониманием смотрел, как стекло, через которое он наблюдал за улицами, покрылось узором из снежинок, — все это сопровождалось вибрацией, но полным отсутствием звука. 
   Затем неожиданно возникло сияние, ослепительное ужасное сияние, и звук, который длился лишь мгновение — до того, как лопнули его барабанные перепонки. А затем наступила темнота. 
*  *  *
   Вероятно, он пришел в себя парой секунд спустя, чтобы ощутить боль, подобной которой он никогда не чувствовал. Видимо, один его глаз перестал видеть, но другой завороженно смотрел на острый конец кости, торчащий из его бедра. 
   Что–то в его груди булькало при дыхании — словно все внутри заливалось густым сиропом. 
   — Стерва, — подумал он. — Вот стерва. 
   Как и всегда, он имел в виду вселенную. 
   Он лежал, и его дыхание становилось все чаще и чаще. Неужели они не могли подождать другого часа? Просто через час? 
   Он подумал, где все остальные. Кендра, Элис, Том, Блад, Шелл... Кевин. Ему хотелось бы снова увидеть Кевина. 
   Он хотел бы увидеть центаврианина, черт побери. 
   И потом Кевин оказался рядом, наклоняясь над ним. Он попытался дотянуться до лица паренька, смахнуть слезу с его щеки, но его... 
   Он моргнул, и увидел центаврианина. Должно быть, он услышал звук взрыва и вышел из здания, чтобы узнать, что произошло. Он выглядел в точности так же, как и на экране — волосы, зачесанные назад, лицо землянина — и одновременно нет. Острые зубы. 
   — Назло тебе, стерва, — сказал он вселенной.  
   И умер. 
*  *  *
   Чертовски мило для тебя, Кевин. 
   Голос пришел из темноты, Кевин вряд ли смог бы определить, где он. Сконцентрировавшись, он, возможно, сумел бы, но оно того не стоило. Он протер глаза. 
   Он заслужил это, откликнулся он. Несмотря ни на что, он заслужил, как минимум, право увидеть центаврианина. 
   Кажется, я не видел, чтобы ты плакал, Кевин. 
   Я и не плакал — не плакал с тех пор, как моя мама умерла, обнимая меня. 
   А теперь ты переживаешь из–за какого–то нормала — и не простого, а нормала, виновного в существовании Пси–Корпуса. 
   Манки, ты не о чем не переживаешь, пока можешь все взорвать. 
   Я не вижу твоих возражений. Ты мог в любой момент остановить меня. Я силен, но подобного тебе, Малыш, еще не было. Даже Блад так и не узнала тебя. Я — единственный, кто знает, да и то лишь потому, что вырастил тебя. 
   Нет, был еще один, послал Кевин. Что напоминает мне... 
   (легкое смирение) Ты хочешь сделать меня, Малыш? Вероятно, ты можешь, но мне бы не хотелось. 
   Нет. Все сработало отлично. У тебя подполье, а у меня теперь — Пси–Корпус. Нет, мне нужна услуга. 
   Он послал Манки образы — женщина, ребенок. 
   Дьявол! Как у тебя хватило времени сделать кому–то ребенка? 
   Кевин улыбнулся при горестно–сладостных воспоминаниях о драгоценных часах и днях, украденных в течение десяти лет то здесь, то там. Нинон заставили выйти замуж за телепата, и Кевин не мог объявить о своих способностях никому, кроме нее. Он слишком долго и старательно трудился, чтобы скрыть их. 
   Она поняла. Нинон была величайшим риском в его жизни, но она того стоила. И чудо заключалось в том, что она родила его ребенка совсем незадолго до того, как он потерял ее... 
   Время нашлось, — это все, что получил от него Манки. 
   Ты не хочешь, чтобы твой ребенок был в Пси–Корпусе. 
   Нет. В ближайшие годы в Корпусе произойдут неприятные вещи, и я не смогу защитить ее, если она будет там. Но ты сможешь. 
   Я изрядно постарел, Малыш. 
   Не слишком. Ее зовут Фиона. Ей два месяца. Позаботься о ней как следует. 
   Я буду сражаться с Пси–Корпусом, Малыш. 
   (пожатие плечами) Мне все равно. Просто не допусти, чтобы мою дочь убили. 
   Какую игру ты ведешь? Я совершенно этого не понимаю. 
   Не беспокойся. Просто делай то, что делаешь. Помогай всем беглым, как пожелаешь. Может, я даже смогу содействовать тебе время от времени. Но если тебя поймают — если тебя поймают, я не сумею тебе помочь. 
   Ты всегда был странным, Малыш. Удачи тебе. 
   Удачи и тебе, Манки. Манки? 
   Ну? 
   Не рассказывай ей обо мне. Ей нельзя знать. 
   И Манки исчез. Кевин оставался с Ли до прибытия полиции и скорой, и потом. Он прикоснулся к слезинке на своем лице и с удивлением посмотрел на них. 
   — Прощай, Ли, — прошептал он. — Ты показал ей. Ты показал стерве. 
   А потом он встал, выпрямился и пошел работать. 
Часть 3. СОПРОТИВЛЕНИЕ
Глава 1
   Вопль служил ей компасом. Фиона удерживала его в разуме, как ее научили, и поворачивалась вокруг, чтобы понять, в каком направлении он звучит наиболее отчетливо. Но в результате все равно пришлось выбирать из двух коридоров, и она предпочла левый. 
   Школа была старой — пол, стены и потолок выложены омерзительным, но практически неуничтожимым вибралитом — дедушка Манки называл эту манеру архитектурой „техно–нуворишей”. Такова была логика целой эпохи — вы приходите с новым замечательным синтетическим материалом и строите из него все подряд, неважно, какой мощный удар это наносит чувствам человека. 
   Половина зданий в Малайзии построена из вибралита. Архитектура могла бы быть более эстетичной, но малазийцы прагматичны — если здание все еще в хорошем состоянии, используйте его. Эту установку можно было бы превратить в девиз нации. Вибралит будет в хорошей форме даже тогда, когда солнце станет сверхновой. 
   Самое лучшее в этом материале — для пси–способностей он словно бумага. Она быстро проскочила заполненные нормалами помещения и подавила их неконтролируемую болтовню как фоновый шум — вопль был по–прежнему отчетлив, в нем чувствовались боль, смятение. Ей нужно спешить. 
   Если бы она знала больше о школах, она нашла бы его быстрее, но она никогда не была в школе: ее обучение всегда определялось необходимостью переездов — сеть, учебники, учителя–надомники. 
   Но наконец–то, следуя за ментальным криком, она отыскала кабинет школьной медсестры — или так было написано на табличке. Возбужденный мужчина в форме охранника и нахмурившаяся женщина в пестром мусульманском головном платке повернулись, чтобы тщательно рассмотреть пришедшую. 
   — Он здесь? — спросила она. — Мой брат здесь? Пожалуйста, я должна его видеть. 
   Взгляд, которым ее одарили, был довольно своеобразным, и поверхностный взгляд на их мысли объяснил ей, в чем дело: плачущий мальчик, находившийся внутри, имел черты дравида — этнического индийца. Ее же кожа была светлой, а волосы — золотисто–каштановыми. 
   — Приемный ребенок! — закричала она в отчаянии. — Что с ним? 
   — Мы вызвали доктора, юная леди, — сказала женщина. — Я действительно полагаю, что вам лучше подождать, пока он не приедет. 
   Но Фиона даже без поверхностного сканирования знала, что это ложь. Прослушка дедушки Манки перехватила их звонок в Пси–Корпус. И именно поэтому она была здесь. 
   — Вы должны пропустить меня к нему, — повторила она. 
   — Юная леди, покажите ваши документы, — многозначительно попросил охранник. 
   — С собой их у меня нет. 
   Женщина–администратор нахмурилась. 
   — Оставайтесь здесь с мистером Бао Bao, — сказала она. — Я сразу вернусь. 
   (подозрение) 
   Верно, подумала Фиона. Ты вызовешь побольше мускульной силы. Ты знаешь, что у мальчика нет сестры. 
   Значит, у нее только несколько секунд, поэтому она сделала то, что на самом деле не хотела делать. Она подошла к двери, словно в волнении расхаживая по комнате, а затем притворилась, что споткнулась. Охранник вытянулся, чтобы подхватить ее — и она „отключила” его. Его глаза широко раскрылись и опустели, когда неожиданно последняя мысль стала повторяться раз за разом, остановив его разум. Эффект не мог продолжаться долго. В результате ее разум оказался измучен, блок улетучился, так что, открыв дверь, она едва смогла вынести ментальный вопль мальчика. 
   Он был там, свернувшись на полу, — наверное, ему было лет двенадцать, он выглядел очень похожим на образ, который она добыла из головы охранника. 
   — Заставьте их прекратить! — истерически вопил он. — Пусть все они прекратят! Меня режет! 
   Я заставлю их прекратить, но вначале тебе нужно подойти ко мне. 
   — Пожалуйста... 
   Подойди! 
   Он ответил на приказ, с трудом и неуверенно поднимаясь на ноги. Она схватила его за руку и практически потащила его к двери. 
   К моменту, когда охранник начал кричать, мальчик наконец–то уловил основную идею. Она вложила ему в разум мысль, что бегство избавит его от голосов, и как только мальчик это понял, ей пришлось приложить усилия, чтобы поспевать за ним. 
   Когда они добрались до входной двери в школу, автоматические замки уже сработали — но она предусмотрительно открыла одну створку, поэтому выдвинувшийся в пустоту запор оказался бесполезен. 
   Следующие пятьдесят шагов привели их к мотороллеру, она усадила в него мальчика, и они устремились прочь от школы. Погони не было. 
   Мальчик начал успокаиваться. Он был силен, но не настолько, чтобы голоса других детей могли преследовать его далеко от школы. Они добрались до холмов и летели над плантациями, где блуждающих мыслей было очень мало. 
   Но она должна подготовить его, потому что вскоре они окажутся среди расползающихся фабрик и новых жилых районов Куантана, где его только что открывшийся и неподготовленный разум вновь подвергнется нападению. 
   Послушай, послала она ему. Ты в порядке. С тобой ничего не случилось. Ты просто особенный, и все. 
   Я демон. Тетушка По сказала... 
   Ты не демон. Ты просто похож на меня — телепат. Я позабочусь о тебе. А теперь — самое первое. У тебя был конструктор из кубиков? 
   Это для малышни. 
   Но у тебя был такой? 
   Ага. 
   Хорошо. Представь себе, что у тебя целая куча кубиков. Представь, что ты строишь стену вокруг себя — по одному кубику. Видишь? Послушай, я могу помочь тебе... 
   К тому времени как они добрались до Куантана, он выставил тонкий, но вполне приемлемый блок. 
   Ликуя в душе, она нырнула во владение 66. Ресторан был пуст — они предлагали только вечерние ужины, что давало им возможность посвятить дневное время настоящему бизнесу. Поблизости Южно–Китайское море катило свои озаренные солнцем гребни навстречу берегу. Ароматы чили, имбиря, лимонного сорго смешивались соленым ветром. Дедушка Манки стоял в кухне, растирая специи в каменной ступке. 
   Что ты натворила, дьявол тебя разрази? Он был таким раздраженным, как она и представляла. Яблоко, сморщившееся в гримасу вселенского недовольства — вот на что походило лицо старика. 
   Тебя не было здесь. Мы получили звонок. Если бы я ждала тебя, Пси–Корпус мог захватить его. (открытый вызов) Кроме того, я уже большая девочка. Черт, мне девятнадцать! Сколько еще ты собираешься держать меня в стороне от дел? 
   Ты не в стороне, оставь эти штучки при себе, и не спорь со мной. Из всех идиотских... 
   А, да, я предназначена для тактических задач. Делать бомбы, но никогда не взрывать их. Смотреть на карты, но не похищать ничего. Ты обучил меня и подготовил ко всему, но я должна лишь сидеть у терминала. 
   Обучение предназначено для экстренных ситуаций, а не для того, чтобы ты сбежала и позволила себя убить — или, что еще хуже, поймать. 
   — Ага, — сказала она вслух, — меня не поймали, верно? Я не идиотка. Я знаю, что ближайший пост Пси–Корпуса в Куала–Лумпуре! Полчаса даже для... 
   Но она резко остановилась, они оба повернулись и уставились на мальчика. Ее слова вызвали в его разуме вспышку воспоминаний. Их глаза округлились, когда увидели этот образ: склонившегося над мальчиком мужчину в черной форме со значком из бронзы и меди. 
   — Черт, — сказал Манки. — Пси–Корпус уже видел его. Это означает... — Он замер, вглядываясь вверх. — Вертушки! Уходи, Фиона. Забирай мальчика и уходи. Идите в древний храм. Твой отец собирается... 
   Тут мысль резко оборвалась, как бывало всегда, когда он вспоминал ее отца. 
   — Бог мой, — сказала она. — Я привела их прямо сюда. Я привела... 
   Он крепко прижал ее к себе. 
   — Уходи. Немедленно. Может, тебе удастся. Я должен уничтожить систему, понимаешь? Уходи! 
   И он вытолкнул ее за дверь к припаркованному мотороллеру. 
   Я не могу бросить тебя! 
   Можешь, черт побери. Чему я тебя учил? Дьявол, Фи, мне больше девяноста! Сколько я еще протянул бы, по–твоему? Я больше не могу бежать и не могу сражаться. Но ты — можешь. Ты была рядом, никто не знает столько, сколько ты. Так что они смогут получить тебя. Слишком много людей рассчитывает на тебя. Уходи! 
   Но ты... 
   Не беспокойся. Я люблю тебя, Малышка. А теперь убирайся отсюда. 
   Она побежала к мотороллеру, почти унесенная его напором. Она оседлала скутер, посадила мальчика позади, включила двигатель и унеслась прочь. 
*  *  *
   Манки вздохнул и оглядел ресторан. Очень старый, некогда он работал под открытым небом, но сильное загрязнение воздуха и пожары в начале XXI века вынудили его владельцев перенести ресторан под крышу. Манки налил бокал шаосиньского [Специфический китайский продукт, иначе называемый желтым вином благодаря янтарному оттенку. Известен не менее 4 тыс. лет, изготавливается из клейкого риса или проса, содержание алкоголя — 15–20%. Лучшими считаются вина, изготовленные в г. Шаосин провинции Чжэцзян, известны под названием Shaoxing laojiu — „Шаосиньское старое”. — Прим. ред.], бросил в него сушеную креветку, которыми обычно закусывали, и поднял бокал. 
   — За тебя, Блад, в каком жутком месте ада ты не была. Тил, Смоук, Мерси... — Он остановился и пожал плечами. — Малыш. 
   Он выпил вино и прислушался. 
   Долго ждать ему не пришлось. Двери распахнулись, и внутрь вошли четверо мужчин в черной форме и бронежилетах, их глаза сверкали торжеством. Ищейки Пси–Корпуса, выбранные не за свои хорошие манеры. Следом появились два пси–копа, дула были направлены ему в сердце. 
   — Привет, ребята, — сказал он, поднимая бокал. — Что старик может сделать для вас? 
   Ищейки рванулись вперед, но главный коп — женщина крепкого телосложения — остановила их. 
   — Джек О'Хэннлон. У меня много ордеров на ваш арест. И на конфискацию вашей собственности. 
   Манки расхохотался. 
   — Джек О'Хэннлон. Давненько я не слыхал этого имени, очень–очень давно. Как–то оно меня не трогает. 
   — Прошу вас подняться. Медленно. 
   — Конечно, лапочка. Но чтобы быть справедливым, я вынужден предупредить — здесь вы получили стандартную ситуацию в стиле „бип–бип–зип–бах”. 
   Пси–коп кивнула своим людям, которые осторожно пошли вперед. 
   — Я не понимаю вас. 
   — Не поклонник видео XXI века? 
   — Вряд ли. 
   — Ладно, я объясню. Бип–бип — это звук одной нелетающей птички. Зип — звук чего–то очень быстро двигающегося. А бах — бах, знаете, это... 
   Он усмехнулся и поднял бокал. 
*  *  *
   Даже в двухстах ярдах волна от взрыва сбила мотороллер с дороги. Фионе удалось закрыть мальчика своим телом, но закончилось все тем, что они врезались в ограждение. Она в ужасе повернула лицо к облаку черного дыма в виде гриба, поднявшемуся в голубое малазийское небо. 
   — Дедушка... 
   Ее рот беззвучно раскрылся на несколько мгновений, но придя в себя, она начала выползать из–под мотороллера. И тогда она неожиданно оказалась парализованной совершенно новой для нее болью. В непонимании она посмотрела на свои смешно скрещенные ноги. Ее голова стала очень большой, словно в ней разорвался баллон с газом. Последним, что она увидела, был синий седан Tawanaka, стоящий в нескольких ярдах, на дверцах которого была нарисована греческая буква „пси”. 
Глава 2
   Кевин Вацит устало вздохнул, устроившись за своим рабочим столом. В свои семьдесят у него не было прав выглядеть и чувствовать себя так, как он выглядел и чувствовал, но это не мешало ему хотеть быть моложе. 
   Он начал просматривать дневные отчеты, и ему стало лучше. Двадцать зарегистрированных телепатов–новобранцев, один — потенциальный П12. И еще приятное — обнаружено, что четырнадцать как–то проскользнуло через щупальца Пси–Корпуса. Эволюция. 
   Неровная кривая рождаемости в Центрально–Африканском Блоке наконец–то сгладилась, и коммерческие тэпы снова стали приносить там доход. Строительство на Марсе шло хорошими темпами, и Космофлот запросил еще пять телепатов, чтобы тщательно следить за состоянием дел на Красной планете. 
   Загорелся сигнал вызова на его столе. 
   — Сэр? — спросил его секретарь 
   — Да? 
   — Одна из интернов хочет видеть вас. 
   — Интерн? 
   — Да, сэр. 
   — И чего она хочет? У меня не назначено никаких встреч, верно? 
   — Нет, сэр. Но она говорит, что ее фамилия Александер. Наташа Александер. 
   — Хорошо. Впустите ее. 
   В следующее мгновение дверь скрипнула, и в кабинет вошла молодая женщина. Кевин поймал себя на то, что уставился на нее — сходство было поразительным. Конечно же, она была женщиной — и довольно красивой, — но копной пылающих волос и высоко вздернутым носом она настолько явно напоминала Манки, что Кевин был почти готов услышать в разуме насмешливый голос своего первого учителя. 
   Она повернулась, и сходство исчезло. 
   — Сэр? 
   — Прошу прощения, интерн. Вы мне напомнили одного человека. 
   — Должно быть, мою мать, Мишель Александер. Я знаю, что вы с ней были друзьями, — вы работали вместе на сенатора Кроуфорда. 
   Он кивнул. 
   — Да. Я восхищался вашей матерью. Мне было очень горько услышать о ее смерти. 
   Наташа спокойно встретила его взгляд. 
   — Я скучаю по ней. Она была хорошей подругой — может быть, моей лучшей подругой. Но Корпус — мать, Корпус — отец, сэр. 
   — Да, — ответил он. — Я рад, что вы нашли утешение с нами. И надеюсь, что поймете, что дружба между вашей мамой и мной была... между нами. 
   — О... да, сэр. Я пришла не за тем, чтобы просить у вас одолжения. 
   — Хорошо. Конечно, я следил за вашими успехами. Вы были здесь идеальной студенткой и образцовым интерном. Я бы не хотел, чтобы ваше лично дело было запятнано возможными проявлениями фаворитизма. В конце концов, как вы сказали, Корпус — мать и отец, а хорошие родители не играют в любимчиков. 
   — Я полностью осознаю это. Нет, сэр, я пришла к вам потому, что в своих исследованиях обнаружила кое–что. И подумала, что должна привлечь к этому ваше внимание лично. 
   — Почему вы решили, что необходимо поступить именно так, а не передать результаты обычным способом? Уверяю вас, я просматриваю все работы, которые делают здесь. 
   — Да, сэр. Но некоторые вещи, которые рассказывала моя мама, заставили меня поверить, что мне лучше всего прийти непосредственно к вам. Я попыталась записаться на прием... 
   — ...но директор не принимает интернов, я знаю. Должен признать, мисс Александер, что вам удалось раздразнить мое любопытство. Что дословно сказала вам Мишель? 
   — Что вы и она разделяли интерес к вопросу о происхождении телепатов. Этот вопрос почти превратился для нее в навязчивую идею, и, как я понимаю, вы тоже были... ммм... очень заинтересованы в этом. 
   Он позволил себе улыбнуться. 
   — Да. Важный вопрос, вы не находите? Осведомленные лица очень рано осознали, что тэпы должны являться продуктом генетических манипуляций. Это произошло еще до моего появления здесь, и эти сведения решили скрыть, чтобы предотвратить панику. В те дни уже начались убийства тэпов, и одна мысль, что какое–то государство или корпорация создали тэпов для собственных зловещих целей... — Он замолчал. — Вы говорите, что у вас есть ответ? 
   — Сэр, у меня есть ключ к ответу. 
   — И что может являться таким ключом? 
   — То, что мы искали не в том месте. После 65 лет поисков мы, думаю, можем быть уверены, что это были не корпорация и не государство. С одной стороны, мы по–прежнему не знаем в точности, каковы механизмы действия телепатии и особенно телекинеза. Если говорить о генетике, то мы достигли понимания важной вещи — только из–за уровня сложности, необходимого для внесения подобных изменений, обязательно возникли бы побочные технологии, которых мы просто–напросто не видим. 
   — Согласен. Но здесь нет ничего нового. 
   — Я отыскала нечто новое, сэр, но не знаю, что с этим делать. Возможно, вы знаете. 
   — Продолжайте. 
   — Моя специализация — история и антропология. Я надеялась, что мне достанется распределение в отдел прикладных социальных наук, но мечты не реализовались. 
   Кевин покачал головой. 
   — Нет. Нормалы не готовы позволить тэпам планировать их жизни. 
   — Конечно же, поэтому я поступила в интернатуру на коммерческого тэпа. Я лишь П5... 
   — Здесь нечего стыдиться. Вы говорите с П–нулем. 
   — Я знаю. Но, кажется, мама была расстроена из–за меня — ни то, ни се. Но главное, сэр, в том, что я выполнила достаточно сложный проект на тему синкретизма и эволюции религиозных культов XXI века. 
   Он кивнул, чтобы она продолжала. 
   — Понимаете, когда ситуация меняется быстро — или катастрофически быстро, — возникает особая тенденция: традиционные религии перестают удовлетворять людей, и они ищут нечто новое. Если анализировать это явление в исторической перспективе, мы увидим точки, когда вспыхивают сотни небольших культов. Два самых ярких примера, которые можно привести, — в начале эры христианства и в конце XX века. И сейчас, конечно же, в связи с появлением центавриан и перспективой, которую... 
   — Я знаком с этим феноменом. Разновидность процесса естественного отбора, согласны? Рождается множество различных религий, и выживают лишь те, что лучше всего удовлетворяют нуждам людей. Остальные исчезают. 
   — Да, сэр. Вы можете сосчитать на пальцах одной руки число новых религиозных учений, возникших за последние две тысячи лет и существующих поныне. Так или иначе, я изучала это явление. Знаю, это сложно. Я анализировала XXI век, который по большей части был веком просеивания — сотни культов конца XX века умирали и объединялись. Но я набрела на незначительную аномалию. 
   — Вот как? 
   — В 2060–е годы замечен неожиданный всплеск мелких культов. Вначале я подумала, что они являются остатками некоторых культов конца XX века об астронавтах–ангелах... 
   — Астронавтах–ангелах? 
   — Да, сэр — это устоявшееся обозначение для широко распространившегося феномена. Великовскиане [Иммануил Великовский — психоаналитик, занимавшийся исследованием древних мифов и легенд. Является автором нескольких нестандартных гипотез о глобальных катастрофах в истории Земли. Последователи Великовского издают журнал The Velikovskian. — Прим. пер.], раэлиты [Последователи учения Раэля (в прошлом журналист Клод Ворильон), также называются раэляне или раэлиане. Подготавливают приход иноплатетян, проводят эксперименты по клонированию человека. — Прим. пер.], „Небесные врата” [„Небесные врата” или „Врата небес” (Heaven's Gate) — культ, последователи которого якобы могут телепортироваться на корабль инопланетян и вступить в небесные врата. В марте 1997 года 38 членов культа совершили массовое самоубийство. — Прим. пер.] — все они основывались на вере, что инопланетяне посещали или посещают Землю, что наши культуры, религии, судьбы, а возможно, и даже структура нашего генофонда были сформированы древними астронавтами, подобными богам. Предполагалось, что наши легенды о богах, ангелах и так далее являются лишь смутными воспоминаниями о тех визитерах. Теперь мы рассматриваем эти культы как попытку слить воедино науку с древними верованиями, и большинство этих культов угасло к концу 2020–х годов. 
   — Но они вернулись в 2060–х? 
   — Очень ненадолго. Это заметно, потому что все они пережили всплеск популярности в течение трехлетнего периода между 2059 и 2062 годами. Потом они снова угасли, и к концу следующего десятилетия упоминания о них пропали. 
   — Если оставить в стороне хронологию, что же здесь странного? 
   — Простите меня, сэр, но я не думаю, что хронологию можно оставить в стороне — в ней вся суть. Моя прабабушка — это не было известно широко, — до того как вступить в MRA, моя прабабушка Деза была... ммм... 
   — Она была торговкой, мошенницей и порой воровкой. Я хорошо знал ее. Но что она не творила бы в юности, все стало неважным — благодаря годам верной службы и героической смерти. 
   — Да, сэр. Как скажете. В начале 2110–х годов она возглавляла религиозный культ — с ее стороны это было мошенничеством, сама она никогда не верила в него. Что–то похожее на пророческие верования майя, но с изрядной примесью культов астронавтов–ангелов. Поэтому я проверила данные и уверена, что она создала свою религиозную систему из фрагментов того, во что ее отец верил по–настоящему. 
   Кевин нахмурился и наклонился вперед. 
   — Что вы хотите сказать? 
   — Я проверила членов культа по базе данных регистрации тэпов, и проделала некоторые базовые генеалогические экстраполяции. Я обнаружила, что шестьдесят процентов зарегистрированных тэпов являются потомками членов одного из этих культов. Для остальных сорока процентов мне не хватило данных. Я также получила аналогичные данные для всего населения — лишь один из каждых двух тысяч ныне живущих имеет предка, участвовавшего в этих культа. 
   — Значит, это не совпадение и не иллюзия. Тэпы действительно являются потомками членов этих культов. 
   — Да, сэр. 
   — Как далеко вы сможете продвинуться? 
   — Я работала над обобщением — пыталась найти общие элементы в различных культах. Еще я определила расположение некоторых центров поклонения — пещера на Юкатане, древний буддистский храм в Китае, склеп на вершине горы на Филиппинах. Думаю, эти места нужно проверить. 
   — Вы сказали, что работали над обобщением. 
   — Да, сэр. Теперь я интерн в отделе коммерческих телепатов, и у меня нет времени... 
   — Вам хотелось бы работать в моем офисе? Я могу принять вас на работу на полный день. 
   Она и не пыталась скрыть свою радость при этом предложении. 
   — Это было бы чудесно, сэр. 
   — Хорошо. Я сделаю необходимые распоряжения. 
Глава 3
   Фиона очнулась в кромешной густой тьме. Она была в гробу. Стенки были изготовлены из какого–то мягкого войлочного материала, за пределы которого ее разум не мог выбраться. 
   Воздух попадал на лицо через небольшую трубку. Поерзав, она обнаружила, что может подвинуться на несколько дюймов в каждом направлении. Она могла перевернуться, хотя при этом начала болеть нога, помещенная в толстый слой гипса. Но она не могла сесть — места было недостаточно даже для того, чтобы свернуться клубком, как эмбрионы. 
   — Где я? — прошептала она. 
   Через несколько мгновений она закричала, потому что ее ноги начали чесаться, потом зачесался живот, потом — разум. И она не могла выдержать этого — просто одной мысли, что она не может двинуть ногой или рукой. 
   Она не знала, как долго продолжалась паника, но, в конце концов, она успокоилась, использовав технику релаксации, которой ее научил дедушка Манки. И прислушалась. 
   Почти ничего — лишь смутное чириканье на грани восприятия. Она изо всех сил вытянулась своим разумом. 
   Ничего. 
   Она обнаружила рядом с воздушной трубочкой еще две. Одна — для воды, по другой подавали какую–то безвкусную пасту. Так что ее не пытались уморить голодом. 
   Она вновь попыталась дотянуться куда–нибудь разумом. Если только она смогла бы найти другой разум, находившийся на свободе под солнцем, разум, за который она могла бы ухватиться, как за соломинку, — но ничего. Надежда и без того была слабой — без прямой видимости она смогла бы связаться лишь с таким же сильным телепатом. 
   Чтобы убить время, она повторяла таблицу умножения, рассказывала себе истории, вспоминала сотни пейзажей, которые повидала за свою жизнь, — скалистые горы Андорры, ледяную зеленоватую красоту Аляски, суетливое безумие Токио, Сингапура, Нью–Йорка, Мехико, спокойные неподвижные воды Тасик Чини [Тасик Чини — озеро на полуострове Малакка, штат Паханг (Малайзия). — Прим. пер.]... 
*  *  *
   Она проснулась мгновенно. Кто–то говорил с ней, верно? Сказал ей что–то. Возникло ощущение комфорта и даже счастья, но оно отдавало чем–то искусственным. 
   Фиона. Голос был сильным и ясным. Она ухватилась за него, понеслась ему навстречу. Он был всем. 
   Фиона, я могу спасти тебя. Но ты должна делать то, что я скажу. 
   Пожалуйста, вытащите меня отсюда. 
   Хорошо. Но сначала ты должна кое–что для меня сделать. Ты должна пообещать, что будешь хорошей девочкой. 
   Я обещаю! 
   Возникла краткая пауза. (скептицизм, бьющий больно) Я тебе не верю. Тебе не следует лгать мне, Фиона. Я вернусь, когда ты будешь готова. 
   И голос исчез, словно его и не было. 
*  *  *
   Проходили часы, дни, месяцы или годы — она не могла понять. Она жила надеждой, что голос вернется. И когда она осознала, что дошла до грани безумия, он вернулся. 
   Здравствуй, Фиона. 
   — Пожалуйста, не делайте так больше. Пожалуйста. 
   Ты готова быть хорошей девочкой? 
   Я сделаю все, что вы хотите. 
   Ты была связана со многими дурными людьми. Человек, которого ты называла дедушкой Манки, — Джек О'Хэннлон — был убийцей. Он воспитал тебя, поэтому ты не можешь отвечать за свои чувства к нему, за преступления, в совершении которых ты участвовала по его воле. Я могу уничтожить все свидетельства. Я хочу быть твоим другом, Фиона, по–настоящему хочу, но ты должна помочь мне. 
   Как? 
   Ты многое видела. Ты о многом знаешь. Эти люди — не твои друзья, Фиона. Они преступники и убийцы. В Женеве они заложили бомбу. Они убили много людей. 
   Пси–Корпус, ответила она. Мы бомбили Пси–Корпус... 
   Неожиданно в ее голове взорвалось множество образов. Девочка лет тринадцати, большую часть ее лица срезало. Стонущий старик, пытающийся дотянуться до чего–то рукой, которой уже не было. Облако боли, резкой и всеобъемлющей. Фиона, по–твоему, что такое Пси–Корпус? Злодеи, которых убивает твое отважное героическое подполье? Но это твоя родня. Люди, такие же, как и ты, пытающиеся найти безопасное укрытие, где нормалы не будут ненавидеть их, бояться их, убивать их. И когда они находят такое убежище, что происходит? Еще больше убийств, но на этот раз от рук своих. Вот в чем ты участвовала, Фиона. 
   Она не хотела, чтобы голос уходил. Она не хотела. Ей не нравилось то, что он говорил, но это было значительно лучше, чем молчание. Ей казалось, что она стоит на краю пропасти, и внизу нет ничего. Только голос удерживал ее от страшного падения. 
   Вы лжете, сказала она. Вы лжете. Пси–Корпус — это рабство. 
   Чужой разум обрушился на нее резко и мощно — это была самая сильная и жестокая атака, которую ей пришлось испытать. На мгновение она едва не подчинилась, но Манки хорошо подготовил ее. Сильным ударом она начала выталкивать разум–захватчик — дюйм за дюймом, затем ярд за ярдом, создала сначала невысокий барьер, а потом построила стены, которые окружили ее. Плача, она прикоснулась к небу своего крошечного мирка, пытаясь доказать себе, что она реальна, и почти сдаваясь. 
   Больше всего она боялась, что сдастся. 
   Она снова заснула, и голос вернулся. Ее стены поднялись сами, разбудив ее. Как только она задремала, голос вернулся. Он продвигался вперед, все дальше и дальше, пока что–то внутри нее не взорвалось и не выпрыгнуло наружу — бич, клинок, — и она ощутила удовлетворение, услышав вопль боли. 
   И ненадолго ее оставили в покое. 
   А потом — настолько слабо, что она поначалу подумала, то сама создала его, — она услышала другой голос. Осознав, что он реален, она решила было, что это обман. Но он был слишком слабым, ощупывал все вокруг и казался таким же напуганным, как и она сама. И он не смог бы добраться до нее без ее помощи. 
   Все еще переполненная подозрениями, она игнорировала его так долго, как могла, но затем снова высунулась наружу. 
   Ты кто? спросила она. 
   Кто? Кто? 
   Так ты попугай? 
   (что–то, похожее на смех) Нет. Я пленник вроде тебя. В крошечном ящике. Я был здесь... 
   Голос ослаб, угасая в ее разуме, как свеча на сквозняке. Она укрыла его. 
   Меня зовут Фиона. 
   Я — Мэтт. Мэттью. (пауза) Кажется, я теряю рассудок. Наверное, я тебя придумал. 
   Может, это я придумала тебя. 
   (пауза) Мы должны разрешить эту проблему, верно? сказал Мэттью. Расскажи мне что–нибудь, чего я не знаю. 
   Это ничего не докажет. Декарт сказал... 
   Пожалуйста, без философии. Какой–то мертвый француз, пытающийся доказать, что мы нереальны, — это последнее, что нам нужно. 
   Может, ты еще один из этих бандитов из Пси–Корпуса. Что ты об этом думаешь? 
   Мог быть. Или я — это ты, а ты — это я. Может. Мы оба безумны. Но я знаю только, что теперь мне лучше. 
   Мне тоже. Я... Мэттью? Мэттью? 
   Но он исчез. 
*  *  *
   Фиона? 
   Где ты был? — гневно спросила она. 
   Меня пытались просканировать. Кажется, я потерял сознание. 
   Ты даже слабее, чем раньше. 
   Я в порядке. Я просто беспокоился, что они... что они узнают о нас. 
   Ты имеешь в виду ту дикую ночь, что мы провели на пляже в Санта Круз? 
   (смех) Черт, я хочу узнать об этом поподробнее. 
   Ты встретил меня на вечеринке, начала она. Она была скучной. У хозяина была мерзкая маленькая собачонка, и он пытался заставить нас смотреть на фокусы... 
   ... и мы пошли на карнавал, отрывались по полной, пока не заметили гнома и великана, следовавших за нами... 
   ... но мы оторвались от них, и когда погоня прекратилась, мы оказались на пляже, я так замерзла, что ты отдал мне пиджак... 
   На самом деле это был свитер. Тогда ты сказала мне, какой я большой и сильный, и спросила, купался ли я когда–нибудь в Тихом... 
   Эй, притормози, дружище, сказала Фиона. Я не собираюсь заходить так далеко в первой фантазии. Соберись. 
   Прости. Что если мы просто гуляли, держась за руки, и любовались морскими звездами? 
   Лучше. Значительно лучше. 
   Потом мы могли вернуться ко мне... 
   И съесть пиццу. Боже, я бы съела пиццу. И выпила бы пива. 
*  *  *
   На следующий день другой голос вернулся, но она заткнула его. Он не был ей нужен, как раньше. И что более важно, она не хотела открыть им даже щелочку, чтобы они проведали о Мэттью. Было ясно, что ее тюремщики совершили серьезную ошибку: они приложили много усилий для ее изоляции, чтобы она могла контактировать лишь с ними. Они недооценили ее или Мэттью, или обоих. 
*  *  *
   — Давай, — сказал Мэттью. — Я хочу тебе кое–что показать. 
   Они стояли во мраке, слабый ледяной ветерок обвевал их. 
   — Где мы? 
   — Просто жди. 
   Их иллюзия обретала четкость и ясность по мере того, как они подчинялись друг другу. Происходящее не было похоже на реальную жизнь или на сон — скорее, на самое живое воспоминание. 
   Они сидели на уступе, небо понемногу серело. Далеко–далеко появилась черта, мрак отделился от света, и затем, с ошеломляющей внезапностью, возникло уменьшенное изображение ослепительного оранжево–медного сгустка. У нее перехватило дыхание от яркости и насыщенности. 
   — Это море Сулу, — сказал он тихо. — Видишь эти темные пятна? Это Филиппины. 
   — Как красиво. 
   — Один из моих любимейших моментов. Я забрался сюда в темноте. Мне уже стало плохо от высоты, и я сел здесь, думая, стоят ли мои мучения того, что увижу. Когда было темно, я чуть не повернул назад. А потом — вот это... 
   Он умолк, когда жидкое солнце отделилось от вод, и весь мир вынырнул из мрака и окрасился в оттенки золотого. 
   — Где мы? 
   — Гора Кинабалу, на Борнео [Борнео — другое название острова Калимантан. — Прим. пер.]. Как бы мне хотелось увидеть твое лицо, — пробормотал он. 
   — Может, если бы ты увидел, то больше не захотел бы, — сказала она. — Забавно, не правда ли? Мы носим в себе такие ясные образы всего — кроме самих себя. 
   Но его лицо — нечеткий овал — казалось печальным. 
   — Подожди минутку, — сказала она и сконцентрировалась. Она создала образ модели, которую видела в журналах и на экране. 
   — О! — воскликнул он. — Нет. Это не ты. Убери ее. Я могу подождать. 
   — Подождать? Чего? — горько спросила она. 
   — Мы встретимся, — сказал он. — Мы встретимся, и я узнаю тебя. 
   — Конечно, — пробормотала она. — Уверена, что так. — Она взглянула на объятые пламенем воды. — Спасибо. Спасибо, что показал мне это. 
   Он кивнул. 
   — Всегда готов, Фиона. 
   Она почувствовала, словно вокруг нее обвивается рука, ощутила поток тепла, нежность... 
   И затем резкий свет, настолько яркий, что причинял боль. Она закричала, а Мэттью и море Сулу исчезли, их сменили неожиданно яркое сияние и лязг металла. Она закрыла глаза, сжав веки. 
   — Достаньте ее, — сказал голос — живой голос, создаваемый колебаниями воздуха. — В барак номер 5. 
   Она оказалась снаружи. Снаружи ящика. Ее поставили вертикально, но ноги ее не держали. Двое мужчин тащили ее, а она по–прежнему не открывала глаз. 
   Мэттью? Но он исчез, от него не осталось даже шепота. 
Глава 4
   Увидев ярость на лице секретарши, Стивен Уолтерс усмехнулся, продемонстрировал свои зубы. 
   — Мистер Уолтерс, — сказала она, — я буду благодарна, если вы не станете этого делать. 
   — Просто мысль, дорогая, — ответил он. 
   — Да. Ваша мысль, и ей самое место в вашей мерзкой головке. Прошу держать свои мысли при себе. 
   — Эй. Ты проиграла. Он готов меня видеть? 
   — Через секунду. 
   Он сложил руки за спиной и сжал их, бесцельно разглядывая кабинет. Несмотря на свою браваду, он был весьма заинтригован. Что нужно директору от него? 
   Дверь распахнулась, и Уолтерс нацепил на лицо дерзкую улыбку, когда увидел, кто выходит. 
   — О, не ты ли это, старина Федор? 
   Ответная улыбка Федора была похожа на улыбку лягушки, насколько широким был его рот, а глаза искрились добрым смехом. 
   — Привет, дружище. Что такого натворил, что вызвали к самому директору? Это не девочка–турчанка? Я предупреждал, что здесь странно смотрят на подобные игры. 
   — Не представляю, о чем ты, Федор. И ты сам знаешь, что могу спросить тебя о том же. 
   Секретарша кашлянула, чтобы привлечь внимание. 
   — Мистер Уолтерс. Директор готов увидеть вас. 
   — Что ж, было приятно повидать тебя, Стивен, — сказал русский. — Если у тебя найдется минутка перед тем, как тебя посадят в камеру и выбросят ключи, приходи ко мне. И принеси бутылку самогона, которую ты задолжал. Из картошки, а не пшеничного, ради бога. 
   — Сделаю, дружище, — ответил Стивен. Он крепко сжал руку Федора и проводил его взглядом. Затем он одернул форму, выпрямился, провел рукой по светлым волосам, бросил последний плотоядный взгляд на секретаршу и вошел в кабинет директора. 
   — Добрый день, господин директор. 
   — Что у нас сегодня? 
   Кевин Вацит взглянул на него. Уолтерс пытался не показывать своих чувств, но от взгляда Вацита у него всегда появлялись мурашки. Директор обладал разумом, работающим словно на тахионах, всегда был в курсе всех дел — но за привычной улыбкой и доброжелательным выражением лица таилось нечто более чуждое, чем даже в тех нескольких центаврианах, которых видел Уолтерс. Избыток чего–то — и одновременно нехватка. Хорошо, что Вацит не тэп, подумал Стивен, — и тут же „ментально покраснел”, осознав, что директор мог разместить рядом много телепатов, чтобы наблюдать за этой встречей. 
   — Стивен Уолтерс, — сказал Вацит, пробегая глазами по содержимому папки с бумагами. — Родился 15 июня 2155 года, в Каспере, штат Вайоминг, США. В 2172 вступил в Космофлот — служил в 335–ом Северо–американском. За отвагу, проявленную в Битве при Дуале [Крупнейший порт Камеруна, Центральная Африка. — Прим. пер.], удостоен Серебряной Звезды ЗС. Благодаря этому вы не были преданы военному суду за нападение на старшего офицера уже на следующий год — в 2173. Служили по контракту в ЦАБе [Центрально–Африканский Блок (CAB в оригинале). — Прим. пер.] до 2175, пока не объявили о наличии у вас скрытых телепатических способностей. В итоге вы протестировались на П8 — просто удивительно для совершеннолетнего. В том же году добровольно присоединились к Корпусу. С тех пор служите в специальном оперативном подразделении. 
   — Все верно, сэр. 
   — В основном вы работаете в качестве тайного агента, верно? 
   — Да, сэр. Я недостаточно силен, чтобы стать Пси–копом, поэтому я делаю то, что умею лучше всего. 
   — И я слышал, что вы весьма успешны — за исключением того, что вы, возможно, проявляете излишний энтузиазм. — Вацит перевернул страницу. — Другие не хотят работать с вами. Они говорят, что вы отбираете у них все шансы отличиться. 
   — Я предпочитаю работать один, без сети, сэр. Не получится выиграть заезд, если не скачешь на самой быстрой лошади.  
   Вацит сцепил руки и положил их на стол перед собой.  
   — Хорошо, мистер Уолтерс. Я собираюсь дать вам возможность продемонстрировать свои лучшие качества и гарантирую, что на этот раз вы будете совсем один. 
   — Корпус — мама и папа, сэр. Я готов. 
   — Рад это слышать. — Вацит поднял пакет и передал его Стивену. — Здесь данные о Фионе Темпл. Сейчас она в лагере для интернированных рядом с Куала–Лумпуром. Я хочу, чтобы вы организовали ей побег. 
   — Сэр? — он перебирал фотографии. На них была изображена молодая девушка лет двадцати. Хорошенькая, с золотисто–каштановыми волосами, высокими скулами и большими голубовато–зелеными глазами. 
   — До последнего времени мисс Темпл была членом одной из самых мощных ячеек в сопротивлении. Мы почти ничего не смогли от нее узнать — она П12 и хорошо умеет блокировать даже самое жесткое сканирование. Мы могли бы и дальше ломать ее, но боюсь, так мы потеряем слишком много времени. В итоге, как мне кажется, на свободе она будет нам значительно полезнее, чем в лагере. 
   Уолтерс кивнул. 
   — Понимаю. Старая игра. Да, сэр, я готов. 
   Вацит кивнул в ответ. 
   — Хорошо — еще раз. Но, Уолтерс, не рассказывайте об этом никому. Вы докладываете только мне и больше никому. Пока есть Корпус, вы больше не существуете, это понятно? 
   — Да, сэр. 
   — И еще, Уолтерс. 
   — Да, сэр. 
   — Эта девушка очень важна. Я не хочу, чтобы с ней что–нибудь случилось. 
   — Да, сэр. 
   — Вы получите помощь, чтобы сбежать из лагеря для переобучения. Детали я сообщу позднее. Но учтите, никто в лагере не будет знать про вас. Если вы сделаете неверный шаг, вас убьют, как и любого тэпа, пытающегося сбежать. 
   — Я и предполагал нечто подобное, сэр. 
   Вацит кивнул. 
   — Тогда это все, что вам нужно знать на сегодня. Вы полетите туда через два дня. Думаю, за это время вам следует ознакомиться с местностью и придумать себе легенду. Старайтесь придерживаться реальных событий, чтобы поверхностные мысли не противоречили тому, что вы говорите. Она довольно хорошо умеет проводить легкое сканирование так, что вы и не заметите. 
   — При всем уважении к вам, директор, — не вам мне говорить об этом. Как я уже сказал, я сделаю все, что могу, так и есть. 
   — Лучше „так и будет”, мистер Уолтерс. Так и будет. 
*  *  *
   Кевин наблюдал за уходящим Уолтерсом с дурным предчувствием. 
   Смерть Манки обрушилась на него мощным ударом — ему как–то не приходило в голову, что старик может умереть, но на этот раз сомнений быть не могло. На то, чтобы найти пригодный для опознания фрагмент его тела, ушло несколько дней, но найденное доказало, что Манки мертв. Конечно, это мог быть клон... 
   Нет. Манки никогда бы не перенес мысли о существовании второго Манки. 
   А Фиона была захвачена. Он всегда знал, что такая вероятность существует. Манки никогда не пускал ее на „передовую”, но сам Манки и опасность всегда были рядом, а Фиона находилась поблизости от старика. 
   Он был вынужден вести себя осторожно, очень осторожно. Он был уверен, что несколько мощных телепатов подозревали его — а возможно, и пара сенаторов. Все в итоге стареют. И хотя никто из его врагов не имел возможности навредить ему, недооценивать их не стоило. Если они обнаружат, что он подпитывает сопротивление — даже если одновременно укрепляет Корпус, — то никакие объяснения его уже не спасут. А что еще хуже — возможно, все его усилия напрасны. 
   Он сделал бы для Фионы все, что смог, но дочь она или не дочь, заходить дальше он не имеет права. 
   Он взглянул на свое расписание. Одна рутина, все это он делал тысячи раз и сделает еще столько же. 
   Затем он посмотрел на новый отчет на столе и, проглядывая его, ощутил непреодолимое желание, которого не испытывал очень давно. 
   Он вызвал секретаря.  
   — Департамент перевозок подготовил оборудование, о котором я просил? 
   — Да, директор. Группа готова выступить в четверг. 
   — Сообщите им, что я присоединюсь к ним. Предупредите Муфвене, что он на несколько дней заменит меня. И вызовите ко мне мисс Александер. Я хочу поговорить с ней. 
   И была еще одна вещь, которую он давно откладывал. 
   — И еще — договоритесь о встрече с центаврианским послом. 
Глава 5
   Уже в третий раз Фиона упала в грязную жижу, задыхаясь от зловония людских отходов и дохлой рыбы. Случайный вздох привел к тому, что мерзкие нечистоты попали ей в рот и нос. Ее желудок попытался изрыгнуть рвоту, но он был пуст. 
   Она попыталась встать на дрожащие ноги. Хотя сломанная нога зажила, месяц, проведенный в изоляционном боксе, сделал ее похожей на вареную лапшу. Малазийское солнце порождало на ее спине и руках лунные ландшафты из волдырей. Лихорадка, вызванная этим, и недостаток пищи не способствовали укреплению ее атрофированных мускулов. 
   Ее руки подогнулись, и она рухнула на полузатопленное рисовое поле. 
   — Вставай, ленивая дрянь! — раздался крик где–то вдалеке. Она поняла, что ее голова находится под водой и что она может утонуть. Но у нее не было сил, чтобы тревожиться из–за этого. 
   — Дрянь! 
   За криком последовал мощный удар, который превратил все ее тело в шар, терзаемый агонией. 
   Да, агонией. Настоящей болью, наглядно продемонстрировавшей, что солнечные ожоги, голод и усталость были лишь прелюдией к ней. 
   Она вырвалась из этого шара словно одна из кобр, что жили в затопленных полях, все мускулы слились в этом броске. И бросок закончился тем, что ее кулак обрушился на челюсть охранника, приподняв его подборок на четыре дюйма вверх. Не будучи суперменом, охранник рухнул в илистую жижу, сминая побеги риса. 
   Она стояла, смотря на него сверху вниз, пока остальные охранники кричали и стреляли в воздух. 
   Упавший охранник встал, его глаза были переполнены ненавистью, напоминая свинячьи глазки. Она показала ему кулак. 
   Он сделал шаг вперед, поднимая шоковую дубинку. Она ругнулась и встала в боксерскую стойку. Если он с такой штуковиной, то драться ногами бессмысленно. 
   Охранник посмотрел на нее и поменял палку на пистолет. 
   — Эй! Эй! — один из пленников с трудом брел к ним. — Не надо! 
   Охранник быстро навел оружие на него. 
   — Эй! Подожди минутку, приятель! 
   К ним шел высокий крепкий мужчина, темноватый блондин, сейчас его волосы были совсем грязными. 
   — Ты. Заткнись. 
   — Просто послушай, эй! Посмотри на ее клеймо. П12. Ты знаешь, что это значит? 
   — Заткнись!  
   Охранник взвел курок. 
   — Ладно, ладно. Но как, по–твоему, отреагируют Пси–копы, когда заглянут сюда и узнают, что ты прикончил одну из их рекрутов? Сколько, по–твоему, на свете П12? Непохоже, что она хотела сбежать. 
   Глаза охранника сузились. 
   — Но ты не П12, — заметил он. 
   — Нет. 
   Охранник убрал оружие и шагнул к мужчине. Он ударил его по шее шоковой дубинкой. Пленник издал булькающий звук и сложился вдвое, но не упал. Фиона бросилась было вперед, но два других охранника схватили ее сзади. Первый охранник бил блондина снова и снова, пока тот не застыл в грязи. 
   — Чертовы ведьмаки. Вы меня достали. Вы думаете, что настолько лучше нас. Но Осман Тахенг покажет вам, кто лучше. Вы еще узнаете. 
   Он повернулся к Фионе: 
   — А ты потащишь его назад в лагерь. Живой он или мертвый, но ты его потащишь. 
*  *  *
   Парень начал стонать примерно на полпути к лагерю. Им оставалось протащиться еще только пять километров мучительного пути по горному склону. Фиона обвила его руками свою шею и тащила его за собой. Она потеряла счет разам, когда она падала под весом мужчины. И в дополнение к этому охранники заставили всех остальных двигаться в ее ритме. Это означало, что все они задерживались вместе с ней и, вероятнее всего, опоздают на ужин. 
   Но, в конце концов, это лучше карцера. Кроме... 
   Кроме того, что она скучала по Мэттью. Она не могла найти его с тех пор, как ее вывели наружу. Судя по всему, он все еще оставался в норе. Или был мертв. На краткий миг она подумала, что мужчина, которого она тащила, — которому она обязана спасением — мог оказаться им. Но слабого проблеска его сознания хватило, чтобы растоптать эту надежду. 
   — Эй... ч... с... мной... — он судорожно вздохнул, и она снова споткнулась, упав на этот раз всего лишь на колени. 
   — Эй, нет... — сказал он более уверенно. — Я мо... ид... ти... 
   Он снова замолчал. 
   — Сомневаюсь. Он ударил тебя семь или восемь раз. Ты вообще должен умереть. 
   — Черт, моя матушка порола меня сильнее каждое утро. 
   — О. Так тебя просто мучила ностальгия. А я было хотела поблагодарить тебя.  
   — Пошла! 
   Охранник толкнул ее в спину дубинкой, но на этот раз незаряженной. 
   — Ла–а–дно, мы идем... 
   Она снова завела его руки себе за шею и потащила его вперед. Его ноги волочились по земле. 
   — Зам... ри, — пробормотала она. — Это... не... помо... жет. 
   — Прости. 
   Через несколько минут ему удалось подтянуть ноги под себя, и она почувствовала, что примерно половина его веса снялась с ее плеч. И тут охранник вновь ударил его дубинкой. 
   — Ты, сукин... — она захлебнулась ругательством, потому что ее ноги снова подогнулись. 
   — Я сказал, тащи. Тащи. 
   И она потащила, до конца. Если парень снова пришел в себя, то он сообразил больше не показывать этого.  
*  *  *
   Фиона покончила со своей порцией риса и с вожделением посмотрела на чужую, стоящую на земле, в паре футов от мужчины без сознания. В конце концов, она протащила его на себе почти десять километров. Она заслужила свои и его калории. 
   Но этого хотели тюремщики, и она не доставит им подобного удовольствия, даже с учетом урчащего живота. Вместо этого она вздохнула и посмотрела на его раны. Ни один из ожогов не выглядел слишком серьезным. 
   От ее прикосновений он зашевелился и с трудом открыл глаза. Его взгляд остановился на ней, и пару мгновений он смотрел на нее, не узнавая. 
   — А... — промямлил он. — Ты. Прости. 
   — Вероятно, ты спас мне жизнь. Нет никаких причин извиняться за это. 
   — Да, но тебе пришлось тащить меня. 
   Она пожала плечами. 
   — Как тебя зовут? 
   — Фиона. 
   — Ирландское имя. Хорошее. 
   — Пока что не принесло мне удачи, как я могу судить, — она пристально посмотрела на него. — С другой стороны, может, и принесло. Я могла превратиться в труп. Давно здесь? 
   — Пару недель, наверное. Когда получаешь удовольствие, время летит незаметно. — Он протянул руку. — Стивен Уолтерс. 
   Она пожала ее. Его пожатие было слабым, пальцы все еще дрожали. 
   — Приятно познакомиться, Стивен Уолтерс. 
   — А ты? Новенькая? Я не видел тебя до этой недели. 
   — Я была здесь. Меня просто держали в норе. 
   Он сумел слегка присвистнуть. 
   — Что же ты натворила, чтобы попасть в нору? 
   — Никаких идей, но я не собираюсь попасть в нее снова, — она присела на корточки. — Лучше съешь это. Они скоро заберут посуду. 
   — Спасибо за то, что сберегла для меня еду. 
   Он поднял миску и начал есть рис — вначале неохотно, но потом с растущим аппетитом. 
   — Где тебя схватили? — спросила она тихо. 
   — В Анголе, ЦАБ. Корпус пришел в тот день, когда они поменяли законы. Думал, что смогу ускользнуть от них. Слышал, что есть какое–то подполье, но мне не хватило времени, чтобы найти их. А тебя? 
   — Неподалеку отсюда. Куатан. 
   Казалось, он ожидал чего–то дальше, но она молчала. 
   Он прикончил свою порцию риса и посмотрел на нее. 
   — Может, мне следовало пойти в Корпус. 
   Она резко засмеялась. 
   — Он наверняка лучше, чем этот лагерь. 
   Она нахмурилась. 
   — Это разговор с вербовщиком? 
   Он испустил звук, который мог напоминать хихиканье, и с трудом переместился в сидячее положение. 
   — Вряд ли. Это не мой стиль. В любом случае, теперь меня и не возьмут. Ты — иное дело... 
   — Да, ты что–то говорил обо мне. Что ты имел в виду? 
   — Я был в другом лагере, где–то в ЦАБе. У нас был П12, парень по имени Тихо. Они надолго засунули его в нору, а потом прилетел Пси–коп и забрал его. Может, поэтому тебя и держали в норе — чтобы сломать, заставить вступить в Корпус. Но это моя догадка, я увидел твое клеймо и... 
   — Оттуда, где мы стояли, ты бы ничего не увидел. Клеймо слишком мало. Как ты узнал? 
   Он улыбнулся ей смущенной улыбкой. 
   — Я следил за тобой. 
   — Вот как? 
   Ее вопрос прозвучал очень холодно, и она была рада этому. 
   — Не... не то, что ты подумала. Я хотел... у тебя симпатичное личико и милая улыбка, но наряд лучше поправить. И тебе не помешало бы слегка помыться. 
   — Кто бы говорил. Слушай ты, безмозглый, я ценю то, что ты сделал, но... 
   — Эй–эй, я же просто пошутил. Я следил за тобой не поэтому. Может, это привлекло меня, но удержало другое. 
   — И что же? 
   — Пламя, вот что. В тебе есть настоящий огонь. Его хватит, чтобы... чтобы... — он остановился. — Забудь. Охранники вот–вот придут, и здесь могут быть тэпы–стукачи. Кое–кто все готов сделать ради лишней ложки — даже продать своих близких. 
   Она кивнула. 
   — Да уж. Ладно. Увидимся, Стивен Уолтерс. 
   — Сочтемся. 
*  *  *
   Через несколько дней, пока они рыли котлован, чтобы затопить новые рисовые поля, она почувствовала себя лучше. Вязкий, клейкий жар малазийского солнца не был непривычен ей, и ее мускулы наконец–то приспособились к тому, что их вновь начали использовать. Каждый день она по несколько минут виделась со Стивом, но они в основном обменивались любезностями. Она искала Мэттью, но если его и выпустили, то он ничем не проявлялся. Она восстанавливала в памяти образы — восход солнца, домик, где он вырос, пляж в Санта Круз. Ни один из этих образов не был реален, но в чем–то они представляли для нее большую реальность, нежели жизнь, которую она вела. 
   Манки был мертв. Она пыталась не думать об этом в норе, эта мысль приходила к ней в ночных кошмарах. Но вернувшись в реальный мир, в мир, где он погиб, она больше не могла отрицать этого. Он ушел, и она всегда знала, что он уйдет именно так — в яростном великолепии славы. 
   Она ненавидела его за это. Но еще сильнее она ненавидела себя, потому что это была ее вина. Она привела их туда. 
   Она вонзила лопату в землю. Моя вина. Моя вина. Моя вина. Тысячи лопат с землей. Она могла заполнить целый мир этой землей, но случившееся все равно было правдой. Ее глаза застилал пот, но не слезы. 
*  *  *
   Двумя днями позднее она неожиданно расхохоталась, потому что слова „моя вина моя вина моя вина” как–то превратились в maaf faud, что по–малазийски значило „прощающее сердце”. Один из глупейших каламбуров, которые Манки любил придумывать. На этот раз можно было составить maya faud „призрачное сердце”, mawa faud „обезьянье сердце”, или mawa foti — „обезьянья фотография”... 
   И она расплакалась, но в слезах таилась и радость. Что бы сказал ее дедушка Манки? „Мило, ты чувствуешь себя виноватой. Это позволяет тебе считать себя более моральной, верно? Малышка, нет ничего аморальнее чувства вины. Ты напортачила? Ладно. Хочешь как–нибудь исправить это или просто пустишь себе пулю в голову? Потому что у мыслящих существ иного выбора нет”. 
*  *  *
   Думая о том, что в концлагеря постоянно кто–то приезжает, она пришла в себя, почувствовав на лице ледяную воду. Она открыла глаза и увидела перед собой серые глаза Стивена.  
   — Водные процедуры, — сказал он. — Ты вырубилась, но, кажется, никто больше не заметил. Жара? 
   — Нет. Эпифорический [Эпифора (от греч. epiphora — добавление, повторение) или антистрофа, стилистическая фигура: повторение одного и того же слова в конце смежных отрезков речи („...фестончики, все фестончики: пелеринка из фестончиков, на рукавах фестончики, эполетцы из фестончиков...” — Н. В. Гоголь). Вид эпифоры — рифма. — Прим. ред.] шок. 
   — Порой ты говоришь черт–те что. 
   — Ты тоже. Что ты хотел сказать тем, что во мне пламя? 
   — Не лучшее время... 
   — Потому что если ты имел в виду, что тебе нужна помощь, чтобы выбраться отсюда, то действуй. 
   Он усмехнулся. 
   — Сейчас? 
   — Сейчас. 
   Усмешка исчезла. 
   — Ты всерьез. 
   — Ага. 
   Он дал ей кружку с водой. 
   — Ладно. Поговорим вечером. 
*  *  *
   Они вышли из очереди за ужином и направились к „площади”. Лагерь представлял собой древнюю деревню аборигенов, кампунг, — бетонные строения, крытые жестью, несколько старомодных домов на сваях. За домами стояли три ряда заборов, по верху которых шла колючая проволока. Между заборами были заложены мины. 
   — Я придумал план, — сказал Стивен. — Но... 
   — Чтобы реализовать его, тебе нужен П12. 
   — Ты меня не сканируешь? 
   — Ты бы узнал. Нет, это очевидно. 
   Он покачал головой. 
   — Нет. У тебя есть то, что нужно для побега, а у большинства тех, кто здесь, этого нет, как ни жаль. Мне необходим П12 — но даже больше мне нужен кто–то вроде тебя. 
   — Я слушаю. 
   — Просто приготовься. Будь наготове. Ты узнаешь, когда будет пора. 
Глава 6
   Посол Витари усмехнулся своей острозубой улыбкой и сделал глоток „Evan Williams”. Его лицо резко изменилось. 
   — Директор, это самая несчастливая субстанция. 
   Кевин кивнул. 
   — Один мой старый друг предпочитал ее. Я сам не пью. 
   — Мне жаль слышать об этом. Насколько это серьезно — причины медицинские? Отсутствие возможности пить кажется мне очень серьезной проблемой. 
   — Полагаю, это вопрос перспективы. 
   Он наблюдал, как центаврианин допивал остаток из бокала, его зачесанные в гребень волосы на мгновение оказались замещенными двойным подбородком. Возникнув вновь, лицо Витари оказалось менее искривленным. 
   — Я начинаю теплее относиться к нему, — сообщил он. — Итак, к делу. Вы хотели поговорить о телепатах. Мерзкие создания, как мне кажется. Всегда стоят за вашей спиной, помогая вашим врагам организовать ваше падение. Но Великие Рода не могут преуспеть без, по меньшей мере, нескольких телепатов. И женщины способны на крайне интересные вещи, когда задумываются об этом. — Он закудахтал и похлопал Кевина по плечу. — Слышали? Они задумываются. 
   — Это очень забавно, посол. 
   Он постарался, чтобы фраза прозвучала так, словно он действительно так думает, но подобные вещи никогда не были его коньком. Впрочем, это оказалось неважно. Центаврианин, все еще наслаждавшийся собственным остроумием, налил себе полный бокал бурбона. 
   — Да, телепаты, — возвращаясь к теме, сказал он. — Что вы хотели узнать? 
   — Посол, меня интересует все, что вы можете рассказать мне о телепатах–центаврианах. Они всегда существовали у вас? 
   — А! Вы задали очень интересный вопрос. Ответ, конечно же, отрицательный. Когда мы были менее развиты как раса, у нас не было заметной доли населения, обладающей телепатическими способностями. 
   — Значит, они — продукт эволюции? 
   — Не совсем. Они — индикатор эволюции. Скажу вам важную вещь, директор. Не слишком широко известно — хотя это и не тайна, — что все высокоразвитые расы имеют собственных телепатов. А низшие расы — не имеют. В не столь отдаленном прошлом мы заинтересовались, почему это так. И знаете, что? 
   Активно жестикулируя, он расплескал немного бурбона из налитого до самого верху бокала. 
   — Мы нашли своего рода метку в ДНК телепатов, которая совершенно поразительно совпадает для телепатов различных высших рас. Конечно, вы понимаете, что я имею в виду расы, развившиеся из принципиально разных биологических видов. 
   Кевин моргнул, но сумел больше ничем не выдать своего удивления. 
   — Это интересно, — сказал он. — Странно, что я никогда не слышал об этом. 
   — Полагаю, вы просто никогда не спрашивали, директор. 
   — И какой вывод вы сделали на основании этой особенности, посол? 
   — Это же очевидно, разве нет? 
   — Не для меня. 
   — Как я сказал, это признак благословения — от Великого Создателя или богов, если хотите, или от вселенной, если не хотите. Как только раса достигает определенного момента в своем развитии, неизбежно возникают телепаты. Таков закон вселенной! 
   Он сделал акцент на последней фразе, наполовину опустошив бокал. 
   — Существуют ли какие–то доказательства этого... спонтанного процесса? 
   — Доказательства, доказательства... Вечно вы, земляне, хотите доказательств. У нарнов нет телепатов! Это достаточное доказательство! Нарны — примитивная, недоразвитая, убогая раса. Какие еще доказательства вам необходимы? 
   — Мне казалось, что прежде у нарнов были телепаты. 
   — Да, конечно. А у ваших собак были крылья и они строили поразительные статуи из стеклянных кирпичей на вершинах гор, а потом уничтожили все до последней молекулы, чтобы вы никогда о них не узнали. Директор, нарны придумают все, что угодно, чтобы сделать вид, что они другие, что они не недоразвитые существа, чье счастье в тяжелом труде. Я даю их так называемой цивилизации еще десять лет, пока инерция присутствия центавриан не исчезнет [Здесь у автора налицо противоречие с общей хронологией: этот разговор состоялся не позднее 2189 года, тогда как изгнание центавриан с Нарна произошло не ранее 2209 года. — Прим. ред.]. И тогда они будут умолять нас вернуться. Итак, что мы видим? У нарнов нет телепатов. Они недостаточно развились, чтобы иметь их. Какие еще доказательства вам нужны для подтверждения моего тезиса? 
   — Полагаю, никакие. 
   — Ваши слова звучат скептически, директор. Какую гипотезу можете предложить вы? 
   — У меня нет гипотезы, посол... 
   — Давайте, у вас что–то есть. Окажите любезность, расскажите мне. 
   Кевин нахмурился. Как далеко он готов зайти? Но центавриане, несмотря на некоторые... преувеличенные претензии в прошлом, давно знают многие расы. Этот центаврианин был пьян и, насколько он мог судить, лишь частично верил в то, что говорил о телепатах. 
   — Предположим... Возможно ли, что какая–то более древняя раса, вышедшая в космос, могла... подправить развитие всех нас? 
   Краткое выражение неудовольствие промелькнуло по лицу центаврианина — какое–то не поддающееся определению ощущение беспокойства, что жило внутри. Но инопланетянин тут же оскалил зубы и залился фальшивым смехом. 
   — Директор! Это все равно, что спросить, виноваты ли в этом феи из ваших сказок. Мы, центавриане, — самая древняя и высокоразвитая раса в галактике. Конечно, есть несколько других, которые приближаются к нам по возрасту, но ни одна не превосходит нас. Мне ведомо, что у вас происходили довольно печальные инциденты из–за параноидальных представлений, что мы запустили к вам телепатов. Уверен, что вы не хотите воскресить это теперь, когда все успокоилось. 
   — Нет, посол, — ответил Кевин. — Это было бы ужасающей ошибкой, и я благодарю вас за то, что указали мне на нее. Но это была лишь случайная идея. 
   — Что ж, случайная идея лучше, чем ничего вовсе, директор, пока мы умеем не говорить о них публично. — Он положил свою руку на руку Кевина. — Я прослежу, чтобы все наши данные о телепатах добрались до вас, директор. 
   — Это очень мило с вашей стороны. 
*  *  *
   Наташа Александер ждала его в коридоре. Он покачал головой — молчаливое „нет”. 
   — Мы едем на Юкатан, сэр? 
   — Да. И, мисс Александер... 
   — Сэр? 
   — Я еду с вами. Я уже распорядился. 
*  *  *
   Дневной свет позади них сузился до тонкой жемчужной нити, а тьма впереди испускала особый аромат хвои — наверное, сосновой. 
   — Что это? — спросил Кевин их проводника, веретенообразного человека невысокого роста по имени Роберто. 
   — Копал [Современная или ископаемая смола деревьев. — Прим. пер.], — ответил он. — Ее жгут, чтобы возблагодарить Господа. 
   — Дерево испускает смолу, — добавила Наташа. — Легенды рассказывают, что прежде повелители смерти требовали даров в виде сердец людей, но герои–близнецы обманули их, пробудив в них пристрастие к дыму копал. 
   Кевин рассеянно кивнул. Он помнил время, когда был совсем маленьким — до смерти матери. Они жил в древнем растянувшемся пуэбло — поселке индейцев зуни, — который был заполнен ароматом тлеющей полыни, сосновых веток, потрескивающих в horno [Horno (исп.) — традиционная каменная или кирпичная печь. — Прим. пер.]. Ясность и четкость воспоминаний поразила его. С тех пор как он последний раз вспоминал свое детство, прошло очень много времени. 
   — Блад когда–нибудь приходила сюда? Твоя прабабушка? 
   Наташа покачала головой. 
   — Не думаю. Она не верила в подобные вещи. 
   Кевин кивнул Пси–копам рядом с ними. 
   — Похоже, пора зажечь факелы, — приказал он. 
   Резкий электрический свет залил пещеру, и теперь Кевин мог видеть слабые струйки дыма, почти неразличимые рисунки на стенах. Он с трудом разглядел существо с телом человека, но головой рака, то, что может быть змеей, ряд иероглифов, схожих с письменам майя. Остальное было еще загадочнее — рука там, часть головы здесь, глаз с подобием очков, даже отдаленно не напоминающий человеческий глаз. Кевину стало интересно, сколько лет этим рисункам — остались ли они с доколумбовых времен, или же это продукт деятельности более поздних культов. 
   — Сэр, — спросила Наташа, колеблясь, — вы уверены, что хотите идти дальше? Не думаю, что директору Пси–Корпуса следует рисковать... 
   — Благодарю вас за беспокойство, мисс Александер. Если путь будет слишком утомительным физически, я поставлю вас в известность. 
   — Да, сэр. 
   Они начали спускаться по узкому тоннелю и вскоре услышали пение. Кевин снова испытал ощущение чего–то очень знакомого. Песня — и язык ее слов — были неизвестны ему. Но ритм, интервалы между четырьмя нотами, образующими мелодию, неожиданно пробудили в нем искры воспоминаний. Духи Шалако, танцующие на площади под звуки трещоток и пение [Подробнее см. „Шалако и обрядовые танцы”. — Прим. ред.]. Вкус свежевыпеченного хлеба, бодрящий запах открытого холодильника, заполненного льдом и напитками в универмаге. Выхлопные газы от старомодных бензиновых двигателей... 
   Его мать умирает. Темные воды. Танцевальные залы мертвых. Дар... 
   Он прищурился. Тоннель расширился до залы. Пение прекратилось, и он услышал, как их проводник заговорил на языке, которого он не знал. Он мог обойти эту проблему — узнать смысл разговора с помощью сканирования, — но не хотел этого делать. 
   Как выяснилось, в этом не было нужды. 
   Певцом оказался сморщенный старик, явно весьма преклонных лет. Из одежды он носил пестрый головной убор, напоминающий тюрбан, и красную набедренную повязку. Остальное тело было обнажено и казалось черным от множества татуировок. Одной рукой он размахивал кадилом, из которого шел терпкий смолистый дымок. Старик прищурился от яркого электрического света факелов. 
   — Потушите свет, — приказал Кевин. 
   В более мягком свете свечей, поставленных на возвышение наподобие алтаря, глаза старика казались опаловыми. 
   — Ты пришел за мной? — прокаркал он на английском, вытягивая руку к эмблеме Пси–Корпуса на форме Наташи. Она сделала шаг назад. 
   — Мы пришли задать вопросы, — ответил Кевин. — Могу ли я спросить твое имя? 
   — Я жрец. Это место вверено мне. 
   — Я — Кевин Вацит. Это Наташа Александер, телепат из Пси–Корпуса. 
   — Он тоже тэп, сэр, — сказала Наташа. Она повернулась к жрецу. — Вам известно, сэр, что по закону вы обязаны зарегистрироваться в органах Земного правительства и Пси–Корпусе? 
   — Известно. Я не сделал этого. Я зарегистрирован вышестоящими органами. 
   — Не существует... — начала Наташа, но Кевин махнул ей рукой, чтобы она хранила молчание. 
   — Жрец до тебя — был ли он телепатом? 
   — Да. И до него, и так далее — до того, как началось время. 
   — А как ты узнал об этом? 
   Жрец вызывающе поднял голову. 
   — Так сказано, так записано. Такие знания сами напоминают о себе. 
   — У вас есть записи обо всех жрецах этого храма от начала времен? — скептически спросила Наташа. 
   — Да. 
   — Можно мне взглянуть на них? 
   На лице жреца проявился румянец, но он пожал плечами и подошел к деревянному сундуку. Он достал из него сложенный гармошкой длинный лист, развернул его и указал на колонку из иероглифов. 
   — Женщина–Блад [Как уже указывалось, „блад” (англ. blood) значит кровь. — Прим. ред.], первая, — сказал он. — Затем Кедр Ягуар, Ягуар Ночь...[В легендах майя Первых Людей звали: Балам–Кице („Ягуар со сладкой улыбкой”), Балам–Акаб („Ягуар Ночи”), Махукутах („Выдающееся имя”) и Ики–Балам („Ягуар луны”). — Прим. ред.] 
   — Я насчитал только семь имен, — прервал его Кевин. 
   — Да. Я — седьмой жрец. 
   — Не понимаю... 
   — Простите, сэр, можно мне? 
   — Давайте, мисс Александер. 
   Она повернулась к жрецу. 
   — Когда началось время? 
   Жрец сверился с книгой. 
   — Оно началось шесть катунов, семь тунов, два уинала, семь кинов [Названия периодов времени в календаре майя. Кин — день, уинал — месяц из 20 дней, тун — год из 360 дней, катун — период из 20 тунов (отсюда „пророчество Катун”). Подробнее см. „О календаре майя”. — Прим. пер.] тому назад. 
   — Что? На английском, прошу вас. 
   — Время началось 11 мая 2055 года, — ответил жрец с выражением, которое можно было счесть презрением. 
   Кевин прищурился. 
   — Понимаю. 
   Он посмотрел на Наташу: 
   — Согласуется с зарождением ваших культов. 
   — Да. 
   Он вновь обратился к жрецу. 
   — Что еще находится в твоих пещерах? Рабочие комнаты, лаборатории, склады? 
   — Ниже этого места — ничего, лишь мрак Шибальбы [Подземное царство, царство мертвых у майя. — Прим. ред.], где живут повелители смерти. Возможно, это место для тебя. 
   — Он говорит правду, мисс Александер? 
   — Он блокирует меня, сэр. 
   — Сэр! — это сказал один из Пси–копов, смуглый юноша по имени Оконкво. — Сэр, я ощущаю других тэпов, где–то близко... 
   — Сколько? 
   — Сложно сказать. Прежде их что–то скрывало, но... — внезапно Оконкво застыл на месте, когда началось пение — на этот раз его создавало множество голосов. Жрец неожиданно превратился в получеловека–полуягуара, а из недр пещеры пришло нечто. И с ним задул темный ветер мощи, равной которой Кевин никогда еще не ощущал. 
Глава 7
   За Фионой пришли ночью — две женщины с оружием. Они отвели ее в душ, отмыли, надели на нее темно–зеленое жесткое платье из хлопка. После этого ее отвели в одно из более крупных зданий — пленникам не разрешали подходить к ним близко, хотя они находились внутри лагеря. Она заметила рядом небольшой вертолет — Foyle 350, черный, как и беззвездное небо. Воздух казался тяжелым, предвещая муссонные ливни. 
   Охранники подвели ее к двери, постучали и отошли назад. 
   Войдите. Голос был сильным, и она узнала его. 
   Поток холодного воздуха встретил ее, когда она открыла дверь, — дыхание великодушного бога после дней, проведенных в душных бараках. 
   — Мисс Темпл. Входите, — Пси–коп был высоким мужчиной с вытянутым лицом, приятным глазу. Он указал ей на диван. — Угостить вас чем–нибудь? Воды? Вина? Сакэ? 
   Она не ответила. 
   — Что ж, для себя я выберу вино, — рассудил он, беря с небольшого столика у дивана графин и наливая бокал красного вина. — Вы уверены, что не присоединитесь ко мне? 
   — Я бы скорее выпила вина с Адольфом Гитлером, Пол Потом или Хириамом Тауэром, — презрительно сказала она. 
   Пси–коп пожал плечами и вновь указал на диван. 
   — Садитесь. Пожалуйста. 
   Она села, а сам он сел на стул за столом, взболтал вино, понюхал его и сделал небольшой глоток. 
   — Разве вы не на службе? — спросила Фиона. 
   Он поднял руку, словно говоря „ну и что”. 
   — Не совсем. В данный момент я не занимаюсь геноцидом, который, как вы полагаете, является моим основным занятием, — если судить по вашим отзывам. В данный момент я здесь, чтобы поболтать с вами, и поэтому я не собираюсь отказывать себе в маленьких удовольствиях. Но я веду себя невежливо, верно? Меня зовут Джозеф Тил–Монтойя. 
   — Приятно встретить вас, Джо. Снова. 
   — Вы узнали меня. Я польщен. 
   — Да как я могла забыть вашу операцию по промывке мозгов? Скажите, что на вас надето, когда вы влезаете в разум девушке, засунутой в ящик? Надеюсь, одежда подходит для изнасилования? — Она многозначительно посмотрела на его форму. — Но, полагаю, мне еще предстоит это выяснить, верно? 
   Ей показалось, что она уловила проблеск неудовольствия, но он хорошо скрыл свои ощущения. 
   — Мисс Темпл, я не получаю удовольствия от подобных вещей, но я делаю это, потому что должен. Вы полагаете, что мне нравится позволять этому... этим нормалам мучить мою родню? Но вы находитесь в их руках. В руках нормалов. И не просто нормалов, а тех, кто ненавидит нас настолько, что добровольно вызываются мучить нас. Понимаете? Это часть очень старого компромисса с ЗС. Телепатам дано два шанса избежать гонений невежественных, мисс Темпл. Если они принимают дозы „усыпителя”, отказываются от своего дара и становятся частью тупого стада, их оставляют в покое. Если они присоединяются к Корпусу, то обретают возможность жить, любить и служить своим родным. Помимо этого существует только лагерь. Нормалы не могут вынести мысль о том, что мы прячемся среди них. Они не смирятся с этим, и, поймав вас, они поступят с вами именно так. 
   — Насколько я помню, меня захватил Пси–Корпус. 
   Он скорчил гримасу. 
   — Да. Но вы совершали преступления, мисс Темпл. Даже Пси–Корпус должен делать шаги навстречу правительству. 
   — Просто скажите мне, почему я здесь. 
   — Конечно, потому что вы П12, и, как мне кажется, вы знаете об этом. Нравится вам это или нет, но вы — особенная, и чтобы образумить вас, нам позволено действовать более свободно. Ваши преступления не будут аннулированы, но вы можете отбывать наказание условно и тратить это время на обучение тому, как более эффективно использовать ваши таланты. Позднее вы сможете начать служить. Я уже предложил вам это и признаю, что сделал это не очень благородным способом. Но, мисс Темпл, я повидал слишком много братьев и сестер, умирающих ужасной смертью в этих лагерях, — от малярии, инфекций, от рук бандитов, которых называют охранниками. Я сделаю все, что в моей власти, чтобы спасти тех, кого могу. В вашем случае, я один раз потерпел неудачу. Мне дали еще один шанс. Вы не захотите помочь мне? 
   Фиона откинулась назад и слегка похлопала в ладоши. 
   — Очень трогательно. Вы не думали о ролях в пьесах Шекспира? — Она резко наклонилась вперед. — Давайте проясним пару вещей, идет? Я вам не „родня”. Я вам не сестра. Всю свою жизнь я сражалась с вами, эсэсовцами, и не собираюсь останавливаться. И эта чушь с добрым и злым следователями меня не обманет. Но знаете, что? Не думаю, что надушив меня духами и нарядив в это платье, вы сможете превратить меня в одного из ваших штурмовиков. Так может не будем гонять порожняка, а сразу перейдем к пыткам? 
   Он сделал еще один глоток вина и поставил бокал. 
   — Я опасался, что ваш ответ будет таким. О'Хэннлон обрабатывал вас девятнадцать лет, и по сравнению с этим у меня слишком мало времени, чтобы заставить вас увидеть правду. 
   — О'Хэннлон? 
   Он улыбнулся. 
   — Вы даже не знали его имени. Манки — так он называл себя. Полагаю, он взял свое прозвище от Сунь У Куна, Царя обезьян из китайской легенды. Манки, дерзкий ловкач, который совал свой нос в дела всех богов, вмешивался во все договоренности, нарушал все законы, который сражался с небесами и адом и победил — на время. Фантастического персонажа выбрал ваш дедушка для своего прозвища — как бы в шутку. Но если вы читали историю Сунь У Куна, то знаете, что дерзость и гордыня в итоге привели Царя обезьян к падению, к необходимости встретиться лицом к лицу с самим собой. Он подчинился своим лучшим качествам, стал искать мудрость и возможность служения другим. Так что истинная история Царя обезьян в том, что он отказался от своей эгоистичной натуры. Наш добрый друг О'Хэннлон так и не осознал этого. — Он сделал еще глоток вина. — Возможно, ему стало скучно читать эту часть книги, и он так и не дочитал ее. Вы... Вы, Фиона, — его наследие. Вы — часть его, что продолжается, кто может познать мудрость, так и не обретенную им. 
   Фиона улыбнулась. 
   — Удар номер два. 
   Он пожал плечами. 
   — Для вас, а не для меня. Очень хорошо, мисс Темпл. Вы вернетесь обратно в лагерь, — судя по всему, вы этого хотите, — и, несомненно, умрете молодой. Вероятно, это даст вам истинное удовлетворение. Однако вначале вам придется заплатить за ваши преступления. Многие в Корпусе погибли из–за ваших действий — о, я не думаю, что вы лично убили кого–то, но в вашей ячейке сопротивления все несли равную ответственность. 
   — Разве сгноить меня в этом лагере вам недостаточно? 
   — Для нормалов — да, верно, но не для Корпуса. Мы требуем иного вида расплаты. Жизнь за жизнь, если хотите. Мисс Темпл, ваша жизнь как П12 очень ценна для нас. Вы желаете выбросить ее на помойку — это ваше право. Я не могу помешать вам. Но ваши гены — вопрос иного порядка. Они принадлежат всем нам. — Он обхватил руками колено. — И снова у вас две возможности. Одна подразумевает определенные механические устройства. Другая — значительно более приятная и, вероятно, потребует, чтобы вы некоторое время пробыли здесь. 
   — С вами, хотите вы сказать. 
   — Да. Конечно, я тоже П12. Мы провели генетическую проверку. Наш ребенок будет П11 или П12. 
   — Нет. 
   — Понятно. В любом случае, у вас будет мой ребенок. Этот выбор не ваш и не мой, а Пси–Корпуса. Корпус — мать, Корпус — отец. Он заметил мне родителей, и заменит родителей моему ребенку. Нашему ребенку. 
   — Нет. 
   — Вы не можете сказать „нет”. Вас могут усмирить силой, успокоить препаратами, искусственно осеменить — и вряд ли вам что–нибудь понравится. Но я действительно мог бы сделать эту процедуру приятной для вас. Я бы предпочел такой путь. 
   — Нет. 
   Он вздохнул. 
   — Позвольте мне добавить кое–что еще — еще один небольшой стимул, прежде чем я сдамся. Я умею быть очень настойчивым, вы увидите. 
   Он хлопнул в ладоши, и дверь снова открылась. Две „ищейки” прошли внутрь, таща человека, которого она никогда не видела прежде. Он был истощен и грязен, пряди длинных черных волос закрывали его лицо. 
   Фиона? 
   Боже мой, подумала она. Мэттью! 
*  *  *
   Она наблюдала, как они грубо впихнули Мэттью в кресло. 
   — Да, мы обнаружили вашу связь, — сказал Тил–Монтойя, возвращаясь в свое кресло. — К сожалению, было уже поздно. Меня заинтриговало ваше сопротивление — как и его. После того как мы отступили и вытащили вас наружу, в итоге он поддался сканированию. Его чувства к вам совершенно ясны. 
   — Но он тоже не присоединился к вам. 
   — Нет. И не беспокойтесь — он тоже внесет свой вклад в генофонд. Для этого есть множество способов, и даже очень приятных. Думаю, я предоставлю вам возможность решить, насколько неприятной для него должна быть эта процедура. 
   Фиона. Это был Мэттью. Фиона. Не... 
   Его разум превратился в хаос, когда ближайший охранник ткнул в него электрошоком. 
   — Ублюдки! — бросила Фиона, поднимаясь и швыряя в Пси–копа свою ненависть и боль со всей силой, которой она владела. Его глаза расширились, и он уронил свой бокал, отшатнулся назад. Но тут же пришел в себя, его блок встретил ее удар, мрачная усмешка появилась на его лице. 
   — Возможно, я просто теряю здесь время, — сказал он. — Вы оба... 
   Он сделал жест „ищейкам”, застыл и с выражением крайнего удивления на лице упал на пол. За ним последовали сначала один, а потом и другой охранник. Фиона уставилась на них, не понимая, что происходит, пока не увидела тонкую бамбуковую щепку, заканчивающуюся крошечным резиновым шариком, — щепка торчала из сонной артерии Тил–Монтойи. За полуоткрытым окном что–то зашевелилось. 
   Через мгновение Стивен Уолтерс прошел в дверь. В руке он держал бамбуковую трубку длиной в пару футов. 
   — Что... — начала она. 
   — Шшш. Пора уходить. 
   — Почему ты не сказал мне? 
   — Потому что он мог добыть это из тебя, и тогда с нами обоими было бы покончено. 
   — Но ты сказал, что я тебе нужна. 
   — Да. Они привели бы сюда только П12. А после того, как ты оказалась здесь, и мне удалось все это, ты нужна мне на моей стороне. 
   — Что? Для чего? 
   Он указал на лежащего Пси–копа. 
   — Он не умер. Я выстрелил в него нервно–парализующим токсином. 
   — Где, черт побери, ты достал здесь токсин? 
   — Измененный яд кобры — здесь их полно. Фиона, я объясню все детали потом. А сейчас мне нужно знать, сможешь ли ты сделать кое–что. 
   — Что? 
   — Его вертушка не полетит без него — если только он не подтвердит передачу управления через биоидентификатор. Я слышал, что П12 могут делать крутые штуки. Ты можешь сделать так, чтобы он передал мне вертушку? 
   Она нахмурилась. 
   — Я не смогу контролировать его, если ты это имеешь в виду. 
   Он покачал головой. 
   — Нет. Токсин быстро потеряет силу, но, придя в себя, он будет плохо соображать. Если он очнется с сильным чувством, что должен передать управление — например, своей „ищейке”, потому что он болен или ранен, может, умирает... 
   — Да, — она энергично закивала. — Думаю, да, я смогу. 
   — Делай, пока я позабочусь об охранниках. — Он сделал паузу, глядя на Мэттью. — Кто это? 
   — Он полетит с нами. 
   — Посмотри на него, Фиона, — он станет для нас мертвым грузом. Что здесь произошло? 
   — Он полетит с нами, или я не буду помогать тебе. 
   — Черт... — он с силой выдохнул. — Хорошо. Это значит, что мы должны незаметно донести до вертушки двух людей. 
   — Я несла тебя, помнишь? Я смогу нести Мэттью. 
*  *  *
   Тил–Монтойя зашевелился, когда Стивен запихнул его в кресло пилота. В другом конце лагеря началась суета. 
   — Заметили, что я исчез, — бросил Стивен сквозь зубы. — Засовывай его внутрь. 
   Она впихнула Мэттью на заднее сиденье менее аккуратно, чем собиралась. 
   — В порядке. 
   — Залезай. 
   Они закрыли двери и уселись в кабине, держа в руках оружие и наблюдая за темными фигурами, которые двигались между зданиями. Через пару мгновений вспыхнул яркий свет, заливая весь лагерь. 
   — Давай же, просыпайся, — сказала Фиона, дотрагиваясь до лица Тил–Монтойи. Результата добиться не удалось, и она залепила ему пощечину. 
   Его глаза слегка приоткрылись. 
   — Вы ранены, сэр. — прошептала она. — Помните? Вас ранило? Мы должны добраться до врачей. Но я не могу лететь на вашей вертушке. 
   Она глубоко просканировала его и обнаружила случай, когда он был ранен. В тот раз не было вертолета и биоидентификатора, но он будет в смятении еще несколько мгновений... 
   Стив дотронулся до ее плеча. Краем глаза она увидела, как двое охранников заходят в дом, откуда они только что вышли. 
   — Сэр, поспешите. Вы истекаете кровью. 
   — А. Да. — Он слабо застонал. — Компьютер, передать биоидентификацию и опознавание по голосу от Джозефа Тил–Монтойи, 49–156667349... как ваше имя? 
   — Леня Колкин, 60–234637586, — сказала Фиона. Один из ее псевдонимов, к счастью, он был активен. Дверь здания распахнулась, двое мужчины с винтовками выбежали наружу, дико озираясь по сторонам. 
   Тил–Монтойя странно посмотрел на нее. 
   — Я вас знаю? 
   — Поспешите, сэр! 
   — Ваша рука на пластине? 
   — Да, сэр. 
   — Компьютер, передать. — Он снова посмотрел на нее. — Я ведь знаю вас, верно? 
   Стивен ударил его правым хуком в челюсть — и Пси–коп обмяк, ударившись об окно. Фиона перелезла через его тело, беря в руки штурвал. 
   — Договоренность была, что он передаст управление мне, — прошипел Стивен. 
   — Круто. Потерпи. 
   — Ты умеешь летать на таких штуках? 
   — Собираюсь узнать. Если у тебя есть советы... 
   Если Стивен и мог дать советы, то они остались при нем — внезапно мощная сила вдавила его в сиденье, когда двигатели вертолета понесли их вверх, навстречу свободе. 
Глава 8
   Кевин закрыл глаза, преграждая путь кошмару, который пытался пробиться через его блоки. Ощущение было незнакомым и шокирующим. Еще никто не проникал туда, под его маску. 
   И он совсем не хотел, чтобы они были там. Теперь сила проявилась четче. Это был не один очень сильный разум, а много слабых, связанных воедино. 
   Но они были связаны не полностью: их gestalt [Гештальт (нем.), обобщенный чувственный образ, целостная форма. — Прим. пер.] был подобен спруту, чьи обособленные щупальца поддерживали друг друга, в унисон пытаясь разорвать его и остальных на части. Конечно же, этот образ был иллюзией. 
   Он достал свой собственный разум из ящика — острую, наточенную саблю, блестящую и несущую смерть. Сначала он отсекал фрагменты спрута по частям — по щупальцу за один раз. 
   Паника. Его не рассматривали как угрозу — даже не смогли распознать, что он тэп. Эта невидимость была прощальным даром его матери. 
   Вжик–вжик, вжик–вжик. Они падали, но его разум начал испытывать боль — как мускулы, напряженные слишком сильно или излишне долго. 
   Один из Пси–копов зашевелился, увидел, что происходит, и его пистолет вспыхнул. Жрец упал. Еще выстрел, и остаток спрута распался на части, червяки начали расползаться, пытаясь зарыться поглубже в землю. Через пару минут все было кончено: те, кто не погиб, сдались. Кевин внимательно оглядел их. Больше не монстры, а старики, женщины и дети. 
   — Как я уже сказал, — выдохнул он, стараясь, чтобы его голос не казался слабым, — обыщите пещеру. 
   Что–то влажное коснулось его губ. 
   — Сэр! — прошептала Наташа. 
   Из носа у него текла кровь, из глаз — кровавые слезы. 
   — Сэр, я не знала... 
   — Я и не предполагал, что узнаете, мисс Александер. Или кто–нибудь еще. Если нормалы когда–нибудь обнаружат, что директор Пси–Корпуса — телепат... 
   — Да, сэр. Никто не узнает, сэр. 
   Он устало кивнул. 
   — Это наша судьба, а не их, мисс Александер. Никогда не забывайте об этом. 
   — Не забуду, сэр. 
*  *  *
   — Это все, что мы нашли, сэр. 
   Он выглядел как металлический фрагмент, гладкий и твердый, но слабое мерцание и переливы показывали, что это не металл. Кевин сразу увидел сходство с марсианскими артефактами. Прикоснувшись к нему, он ощутил отдаленное потрясение, и на мгновение оказался внутри грозы в ночь смерти матери, смотрящим на Шалако в страхе и восхищении. 
   Он передал небольшой обломок Наташе, наблюдая за ее реакцией. Если она и ощутила что–нибудь, то не показала этого. 
   — Он был на алтаре, сэр. Здесь нет следов оборудования, которое могло бы использоваться для манипулирования генами. 
   — Просветили всю пещеру? 
   — Так точно, сэр. Ничего. 
   — Ну что ж. Видимо, на данный момент мы уперлись в тупик. Есть ведь и другие места вроде этого? 
   — Несколько. 
   — Проверьте их. На этот раз возьмите больше людей, и если там будут стражи, не давайте им шансов. Используйте газ или нейропарализаторы. Есть вопросы, на которые я хочу получить ответы. 
Глава 9
   У него ушло много времени, чтобы перестать ругаться сквозь зубы. Фиона управляла вертолетом очень хорошо — для человека, который не умеет этого делать. А это значило, что при каждом взгляде Стивена в окно перед его глазами пролетала вся его жизнь. 
   Поэтому он сконцентрировался на других вещах. Для начала он связал Тил–Монтойю и вставил кляп ему в рот. Подключился к системе на короткое время, чтобы получить их координаты и карту местности, а затем оборвал связь со спутником и методично выключил все приборы, которые могли бы помочь Пси–Корпусу, местным полицейским и кому–либо еще отследить их. Фиона сделала только один звонок по местному телефону, секунд десять говоря какую–то тарабарщину, после чего разрешила Стивену оборвать и этот канал. 
   Через полчаса она посадила вертолет на небольшой прогалине поблизости от озера. 
   — Выходим, — сказала она. 
   — В джунглях? 
   — Да. 
   — А что насчет Пси–копа? 
   В ответ она открыла дверцу и вытолкнула Пси–копа на землю. Он так и остался лежать, смотря на них. Фиона проигнорировала его взгляд, подбежала к задней дверце и открыла ее. 
   — Мэттью? — услышал Стивен ее вопрос. 
   — Как он? — спросил Стивен, сканируя джунгли. Оружие Тил–Монтойи удобно лежало в его руке. 
   — По–прежнему без сознания. 
   — У него прощупывается пульс? 
   — Да, — бросила она слегка раздраженно. 
   — Послушай, — сказал он, — не то что бы я хотел услышать благодарность... 
   Она смягчилась. 
   — Прости, Стивен. Я просто беспокоюсь о нем. Ты... ты все проделал великолепно. Ты спас меня от крайне неприятной вещи, и я не знаю, смогу ли когда–нибудь отплатить тебе тем же. 
   Она улыбнулась, ее улыбка была очень милой. Она протянула руку, и он пожал, тронутый ее признательностью. 
   — Из нас вышла неплохая команда, — сказал он, не понимая, почему слова с таким трудом выходили из его горла. — Конечно, теперь все мои планы устарели. 
   — Не беспокойся об этом. Думаю, я поведу мяч сама — пока что. — Она по–детски подняла голову. — Ты должен объяснить про токсин. 
   — Конечно. Я химик, хотя в это трудно поверить, и работал в фармацевтической компании. Яд кобры — это нервный токсин, так что с ним и парой добавок, которые легко достать в лагере, можно сделать много интересных штучек. 
   — Здорово, — ему понравилось, что в ее голосе слышалось восхищение. Слишком плохо для полуправды — он действительно изучал химию и даже изготовил нервный токсин, но с ингредиентами, которые переправил ему Вацит. Но неважно — похвала на основании ложных достижений лучше, чем никакой похвалы. 
   — И? — спросил он. — Что теперь? 
   — Теперь? Думаю, тебе стоит опустить оружие — хоть ненадолго. 
   Стивен последовал за ее взглядом и осознал, что видит перед собой дуло винтовки. Лес вокруг него зашептал, и из него возник небольшой отряд. 
*  *  *
   — Стивен Уолтерс, хочу познакомить тебя с Хелангом. 
   Хеланг был невысоким мужчиной с быстрыми черными глазами хищной птицы. Как и остальные из двух десятков его людей, он был одет в камуфляж. 
   — Я не знаю тебя, — сказал Хеланг. 
   — Он помог мне бежать, — сказала Фиона. — Я ручаюсь за него. 
   Хеланг подумал несколько мгновений, затем быстро кивнул. 
   — Тогда сюда. 
   Он двинулся вглубь леса. 
   — А как насчет вертушки? — запротестовал Стивен. 
   — Мы позаботимся о ней, — ответил Хеланг. 
   — Вы ее бросите? 
   — Нет, мистер Уолтерс. Мы ее используем. Но вначале мы устроим для ваших преследователей веселую охоту. 
   — А что будет с Пси–копом? 
   — Не беспокойся и о нем, — сказал Хеланг с неприятной улыбкой. 
   Стивен посмотрел на Тил–Монтойю. Вот и поделом тебе, сукин сын, подумал он. Я и сам хотел бы свернуть тебе шею, когда... Внезапно он осознал, что передает это, и резко оборвал мысль. Кажется, Фиона ничего не заметила, — она повернулась к Хелангу и начала беседовать с ним на языке, которого он не знал. 
   Я здесь только по делу, напомнил он себе. 
   По тропинке они прошли несколько сотен футов, Мэттью несли двое из людей Хеланга. Они оказались на берегу реки, где виднелось несколько очень длинных каноэ. Мэттью, который был по–прежнему без сознания, положили в одно из них между теми, кто его нес. Фиона, трое людей Хеланга и он сам залезли в другое. Кто–то передал ему весло. 
   — Мы будем грести? На веслах уходить от Пси–копов на вертушках? 
   — Весла не оставляют следов химикатов, не испускают электромагнитных импульсов и даже не излучают тепла, — заметила Фиона. — А полог из деревьев помешает засечь нас с воздуха. Доверяй им хоть немного, Стивен. Очень скоро у нас появится более быстрый способ передвижения. 
*  *  *
   — И что теперь? — спросил он примерно через час, когда они остановились для привала. Фиона вылезла из своего каноэ и пошла проверить состояние Мэттью, а Стивен последовал за ней. 
   — Здесь есть связь, — объяснила она. — Они просто выясняют, где сейчас копы — где безопасно, а где нет. 
   — А кто такие, черт побери, эти парни? 
   — Они называют себя оранг асли [Обобщенное название туземцев, живущих в лесах Малайзии. „Оранг асли” в переводе с малазийского означает „первые люди” или „изначальные люди”. — Прим. пер.], — сказала она. — Древнее наименование аборигенов. 
   — Некоторые из них не выглядят похожими на аборигенов. Вот тот блондин. 
   Фиона кивнула, протирая лицо Мэттью влажной тряпкой. 
   — Это просто название. У них разное прошлое. 
   — Но они не телепаты. 
   — Нет. Они немного революционеры — в основном беглецы из Саравака [Саравак (Малайзия) — штат на северо–западе острова Калимантан. — Прим. пер.] на Калимантане. Индонезийский Консорциум силой переселил их сюда в тридцатые годы, когда они контролировали власть в Малайзии. Они хотят отвоевать свою родину. 
   — И какое отношение это имеет к нам? — спросил Стивен. 
   — Подполье телепатов уже работало с ними, — сказала Фиона. — Мы снабжали их особой информацией, а они помогали нам перемещать беглецов в разные части света. 
   — Ого! „Мы работали с ними раньше”? Подполье? Куда это я влип? 
   — Добро пожаловать в Сопротивление, Стивен, — она сделала небольшую паузу. — Теперь у тебя два варианта. Я могу сделать все возможное, чтобы увезти тебя отсюда — куда–нибудь в безопасное место. Изменить твою внешность, подделать результаты тестов. Или... — Она пристально посмотрела на него. — Нам нужны такие как ты, Стивен. 
   Конечно, он знал, что предложение будет сделано — именно на это и рассчитывал Вацит, — но оно было подобно молнии. Фиона была настолько искренней, эмоциональной, и хотя она старалась не передавать, ее страстность просочилась наружу. 
   — Я... можно я подумаю немного? 
   Хеланг вернулся и присел на корточки рядом с ней. 
   — Проблема, — сказал он. — Обычая связь с Сингапуром не работает. Через неделю или около того... 
   — Через неделю они найдут нас. 
   Легкое покашливание прервало их разговор. Повернувшись, они увидели, что Мэттью открыл глаза. Они смотрели на Фиону, словно она была единственным объектом, который они могли видеть, но говорил он для всех. 
   — Я знаю другой путь, — сказал он. — По крайней мере, думаю, что знаю. 
*  *  *
   Дверь открыл великан. Его черное как смоль лицо закачалось над ними, и тут огромная улыбка практически рассекла его на две части. 
   — Брат Мэттью! 
   Мэттью крепко обнял великана, потом слегка отодвинулся от него. 
   — Все растешь, как вижу! — сказал он. 
   — Лишь в сердце, надеюсь. Кровати здесь слишком коротки для меня. — Его лоб нахмурился. — Я слыхал, что тебя взяли. 
   — Да. Брат Джастин, позволь представить тебе Фиону Темпл и Стивена Уолтерса, моих земных спасителей. 
   Фиона осознала, что прозевала весь этот обмен фразами, потому что потрясенно смотрела на коричневую сутану великана, крест и четки на его длинной шее. 
   — Ты... ты священник? — спросила она Мэттью. 
   Мэттью положил руку ей на плечо. 
   — Нет. Я был монахом — здесь и недолго. Но... 
   — Но брат Мэттью не удовлетворился тем, что позволил бедам приходить к нему, — закончил за него Джастин. — Он предпочел отправиться во внешний мир и поискать неприятностей самому. И, видимо, принести их сюда. Однако добро пожаловать всем вам. 
   Он указал направление крестом, и они вошли в пещеру, которая оказалась храмом из известняка. Пещера была естественного происхождения — или почти естественного. Почти два часа они карабкались по крутому склону столовой горы, прежде чем отыскали крошечную дверь в двух сотнях футов от вершины. Изнутри они могли видеть фрагмент плоской вершины — через отверстие в потолке вниз падал яркий луч света, попадая рядом с алтарем. 
   — Знаешь, почему я пришел сюда? — спросил Мэттью. — Мне ненавистна мысль подвергнуть орден опасности, но... 
   — Но мы нужны тебе. Я понимаю, Мэттью. 
   К ним подошел еще один монах — значительно ниже ростом, чем брат Джастин. И старше, с приветливым круглым лицом. 
   — Это брат Вильям, — сказал им Джастин. — Ему можно доверять. 
   Когда их знакомили, брат Вильям улыбнулся каждому светящейся улыбкой. 
   — Брат Мэттью! Я столько слышал о вас и так рад встретить наконец–то. 
   Мэттью кивнул, но когда он протянул руку, его ноги подогнулись. 
   — Прошу прощения! — сказал брат Джастин, подхватывая Мэттью. — Конечно же, вам нужен отдых, пища и лечение. 
   — Нет времени, — сказал Мэттью. 
   — Чтобы организовать ваше путешествие, нужно время, — сказал успокаивающе брат Вильям, — несколько часов. Здесь вы будете в безопасности. 
   Мэттью неохотно кивнул. 
   — Пошли, Мэттью, — сказал брат Джастин. — Давай помогу вам со Стивеном помыться и поесть. А брат Вильям обеспечит мисс Темпл уединение, чтобы сделать то же самое. 
   — Спасибо тебе, брат Джастин, — сказал Мэттью. Он взял Фиону за руку. — Все в порядке. Ты можешь доверять им. 
   Она кивнула, и повернулась, чтобы последовать за Вильямом. Они покинули залу и пошли по тоннелям, созданным руками людей. 
   Брат Вильям посмотрел на нее через плечо. 
   — Мне было грустно услышать про Манки. 
   — Спасибо. 
   Она не удивилась. Церковь была одним из самых преданных их союзников, хотя и очень осторожным в вопросах оказания помощи. Манки часто сотрудничал с нею. 
   — Он оставил здесь кое–что для вас. Хотите посмотреть? 
   — Оставил? Когда? 
   — Очень давно. 
   — Пожалуйста. Я хотела бы увидеть это прямо сейчас, если можно. 
   — Вначале — ванна и еда. Я принесу вам этот предмет. 
   — Сейчас, прошу вас. 
   Вильям пожал плечами. 
   — Как хотите. 
*  *  *
   — Дьявол, как приятно, — сказал Стивен, расслабляясь в горячей воде. — Чертовски приятно. 
   — Согласен, — пробормотал Мэттью из своей бочки в паре ярдов от него. Он закрыл глаза и откинулся назад. — Спасибо тебе. 
   — За? 
   — Помог Фионе. Помешал Пси–копу... 
   — Эй, поверь, всегда рад. Итак, Мэттью. Ты тоже часть этого сопротивления? 
   — Иногда. 
   — Вы именно так познакомились с Фионой? 
   — Нет. Мы встретились в норах. 
   Стивен сел. 
   — Мне казалось, что норы — это карцеры для изоляции. 
   Мэттью кивнул. 
   — Они поместили нас слишком близко. 
   И тут он увидел клеймо на Мэттью. П12. Разглядев его, он испытал вспышку возмущения, и Мэттью ее заметил. 
   — Прости, — сказал Стивен. — Я просто жалкий П8. 
   — Никто не может изменить то, какими мы рождаемся, — сказал Мэттью. — Важно то, что мы делаем с тем, что нам дано. А ты... Без тебя мне и Фионе пришлось бы совсем несладко. Еще как несладко. 
   — Не знаю. Фиона та еще девчушка. Она бы что–нибудь придумала. 
   — Она поразительная, — согласился Мэттью, и Стивен обнаружил, что ему не нравится его тон. 
*  *  *
   Изображение слегка размывалось, словно кристалл был не полностью совместим с устройством для чтения. Или ей мешали слезы, которые она смахивала с глаз. 
   Лицо дедушки Манки заполнило экран. 
   — Фи, если ты смотришь на меня сейчас, значит, я мертв. Я оставил для тебя несколько кристаллов, не зная, когда и где ты наткнешься на них, но я уверен, что их не передадут, пока я не окажусь в могиле. Итак. 
   За свою жизнь я вырастил двух детей, Фи, и ни один из них не был моим собственным. Первый — твой отец, второй — ты. Извини, что тебе не хватало твоего отца, — я знаю, что мало говорил о нем. Когда я нашел его, он был совсем маленьким. У меня ушли годы, чтобы узнать, что произошло с ним, что сделало его таким, каким он стал. Его мать умерла, сжимая его в объятиях, — умерла, убитая нормалами. Они оба были телепаты и, думаю,... По–моему, уходя, она забрала что–то с собой и оставила что–то взамен. Я не встречал больше никого столь напористого и бесстрастного одновременно. 
   — Я ненадолго потерял его из виду, и когда встретил, он отдал мне тебя. Я ничего не знаю о твоей матери, Фи. А твой отец... — Его лицо выражало не то боль, не то сожаление, или оба чувства одновременно. — Твой отец не хотел, чтобы ты была в Пси–Корпусе. Он совершенно ясно заявил об этом. Более чем ясно. И ты знаешь, как я отношусь к этому. В любом случае я пообещал, что позабочусь о тебе, хотя меньше всего на свете мне хотелось воспитывать еще одного капризного ребенка. 
   Но ты оказалась замечательным ребенком. Ты воплотила в себе все, чего лишен твой отец. Ты обладаешь страстностью, добротой, умением любить, искренностью. Твой отец — неплохой человек, просто он холодный, очень холодный. Думаю, его поступок, когда он передал тебя мне, надо считать самым сильным проявлением любви, на которое он только был способен, — или вторым по силе. Так что считай это комплиментом. 
   Мысли скачут, сразу начинаешь думать о собственной смерти, а я терпеть этого не могу... Итак, две вещи. 
   Первое. Если я мертв, а ты жива... Сюрприз, малышка: теперь ты — глава Сопротивления. Я раздувал этот костер чертовски много лет, и теперь появился небольшой дымок. Так что я скажу тебе, где найти информацию, которую я, скорее всего, взорвал, — ячейки, связные, маршруты подпольных перевозок, все хорошие рестораны на этом пути, ля–ля–ля. Ты можешь продолжать, а можешь — не продолжать. Если нет, передай кому–нибудь еще — я мертв, мне уже все равно. 
   Он снова остановился, и его брови изогнулись в изумлении. 
   — Нет, подумать только, мертв. Послушай, Фиона, это важно. Сто пятьдесят лет тому назад телепатов не существовало. Мы все еще в начале пути, но тенденция проявилась с самых первых дней. Слушай, Фи. Телепаты есть в каждой стране, в каждом этносе, в каждой религии. Но они — твой народ. Мы становимся народом, и это неизбежно, потому что нормалы никогда до конца не примут нас. Мы должны найти способ объединиться. Пси–Корпус — они нашли один ответ, но это неправильный ответ. Совсем неправильный. 
   Сопротивление — тоже не ответ, Фиона. Это поиск ответа. Это попытка создать возможные варианты, создать пути, из которых можно выбирать. Когда я был молод, я не думал, что существуют важные вещи. Мне просто нравилось создавать неприятности. Я думал о себе как о воплощении хаоса, распространяющем анархию просто ради забавы. Век живи — век учись. И теперь я хочу, чтобы у моего народа был выбор. Если дать возможность выбрать, многие из нас неминуемо набредут на правильный путь для тэпов. Есть очень простое слово для того, о чем я сейчас говорю, но простые слова зачастую теряют свой смысл, когда ты слишком часто их произносишь. Свобода. Это слово очень хорошо подытоживает все сказанное, когда дополнения уже сделаны. 
   Итак, это было Первое, и очень длинное Первое. А вот и Второе, совсем не такое долгое. 
   Второе. Я люблю тебя, Малышка. Действуй. 
*  *  *
   Стивен лежал и смотрел в потолок, — он никак не мог заснуть. Казалось, все шло в соответствии с планом, но что–то беспокоило его, почему–то ныл затылок. 
   Немного спустя он сдался, залез в свободные штаны, которые дали ему монахи, и, шлепая, вышел в коридор. Он добрался до пещеры–храма. Была ночь, и единственным источником света были свечи на алтаре. 
   Пока все хорошо. Он достиг двух первых целей — завоевал доверие Фионы и вытащил их из лагеря для интернированных. Он сумел проникнуть в подполье. Так что же беспокоило его? 
   Лагерь сильно подействовал на него, сильнее, чем он хотел признать. Он никогда не испытывал особых симпатий к беглым, но никто не заслуживал такого обращения. Но когда Корпус станет сильнее, несомненно, он исправит это положение. Лагеря плохи, потому что их контролируют нормалы. Тил–Монтойя — он просто „гнилое яблоко”, типичный бандит, считающий, что ему все позволено. Черт, но если бы он оказался на месте Монтойи, если бы ему приказали сделать Фионе ребенка, разве он поступил бы иначе? 
   Он ощутил неожиданный прилив гнева и стыда при такой мысли, и это поразило его. Ему нравилось думать о себе как о прагматике, который делает то, что необходимо. Он очень редко чувствовал себя виноватым, и вовсе не из–за похотливых мыслей. Но Фиона — он вздохнул. Он — не тупая кукла. Он должен признать, что она ему нравится, а может, даже больше, чем просто нравится. Ему было приказано охранять ее, но он делал бы это и просто так, потому что это казалось ему правильным. 
   И из–за этого ему будет очень сложно предать ее, когда придет время. Но согласно плану игры, это время придет лишь в будущем, возможно, в отдаленном будущем. Он сможет подумать об этом позднее, верно? 
   Но не это беспокоило его. Он все еще пытался понять причину тревоги, когда увидел тени, движущиеся среди свечей. 
*  *  *
   Фиона поднялась и одевалась, послушавшись молчаливого призыва во мраке поблизости. Она обнаружила Мэттью, который ждал ее в начале коридора, совсем рядом с пещерой. Несколько долгих мгновений они стояли на расстоянии ярда, молча, просто смотря друг на друга. Его глаза были похожи на блестящую сталь, полупрозрачные самоцветы... 
   Это твое собственное отражение, прошептал его разум. 
   Она почувствовала, как поднимается ее блок, выталкивая его. 
   — Забавно, верно? — прошептал он вслух. — Как наши лица и тела узнают друг друга? 
   — Просто... все слишком быстро. Мы первый раз встретились по–настоящему. 
   — Нет. Первый раз, когда мы разошлись. 
   Он протянул руку, его взгляд был настолько пристальным, что она не могла его выносить, и закрыла глаза. Но его глаза все еще были там, лишь ярче и глубже, и тогда она действительно увидела в них себя. Ее лицо, черты которого она не смогла нарисовать в „норе”. Конечно, она видела их в зеркалах, оценивала, прикидывала, не слишком ли мал ее нос и не слишком широко расставлены глаза, — но сейчас ее лицо сияло, и оно было прекрасно, и она не понимала, как смогла забыть его. 
   Мягко и тихо, словно шелк, падающий на пол, ее блок опустился, и она прикоснулась к его руке. Он шагнул вперед, его рука обвилась вокруг ее головы, но она вряд ли знала об этом. Когда его губы коснулись ее, они уже давно целовались. 
*  *  *
   В сотне футов от них Стивен ощутил этот поцелуй словно нож, вонзившийся в его сердце. Чертовки хорошо для парня, который ничего не сделал, а просто лежал, когда я спасал ее, подумал он. Он подпитывал свой гнев, потом развернул его, и все встало на свои места. Хорошо. Это поможет ему не стать идиотом. Позволит сделать то, что он должен. 
   Но ему было больно. 
   Он уже собирался идти, когда заметил, что кто–то еще идет по храму. Вначале он подумал, что это один из священников, но из–за походки, похожей на движения пантеры, в нем что–то щелкнуло, и все встало на свои места. 
   Брат Вильям. Он видел монаха прежде, в Академии. Он был копом. 
Глава 10
   Стивен змеей проскользнул через пещеру, страстно жалея, что оставил оружие вместе с остальными вещами. О чем только он думал? Идиотами похлеще его были Фиона и Мэттью, слившиеся в своем французском приветствии в то время, как, по меньшей мере, три „ищейки” окружали их. 
   Он был все еще в десяти ярдах от „ищеек”, когда те заметили его. 
   Корпус — мать, Корпус — отец, передал он. 
   Они замерли, и он прыгнул, его мускулы взорвались, словно освобожденная пружина. Пистолет выстрелил, глушитель замаскировал его смертоносный кашель, и он ощутил возмущение воздуха рядом с ухом. Но он уже был там, его кулак обрушился на лицо „ищейки”. Он позволил, чтобы инерция прыжка протащила его над падающим человеком, когда произошел второй выстрел. Он покатился, сгруппировался и бросился на вторую тень, нанеся резкий удар по вытянутой руке и развернувшись, чтобы вложить всю свою силу в удар локтем. Он почувствовал, что удар пришелся в горло, и тогда... 
   Стой или умрешь. 
   Мысль была настолько четкой, что он остановился, ощущая, что оружие нацелено на его сердце. Он медленно повернулся, чтобы увидеть „брата” Вильяма с оружием в руке. Третья „ищейка” занималась Фионой и Мэттью. Двое, который он ударил, по–прежнему лежали на полу. 
   — Достаточно, — сказал брат Вильям. — Я не хочу убивать кого–то из вас, но сделаю это при необходимости. 
   — Не делай этого, — сказал Мэттью. 
   Вильям резко рассмеялся. 
   — Избавьте меня от этого. И не рассчитывайте на помощь Джастина или остальных. Они... неважно себя чувствуют. 
   — Если ты причинишь им вред, я... — Мэттью шагнул вперед, сжав кулаки. 
   — Ничего не сделаешь, — Вильям сделал жест оружием. — Но не беспокойся. Джастин и остальные в безопасности — на какое–то время. Конечно, за свои преступления они будут преданы суду и, возможно, пожалеют о том, что я не убил их сегодня. 
   — Как давно? — спросила Фиона. — Как давно ты... 
   — Похоже на вечность, моя дорогая, и я не наслаждался ею. Я считаю, что в этом виноваты ты и О'Хэннлон, будьте вы оба прокляты. Мы надеялись поймать его, когда он побежит, но, конечно же, этот мерзавец взорвал себя и одного из наших лучших офицеров и отправился в загробный мир. Но мы знали, что он оставил тебе кристалл. Биоидентификация настроена на тебя, поэтому мы не смогли вскрыть его. Мы собирались отослать его в лагерь для интернированных, но ты очень мило разрешила эту проблему. Терминал, по которому ты просматривала кристалл, скопировал всю информацию. А теперь я предпочел бы оставить тебя в живых на случай, если есть другие сведения, защищенные подобным образом. 
   — Иди к черту. 
   — Нет, моя дорогая, не верю, что твое упорство продлится достаточно долго. Я читал отчет Тил–Монтойи о тебе и мистере Декстере, но ваше представление пару минут тому назад сделали его ненужным. Ты будешь сотрудничать, или я разорву мистера Декстера на части, по кусочкам, и гарантирую, что ты почувствуешь, как он начнет тебя ненавидеть. 
   — Этого не случится, Фи, — сказал тихо Мэттью. — Он может делать со мной, все что пожелает... Но я никогда не возненавижу тебя. Защити Сопротивление. 
   Вильям пожал плечами. 
   — Вы будете крайне удивлены, узнав, насколько глубокие перемены в личности способна производить достаточно сильная боль. Но на самом деле это неважно. Есть и другие способы, которые можно применить, если сразу не получится. С помощью соответствующих наркотиков и глубинного сканирования мисс Темпл сделает все, что мы захотим, хотя от ее разума при этом мало что останется. Жаль, но она доказала, что она неисправима, так что... 
   И тогда Стивен почувствовал, что в его сердце словно разверзлась дыра. Фиона пыталась заставить „ищейку” убить ее. „Ищейка” осознал это, и его палец прикоснулся к курку. Стивен прыгнул, нацелившись на „ищейку”, зная, что он может опоздать... 
   Неожиданно что–то схватило его за ноги, заморозило их, и он рухнул на землю. 
   Секундой спустя его ноги ожили, и он с трудом поднялся. 
   Вильям стоял словно статуя. Как и „ищейка”. На мгновение он не понял, что происходит, но затем увидел Мэттью со стеклянными глазами, все его тело сотрясала дрожь. 
   — Быстрее, — сказал он сквозь зубы. — Я не могу... секунда или две... 
   Стивен и Фиона поняли практически одновременно. Она прыгнула к „ищейке”, а он к Вильяму — почти в тот момент, когда Мэттью захрипел и откинулся назад. Вильям поднял оружие, но у него не хватило времени выстрелить. Он был Пси–копом, но монастырская жизнь сделала его ленивым и вялым. Стивен очень сильно ударил его, уронил на землю и перед тем, как подняться, убедился, что его шея сломана. 
   Встав на ноги, он увидел, что в руках у Фионы два пистолета, а все „ищейки” лежат на полу. 
   — Ты убил его, — прошептала Фиона. 
   — В самую точку, — прошипел Стивен. — Он знал, верно? Где можно найти информацию о Сопротивлении? А теперь не знает. Мы должны сделать то же самое и с остальными. 
   — Нет, — сказал Мэттью дрожащим голосом. — Мы не можем хладнокровно убивать их. Брат Джастин... брат Джастин и остальные придумают, что с ними делать. 
   Стивен хотел, чтобы все они были мертвы, — что если кто–нибудь из них узнал его? Но он неохотно согласился. 
   — Хорошо. И что теперь? 
   — Найти Джастина и остальных, — сказала Фиона. — Уничтожить терминал. Потом... — она усмехнулась. — Сведения, которые оставил мне Манки, в СШ. Пять к сотне, что у „брата Вильяма” здесь был припасен самолет, и он уже согласовал перелет с Пси–Корпусом и зарегистрировал его. Вся операция должна быть тайной, так что он не станет связываться лишний раз, пока не окажется на месте. Вероятно, у него есть все разрешения на пересечение границ. 
   — Может да, а может, нет. И мы не сможем лететь на его самолете, если он закодирован на него. 
   — Это мы сумеем обойти, — сказал Мэттью. — У брата Джастина есть подходящее оборудование, мы сможем перевести идентификацию на мнимые личности. Фиона, возможно, ты права. 
   — Увидим, верно? Мэттью, ты в порядке? 
   — Немного ведет. Но я приду в себя. 
   — Стивен? 
   — Я в порядке. — Он сделал паузу. — Благодаря Мэттью. 
   — Извини, что заморозил тебя на секунду. Трудно быть избирательным. 
   Он лаконично кивнул. 
   — Ладно. Давайте за работу, верно? 
   Через час они летели над Южно–Китайским морем, направляясь на восток навстречу Америке. 
Глава 11
   Наташа Александер присоединилась к нему в начале его второй мили. В своем черном трико она выглядела прекрасно. Подстраиваясь под его темп, она замедлила бег. 
   — Доброе утро, сэр. 
   — Доброе утро, мисс Александер. Надеюсь, что сегодня вы не загоняете меня до смерти. 
   — Попытаюсь, сэр. 
   — Вы хотите что–то рассказать. 
   Легкое разочарование появилось на ее лице. 
   — Я передавала? А я–то надеялась, что научилась контролировать себя. 
   — Ваш контроль над блоком очень хорош, — сказал он. — Вас предали ваши голос и лицо. 
   — О... 
   — Мы тратим массу времени, чтобы научится иметь дело с другими телепатами, но забываем о более старинных способах чтения разума. Покойный сенатор Кроуфорд был человеком, который мог читать чужой разум как открытую книгу, хотя у него не было даже намека на телепатические способности. До демонстрации моих возможностей на Юкатане даже самые сильные телепаты не могли выявить меня, и их я не опасался. Беспокоил меня именно Кроуфорд. 
   Он заметил, что их бег еще больше замедлился. Были времена, когда он мог бежать довольно быстро, и дыхания хватало, чтобы вести разговор, — по крайней мере, в начале бега. 
   — Не позволяйте старика утомлять вас скучными разговорами, — сказал он. — Что у вас для меня? 
   — Как вы знаете, мы мало что узнали из обследования мест поклонения различных культов. Хотя есть одна отличительная особенность, о которой мне следует упомянуть. 
   — И это? 
   — Миф. Когда мы допрашивали выживших в пещере Qahsah на Юкатане о фрагменте из металла — или, как нам казалось, из металла, — все они рассказывали нам одну и ту же историю. Это разновидность древнего мифа майя. Вкратце суть в следующем: были два брата–близнеца, которые спустились в подземный мир, чтобы победить повелителей смерти в игре в мяч. Лорды смерти победили и убили братьев. Их головы отрезали и сожгли. Из одной из голов выросло дерево, и на нем вырос фрукт, похожий на человеческий череп. Мимо проходила дочь одного из повелителей смерти. Ее звали Женщина–Блад... 
   — Женщина–Блад? 
   — Да. Кажется, именно у нее взяла свое имя моя прабабушка. 
   — Вероятно. Продолжайте. 
   — Итак — и эта часть легенды кажется очень странной, — череп пронзил ее ладонь. Она забеременела и родила еще двух братьев, таких же, как первая пара. Когда они подросли, они тоже отправились сражаться с повелителями смерти. Они победили своих противников, но один из братьев был убит. Другой поднялся в небеса и превратился в утреннюю звезду. А погибший сотворил нечто подобное тому, что сделал его отец: из него выросло дерево, а на дереве — череп. Но на этот раз он пронзил ладони многих женщин, и частички его повторно родились по всему миру. В конце концов, череп забрала особенная женщина. Часть этого черепа, как полагают верующие, мы и нашли на Юкатане. [Это несколько переиначенная легенда о Вукуб–Хун–Ахпу и Хун–Хун–Ахпу, и сыновьях последнего, богах Хун–Ахпу и Шбаланке. В „Пополь–Вух”, „Книге Совета”, которую называют также индейской библией, голову Хун–Хун–Ахпу владыки преисподней помещают на тыквенное дерево. Его сыновья Хун–Ахпу и Шбаланке (матерью их была Шкик, дочь одного из подземных богов) побеждают владык Шибальбы и возносятся на небо. Один становится богом Солнца, другой — Луны. — Прим. ред.] 
   Чтобы сделать все это еще интереснее, я нашла разновидности этой истории в других местах поклонения. Имена и детали меняются: например, в Индонезии два брата стали сверкающими дэвами — подобием ангелов. 
   Он прокручивал рассказанное у себя в голове, пока подъем не был преодолен, — в любом случае, для разговора ему не хватило бы дыхания. На спуске он посмотрел на нее через плечо. 
   — Зашифрованное воспоминание о генетических манипуляциях? Братья–близнецы — клоны? Прокалывание ладони — какая–то разновидность инъекций? — Он вздохнул. — Иногда я думаю, что люди специально идут окольными путями, чтобы превратить совершенно ясное в как можно более непонятное. Вы когда–нибудь думали об этом? 
   — Ребята в лаборатории считают, что „металл” действительно органика — что когда–то давно он мог быть в некотором роде живым. 
   — Да. 
   Он кивнул себе. 
   Она с любопытством посмотрела на него, прежде чем продолжить. 
   — Я знаю, что в начале века различные корпорации экспериментировали с подобными вещами, но ничего не добились. Даже у центавриан нет ничего подобного. 
   — По нашим данным, — предостерег он. 
   — Вы не думали над тем, чтобы спросить об этом центавриан — я имею в виду артефакт? 
   — Нет. Боюсь, это оказалось бы очень плохой идеей. 
   — Думаю, я понимаю вас, сэр. 
   — У вас ведь есть что–то еще, верно? 
   В ее голосе сквозило возбуждение. 
   — Да, сэр. Я вернулась к своей демографической базе данных — той самой, с помощью которой я обнаружила связь между культами и тэпами. Я ввела исправленные данные и подумала, что могла что–то упустить. Я действительно упустила. 
   — Вот как? 
   — Да, сэр. Мы решили, что первое поколение тэпов родилось в 2050–е и начале 2060–х годов... 
   — Примерно когда началось время, по словам жреца. 
   — Да. И я обнаружила высокий процент тэпов среди членов этих культов. Но я запустила случайные проверки по другим демографическим параметрам на основании случайных выборок. В результате я обнаружила даже более сильную корреляцию одновременно с членством в культах и наличием тэпов среди потомков. 
   — И это? 
   — В тот или иной момент все они посетили Антарктиду или жили в ней. 
   — Антарктиду? 
   — Да, сэр. Несмотря на несколько военных инцидентов и Чилийскую войну в 2035 году, со второй половины XX века Антарктида являлась международной территорией. Каждая ведущая держава имела там свою базу, если не колонию. 
   — И там было множество туристов. Вы говорите, что каждый турист или колонист, находившийся в Антарктиде, имеет потомка–тэпа? 
   — Нет, сэр, лишь очень маленький процент. Просто совпадение, которое наряду с другими данными кажется подозрительным. Это еще не все... 
   Он хмыкнул, и это заставило его прекратить бег. Наташа замедлила шаг вместе с ним. 
   — Сэр? 
   — Хребты безумия, — произнес он. 
   — Сэр? — повторила она. 
   — Старая история, придуманная Лавкрафтом. Неважно. Есть что–то еще? 
   — Да, сэр, есть. Я проверила архивы различных колоний и туристических компаний. Все предки телепатов, о которых есть записи, — а их не так много, сэр, — но все те, о ком есть сведения, пропадали на несколько дней. Они заявляли, что потерялись, но у них почти не было следов обморожения и недоедания. 
   — А вот это, — признал Кевин, — по–настоящему интересно. Все они исчезали примерно в одном месте? 
   — Да, сэр, в одном. 
   — Все страньше и страньше [Вацит цитирует начало второй главы „Алисы в Стране Чудес” (здесь перевод Н. М. Демуровой). — Прим. ред.]. И, полагаю, вы знаете это место? 
   — Да, сэр. 
   — Хорошо. Тогда мы летим. 
*  *  *
   Он вышел, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Воздух был действительно свежим — холоднее девяноста градусов [Температура дана по шкале Фаренгейта, ей соответствует около -32 градусов по шкале Цельсия. — Прим. пер.]. Кевин Вацит дважды был на Луне и один раз на Марсе, но, на его вкус, дно Земли оказалось более пустынным, чем поверхности Луны и Марса, и значительно более опасным. Восходящие потоки воздуха, носившиеся со скоростью сто двадцать миль в час, и температуры, опускавшиеся ниже ста тридцати градусов [Около -55 градусов по шкале Цельсия. — Прим. пер.], превращали Антарктиду в самую холодную и суровую из всех пустынь с кислородосодержащей атмосферой в Солнечной системе. 
   Неудивительно, что после трех веков заселения в Антарктике жило чуть больше людей, чем на Марсе. 
   В тот момент скорость ветра была всего лишь тридцать миль в час, так что он мог видеть большую часть колонии „Восток” — ряд куполов и закрытых переходов между ними, частью покрытых льдом, частью недавно расчищенных. Отвратительное место с населением менее сотни человек. 
   — Здесь холодно, но как мне кажется, очень красиво, — произнес позади него приглушенный голос. 
   Кевин повернулся, чтобы взглянуть на Сергея Звягина, мужчину средних лет, закутанного в тяжелую парку, как и он сам. 
   — Здравствуйте, коммандер, — сказал он. 
   — Огромное пространство почти без движения. Я называю его белой книгой из тысячи страниц — и на этих страницах невидимыми чернилами написаны несколько хайку. [Хайку (хокку) — жанр японской поэзии: нерифмованное трехстишие из 17 слогов (5+7+5). Искусство писать хокку — это прежде всего умение сказать многое в немногих словах. — Прим. пер.] 
   — Аналогия вполне подходящая, — заметил Кевин. 
   — Благодарю, директор. Знаете, я стремлюсь стать поэтом. Поэтом–детективом. И как поэт–детектив я обязан задать себе вопрос, а что за хайку, начертанное на застругах [Заструги (sastrugi в оригинале) — снежные барханы. — Прим. пер.], вы ищите у самого Полюса недоступности, рядом с горами Гамбурцева [Подледные горы в Вост. Антарктиде, в районе плато Советское. Длина до 1300 км, высота до 3390 м, ледниковый покров толщиной 600 м и более. Открыты советской экспедицией в 1958 г., названы по имени Г. А. Гамбурцева. — Прим. ред.], покрытыми вечными ледниками? Какой интерес эти места могут представлять для вашей организации? 
   — Мы разыскиваем колонию беглых телепатов. 
   Звягин уставился на него, но сразу разразился громогласным хохотом. 
   — Да уж, директор! Видите, каким мудрым я могу быть — по–своему? Я ждал, ждал, ждал возможности поговорить с вами снаружи, где чужие уши и микрофоны не услышат ничего, кроме свиста снега, — если только не стоять слишком близко. А теперь никто из ваших людей — и моих — не узнает, что я смеялся над вами. Как и никто из моих не выяснит, что вы меня оскорбили. 
   Вы хотите, чтобы я поверил, что здесь есть телепаты, зарывшиеся во льды, покрывающие горы Гамбурцева, и постепенно превращающиеся в существ из кристаллов? Послушайте, директор. Ваши люди — ваши Пси–копы, офицеры и ученые, — усложняют наше существование здесь. Наша прежде упорядоченная жизнь нарушена, и вы хотите заплатить мне за это словами, над которыми я могу только посмеяться? 
   Кевин повернулся назад к белой равнине. 
   — Правительство Земли одобрило мое пребывание здесь, и наше дело связано с вопросами безопасности планеты. Боюсь, что этим вам придется ограничиться. 
   — Понимаю. — Он сделал паузу, потирая руки в перчатках. — Вы что–то ищите — темное пятно на фотографии со спутника. Удаленные сканеры зарегистрировали здесь гравитационную аномалию сто лет тому назад. Теперь ее нет. 
   — Вам что–нибудь об этом известно? 
   — Я знаю, что в снегу было много темных точек — неразорвавшиеся мины, кратеры, созданные ракетами во время конфликта. Но, полагаю, я знаю то место, которое вы ищите. 
   — А почему вы не сказали об этом, когда я запрашивал информацию? 
   — Потому что мне не приносят радости ситуации, когда оставляют в неведении о тех вещах, за которые я отвечаю. Потому что я не испытываю удовольствия, когда мне лгут. Но... я отведу вас туда. Я увижу то, что увидите вы. Вам не нужно будет ничего рассказывать. 
   Ветер усилился. Снег щекотал его нос словно пыль. 
   — Очень хорошо, — сказал, наконец, Кевин. — Но, как вы и сказали, — я могу ничего не рассказывать вам. 
*  *  *
   Мощные сани болезненно тряслись, двигаясь по морю из застывших волн, — ветер словно наждаком соскоблил самые мягкие слои льда, оставив лишь иззубренные гребни. Их называли застругами. Кевин мог бы обойтись без этих мучений на санях, но ветер был слишком непредсказуем, чтобы довериться самолету или вертолету. Отменили даже транзитные полеты, и Кевин не хотел использовать спутники: слишком много людей могли заметить его попытки обследовать это место, если довериться системам на орбите. 
   Сегодня взошло солнце, разбрасывающее по белой равнине ярость света, лишенного тепла. Защитные очки помогали — и, несомненно, предохраняли глаза от высокой интенсивности ультрафиолета, — но когда он закрывал глаза, все перед ними становилось красным. 
   Много часов спустя в прежде однообразной яркости пространства проявилось какое–то подобие голубовато–серой линзы, которая росла в размерах по мере продвижения саней. 
   — Вам туда, директор, — прокричал Звягин. — Ваша дыра. 
   И это действительно была дыра. 
   Они стояли на ее краю, смотря вниз. Он не мог видеть дня — туман из снежной пыли закрывал все, что находилось ниже пары сотен футов. 
   — Какова здесь толщина ледового слоя? — спросил он Звягина. 
   — Два километра. А может, и больше. 
   Кевин прикинул диаметр отверстия. Сотня метров? Две сотни? Трудно сказать. 
   — Сейчас условия для перелета лучше? — спросил он. 
   — Да, прямо сейчас да, но ветер может очень резко... 
   — Мы рискнем. Наташа? 
   — Да, сэр? 
   — Пусть один из вертолетов „Гаруда” прилетит сюда. 
   — Хорошо, сэр. Сообщить им цель? 
   — Я должен спуститься вниз. 
*  *  *
   Они опускались в циклоне, который сами и создали, опускались сквозь время, мимо льда, замершего, когда Линкольн стал президентом раздробленных Соединенных Штатов, когда маршировали армии Александра, когда строилась Великая китайская стена. Опускались ниже вод, что были облаками, когда зародился Шумер, когда было посеяно первые зерна, когда неандертальцы и homo sapiens жили в одних и тех же лесах Европы. Пока, наконец, не опустились на снег из их собственного века, несколько дюймов которого они принесли с собой вниз, чтобы укутать суровую землю, подножие гор Гамбурцева, самые высокие пики которых никогда не озарялись лучами солнца. 
   — Прожекторы, — приказал Кевин, и мир превратился в свет. 
   Вокруг них повсюду мерцал лед. Не привычный лед того мира, который они знали, а лед, сжатый весом ледника толщиной в два километра. Он весь состоял из жил: черных, аквамариновых, жемчужных, молочных, нефритовых. Неровные выступы размером с автомобиль выпирали из стен то там, то здесь. Казалось, что некоторые из них взорвались, словно бомба. 
   — Эта шахта не может быть слишком древней, — прошептала Наташа. — Льды перемещаются — не намного, но они всегда движутся. 
   Он уловил ее дрожь, не имеющую ничего общего с температурой. 
   — Сэр, здесь небезопасно. Очередной кусок может обрушиться в любую минуту. Вся шахта может обрушиться вниз. 
   — Знаю. 
   Он повернулся, обходя вертолет по кругу, ощутив нечто — или след от чего–то. Он продолжил обход. 
   — Сэр, радар не показывает ничего, кроме льда. Я думаю... 
   Он не слышал остального, потому что вокруг него взорвались свет и звук, окутав его воспоминаниями. 
   Когда кто–то умирает, какая–то его частичка живет. Его мысли и воспоминания, то, чем он был, и то, чем мог стать. Не очень долго — чаще всего лишь несколько мгновений, — но живет. Нечто подобное тени разума, отброшенной на сами частицы творения, ускользающее по мере движения вселенной. Никто не знает природу этого явления — не больше известно и о природе телепатии, — но оно существует, подобно телепатии, это наблюдаемый феномен. 
   Кто–то умер здесь. И частичка осталась. 
   Вещь, сооружение — корабль, огромный, мерцающий, живой. Он видел залы, коридоры — людей, плавающих в прозрачных, наполненных субстанцией цилиндрических резервуарах. Голоса, трепещущие, но неразличимые и непонятые, бормочущие недоступные пониманию слова, голоса, создающие ощущение двух наползающих друг на друга миров. И долг — очень важный. 
   И боль. Враг, тьма. Боль и печаль, воспоминания тысячи лет, надежда на другую тысячу лет. Рассеивающийся воздух. Жизнь, разбивающаяся вдребезги. Уход... 
*  *  *
   Он услышал свое собственное дыхание — резкое, с хрипом, как у бегуна в отчаянии. Пот пленкой покрыл его лицо и начинал замерзать. Наташа держала его за руку, трясла и телепатически кричала: 
   Директор! Мистер Вацит! Кевин! 
   — Я здесь, — пробормотал он. 
   — Бог мой. Слава богу! — она обхватила его руками, и он ощутил, как ее тревога и — любовь? — волной обрушились на него. 
   Он мягко высвободился. 
   — Все в порядке. Я в порядке, мисс Александер. Вы почувствовали? 
   Она быстро овладела собой. 
   — Почувствовала что, сэр? Вы просто начали смотреть в никуда, задрожали. В вашем разуме были только помехи. Я подумала, что с вами что–то случилось. 
   — Это похоже на след после смерти, но... — Он не смог найти подходящего слова. — Я стоял здесь? Все время? 
   — Да. 
   — И когда вы подошли, вы ничего не почувствовали? 
   — Нет, сэр. Простите. 
   — Нет, все в порядке. Вы говорите, здесь ничего нет? 
   — Радар и ультразвук ничего не показали. Очень слабая фоновая радиация. Дыра пуста, сэр. 
   — Да, — согласился он. — Теперь пуста. 
Часть 4. НАСЛЕДИЕ
Глава 1
   Выглянув за угол конюшни, Стивен тут же отшатнулся. Внутри всхрапнула потревоженная лошадь. 
   — Проклятье! — раздраженно бросил он. — Они его уже взяли. Я насчитал — пресвятой Моисей! — трех пси–копов и еще штук десять головорезов. И все это ради одного пацана? 
   — Блок! — прошипел Мэттью. — Они слушают! 
   Стивен вскинул свою защиту, с надеждой ощущая, как его более сильный партнер прикрывает их обоих — не просто блокируя, но делая невидимыми для поискового сканирования. Проглотив обиду, он проверил заряды в магазине. 
   Через секунду Мэттью расслабился: 
   — Порядок, обошлось. 
   — Ну, а дальше? Двое против тринадцати, из которых трое — пси–копы. 
   Мэттью вздохнул: 
   — Полагаю, всех нам не одолеть. Лучше смотаться до того, как они заметят нас. 
   Стивен согласно кивнул и медленно разогнулся. 
   — И все же, — начал он, — три пси–копа. Коль этот пацан стоит такого внимания... — он поскреб в затылке. — Еще раз, что там было в рапорте? 
   — Мы получили не все, да и часть была с искажениями. У Корпуса новый шифр, и примерно двадцать процентов не раскодировалось. Мальчик, тринадцать лет, имя — Реми Лижо. Обычное дело: странно повел себя в церкви, кто–то заметил и сообщил. 
   — Я удивлен, — заметил Стивен. — В жизни не видел более неразговорчивой общины. 
   — Да, но награда за выявленного тэпа может оказаться изрядной. 
   — Я думаю. Но тут должно быть что–то еще. Как–то это не тянет на правду. Три пси–копа у черта на рогах в Канаде, за двести миль от ближайшего места, где народу больше, чем мозгов у таксы? Ну–ну. Дуй в лес. Встретимся в городе, в кафе, скажем, часов в десять, или никогда. 
   — Что? Стивен, погоди... 
   Но он уже мчался по краю зарослей. Выждав несколько секунд, чтобы дать Мэттью время скрыться, он начал стрелять короткими, отрывистыми очередями. На секунду все застыли: пси–полицейские, двое с руками на плечах мальчика; встревоженные мужчина и женщина, наверное, его родители, стоящие на пороге хижины; и цепочка охранников вокруг, слишком уж расслабившихся. 
   Первые три его очереди прошили их фургон, и после третьей он уверился, что двигателю конец. Затем он принялся за охрану. Теперь это была уже самозащита, вокруг него засвистели пули. Он нырнул обратно в заросли и укрылся за поваленной елью. Потом вынырнул и снова выстрелил, попав второму мужчине в плечо. И в ту же секунду у мужчины на пороге — отца — в руках откуда–то появился дробовик. Ружье рявкнуло, изрыгнуло облако дыма, и один из пси–полицейских, издав телепатический вопль, рухнул среди мечущихся по двору кур. Затем оба, отец и мать упали, когда оставшиеся полицейские выхватили оружие. Стивен хладнокровно уложил еще одного пси–копа и ближайшего охранника, но тут в дюйме от его головы в стволе ели открылся дымящийся глаз. Он снова спрятался, но успел заметить, что мальчик бежит в лес. Оставшиеся охранники и копы этого, кажется, не заметили — теперь они высматривали только его, и вокруг бревна стало очень жарко. 
   Дом стоял на гребне горного кряжа, тянувшегося от него и вправо, и влево. Дорога, по которой они с Мэттью поднимались, шла справа, а мальчик побежал налево. Стивен пополз назад, вниз по склону, время от времени поднимая руку и паля куда придется. Когда ему показалось, что прополз достаточно, он вскочил и побежал вдоль гребня. 
   На бегу он пересчитал тех, кого видел последними. Остался один пси–коп и четыре охранника. Все еще не самый лучший расклад, но у него теперь слишком мало времени. Пси–копы обычно непривычны к глухомани. Сначала он собирался вывести из строя машину, а потом перестрелять их поодиночке, когда они пешком двинутся в город, но теперь будет лучше, если ему удастся первым перехватить пацана. 
   Наступила реакция, и в ногах появилась легкая дрожь. Какого черта он вытворяет? Мэттью как никто другой побуждал его делать глупости, как никто другой, кроме Фионы. Но эти двое друг друга стоили, конечно. 
   Выдохнув, он направился вверх, на гребень, пробиваясь через плотные заросли подлеска, и вышел назад, в более чистый лес. Стивен быстро огляделся, но никто его не преследовал. Найти след мальчика было совсем нетрудно, и он двинулся за ним. 
*  *  *
   Он нашел мальчика сжавшимся в комок под деревом, растущим на краю ущелья. Тот смотрел на него ошалевшими глазами. 
   Тише, Реми. Я здесь, чтобы помочь тебе. Все хорошо. Он бросил взгляд назад, спиной ощущая воображаемые перекрестия. 
   Реми Лижо, бормоча, еще на дюйм отодвинулся к краю. Ствен с распростертыми руками подошел на несколько шагов. Давай. Нам надо спешить. 
   Плохо, плохо. Беги спрячься беги спрячься папа сказал не не стой, нет нет хоть темный ангел коснулся меня но все еще мой мальчик любовь спаситель пожалуйста просто мелочь не должно было папа папа... 
   Стивен невольно заткнул уши, но это, разумеется, не помогло, впрочем, как и блок. Он растерялся, с толку сбивали не столько слова, сколько поток образов и ощущений из сознания мальчика, ревущих словно динамик, воткнутый в слишком мощный усилитель. 
   — Боже милостивый... 
   Из–за ближайшей скалы вылетела пуля, и он прыгнул вперед, на лету подхватив мальчика и дернув его вниз. Реми забился как дикая кошка, на мгновение они повисли на краю обрыва и полетели вниз. 
   Внутренности Стивена на миг оказались в невесомости, а потом они врезались в откос и частью проехали, частью прокатились кубарем около тридцати футов, пока ему не удалось ухватиться за тонкий кедр. Им здорово повезло: еще десять футов, и каменистая осыпь обрывалась в расщелину. Проклиная все и вся, он одной рукой крепко держал мальчишку, а другой вцепился в хлипкое деревце. Винтовка валялась футах в пяти выше по склону. 
   — Хватайся за дерево, пацан, — отрывисто бросил он. Хватайся за дерево! Мальчик непонимающе уставился на него. 
   На краю склона появились две, потом три фигуры. 
   — Отдай мальчика, — крикнул один из них. 
   — Пристрелите меня, и мы оба упадем. 
   Отдай нам мальчишку! В этой команде было столько силы, что Стивен с трудом подавил внезапное желание поступить в точности так, как велел пси–полицейский. По счастью он все равно не мог этого сделать. 
   Полицейский, кажется, собрался спрыгнуть вниз, как и мужчина рядом с ним. Третий повернулся, поднял свою винтовку и отпрыгнул назад. Первые двое направились по откосу вдоль склона и скрылись из виду, а третий примостился у большого валуна. 
   Появился Мэттью, внимательно посмотрел на них, оценивая ситуацию, и потом тоже начал спускаться. Ущелье встретило его ружейным салютом, сначала громким, потом тихим и снова громким... 
   Хватайся за дерево! в ярости снова рявкнул Стивен. Папа сказал хвататься за дерево! 
   Как в тумане, мальчишка подчинился, наконец, и Стивен смог выкарабкаться. Мэттью внезапно закачался и осел под странным углом, пропав из виду. Стивен подхватил винтовку и пополз на животе вверх. 
   Вокруг заплясали камни, а из ущелья раздалось эхо от выстрелов, напоминающее овации. Дыша медленно и равномерно, он постарался отрешиться от всего, прицелился в едва заметную голову, сосредоточился на едва различимых мыслях и стрелял, стрелял, стрелял, пока что–то горячее не зацепило его плечо... 
   Затем он ощутил всплеск ужаса, изумления, смирения, затем пустоту. Стрельба с края склона прекратилась. 
   Где–то остался еще один. Или они послали его за подмогой? 
   Мэттью? Мэттью, ты там? 
   Ничего. Он оглянулся на мальчика, до которого, кажется, дошло, что он может свалиться, если не будет держаться за что–нибудь. Пять минут подъема ползком, и он снова позвал Мэттью, с теми же отрицательными результатами. 
   А, ладно. Тем лучше. Это все упрощает. 
   Он с удивлением ощутил укол ненависти к самому себе при этой мысли. Но эта ненависть была привычным для него ощущением. Словно он отослал очередной рапорт директору. 
   Стивен стал пробираться к тому месту, где видел Мэттью в последний раз. Рассчитаться наверняка. 
   Он нашел его менее чем в ярде от обрыва. Плечо кровоточило, глаза закрыты, но, будучи так близко, Стивен чувствовал, что он еще жив. Один легкий толчок мог это исправить. В самом деле, очень легкий. 
   Он спустился к Мэттью и занес ногу, чтобы спихнуть его. Нога тряслась. 
   Он не знал, сколько так простоял, но, в конце концов, сдался, ухватил Мэттью и перетащил выше по склону, так безопаснее. Рана выглядела скверно, но вроде бы не была смертельной; след от удара головой лучше объяснял этот легкий обморок. Он поднял веки: зрачки были одинакового размера, так что обошлось без сотрясения. 
   Он снова спустился вниз и помог выбраться Реми. Мальчик молчал; фактически, он был почти без сознания. Когда Стивен вернулся к Мэттью, тот уже поднялся на локте: 
   — Что случилось? 
   — Ты спас мне жизнь, разобравшись с теми двумя, — буркнул Стивен. — А потом третий ранил тебя сзади. Это было очень смешно. Словно ты собирался дотопать до края и бухнуться вниз. Как лемминги или типа того. 
   Но Мэттью не отреагировал, и он продолжил: 
   — Я думал, ты остался там, в лесу. 
   — Все мертвы? 
   — Думаю, есть еще один. 
   — Я пристрелил одного у дома, — сказал Мэттью. 
   — Ого. Тогда нет, мы их сделали. Но надо убираться отсюда. Вернемся на старую ферму, а потом я спущусь и подгоню машину. 
*  *  *
   Он нашел их в амбаре: так и не пришедшего в себя Мэттью и такого же ненормального, как обычно, мальчишку. 
   — Ну же, Мэттью, давай, соберись. Не знаю, что натворил этот малый — проглотил секретную президентскую сводку или что еще — но в городе объявился другой отряд копов, готовых нагрянуть сюда, пока мы болтаем. Они уже нашли нашу тачку. 
   — О нет. 
   — О да. Не знаю, сколько у нас еще времени, но, по–моему, не слишком–то много. Я смотаюсь в дом, возьму еды, и что еще подвернется... ты лошадей седлать умеешь? 
   — Ты шутишь, что ли? 
   — Мне нравиться седлать Джизабеллу. 
   Они оба обернулись и в изумлении уставились на Реми, похлопывающего одну из лошадей. 
   — Ты иди за едой, Мэттью, я помогу Реми. Давненько мне не приходилось ездить верхом, но основы, думаю, не забыл. 
   — Здесь только две лошади. 
   — Кто–нибудь из нас может взять Реми. 
*  *  *
   Как оказалось, это Реми взял к себе Мэттью, потому что стоило мальчику вскочить на лошадь, как он будто ожил, а бубнящие в его голове голоса превратились во что–то вроде ритмичной мантры без слов. Он проникал лошади в голову? Если он мог такое, это, несомненно, делало его ценным для Пси–Корпуса. 
   Здорово было снова оказаться в седле. В детстве он объездил галопом плато вокруг Каспера. Скакать верхом не совсем то же, что гонять на мотоцикле, но такому не разучишься. 
   Они нашли спуск по другую сторону кряжа, и некоторое время ехали вверх по ручью, путая следы. Закат застал их на высоком перевале, с которого хорошо было видно весь проделанный ими путь. 
   — Скоро они подтянут вертолеты с инфракрасными и микродопплеровскими локаторами. Завтра, самое позднее, послезавтра, — Мэттью вздохнул и откинулся на камень. 
   — Тогда лучше развести костер сейчас, пока можно, — сделал вывод Стивен. Он набрал валежника, и вскоре костер запылал. Реми, сначала отказывавшийся спешиться, завидев огонь, слез с лошади и зачарованно уставился на языки пламени. Мэттью вытащил еду — домашний хлеб и козий сыр. 
   — А что вообще с теми людьми? — спросил Стивен, прожевав часть своего сэндвича. — Я хочу сказать, нам нравится, конечно, вернуться в старый добрый Вайоминг, но у общины Реми не было даже холодильников. — Он придвинулся к огню. — И сдается мне, они им и не нужны. 
   С наступлением ночи заметно похолодало, напомнив ему, что в этих широтах в октябре можно замерзнуть и насмерть. 
   — Думаю, они — Pareilists, [Вероятно, от pareil — подобный, сходный, одинаковый (фр.). — Прим. пер.] сказал Мэттью, — что–то вроде амишей. 
   — Ха. Странно, что кто–то выбирает такую жизнь. 
   — А мне странно, что кто–то выбирает, как им жить. Ты не пытался вообразить себе такое, Стивен? Выбирать, где ты хочешь жить, как хочешь жить, что хочешь делать? 
   — А мне не нужно этого воображать, — заметил Стивен. — Я понятия не имел об этих своих фишках до двадцати двух лет. До тех пор мне был открыт весь мир. 
   — Может это даже еще хуже... иметь свободу, а потом потерять ее. 
   Стивен с горечью усмехнулся: 
   — До того, как стать тэпом, мне приходилось чертовски хорошо стараться, чтобы сделать выбор как можно ?уже. Настоящей свободы нет ни у кого. 
   — Совершать свои собственные ошибки — это свобода. Свобода не в том, чтобы сделать правильный выбор или сделать все идеально. Она в том, чтобы решать за себя самому и винить только себя, если облажался. 
   — Вот этого большинство в действительности и не хочет. 
   Мэттью криво улыбнулся: 
   — Иногда, Стивен, я гадаю, что держит тебя с нами. Ты, кажется, по–настоящему не веришь в то, что мы делаем. 
   Стивен пошевелил в костре палкой, и скопление искр взвилось к своим звездным кузинам: 
   — Верю? Я просто люблю хорошую драку. Я когда–нибудь давал повод усомниться в моем энтузиазме? 
   — Нет. Просто я не понимаю тебя. Для меня ты всегда закрыт. 
   — Вот такой я независимый тип. 
   Мэттью помолчал секунду: 
   — А мы знаем, куда направляемся? 
   Стивен кивнул: 
   — До провинции Дена недалеко. У подполья там ячейка. 
   — Дена? Это же больше сотни миль. 
   — У тебя есть предложение лучше? 
   — Нет... Стивен, смотри! 
   Что–то необычное творилось с костром. Искры складывались в странные узоры, собираясь там и тут. На глазах Стивена к странному вальсу своих меньших братьев присоединился небольшой уголек. 
   — Господи Иисусе, — выдохнул Стивен. 
   Меттью кивнул: 
   — Телекинетик. 
   — Неудивительно, что Пси–Корпус послал элитную команду. 
   Целиком поглощенный угольками, Реми, кажется, их совсем не замечал. 
   — А это значит, что они не отстанут. Да и в любом случае не отстали бы, после того, как мы укокошили тех пси–копов, но... Иисусе. Это первый тэк, которого я вижу. А они правда все такие — слегка не в себе? Так говорят. 
   — Он тебя слышит, знаешь ли, даже если и не отвечает. 
   — Ага. Прости, Реми. Ты только посмотри, — он отхлебнул воды, не отводя глаз от представления. — Подумать только, что он может. Переводить стрелки. Устраивать осечки. Может даже покопаться в человеке, ну там пошуровать с кровеносными сосудами и прочее, — он запнулся. — Думаю, они хотят его размножить, а? 
   — Или выпотрошить. Или и то, и другое. 
   Они замолчали, поглощенные нахлынувшими мыслями. Молчание нарушил Стивен: 
   — Ладно, Мэттью. Ты не понимаешь меня — я не понимаю тебя. Мы продолжаем эту драку, но к чему все идет? В конце концов, даже дружественные страны говорят „хватит”. Прямо сейчас мы просто люди, прячущиеся то тут, то там, но в действительности ведь ничего не меняется, так? 
   Мэттью оперся на локоть: 
   — Может в известном смысле так и есть. Дело не в победе — не сейчас, по крайней мере, — но в продолжении борьбы. Пока мы даем им знать, что не собираемся сидеть тихо, жива идея, что мы — тоже люди, что мы сражаемся, что для нас должно быть место. Не знаю, где. Может здесь, а может среди звезд... все, что я знаю: когда сдашься, когда позволишь загнать себя в тюрягу, вырваться оттуда будет куда сложнее. Так что мы должны держаться, постоянно напоминать о себе, сохранить идею свободы до тех пор, пока не найдем путь избежать тюряги. 
   — Под которой ты подразумеваешь Пси–Корпус. 
   — Под которой я подразумеваю все. Нормалов, которые не желают менять свои привычки, чтобы ужиться с нами. Сенаторов, которые видят в нас только разменную монету в политической игре. Корпорации, которые нас эксплуатируют, фанатиков, которые нас убивают. Да, и Пси–Корпус, который пытается выковать из нас безмозглые орудия. 
   — Мы сами куем из себя безмозглые орудия. Мы убиваем, Мэттью. 
   — Да. В этом вся и проблема, не так ли? Пытаться не стать тем, что мы ненавидим. 
   Стивен не ответил. Что он мог сказать? Представление окончилось — Реми уснул, где сидел. 
   — Бедняга. Он и не знает, что ему в этой жизни уготовано, верно? 
   — Иногда, — тихо ответил Мэттью, — счастье в неведении. 
   Стивен фыркнул: 
   — Что–то в этом роде я и ожидал от тебя услышать. Поэтому так и подмывает открутить тебе голову, иногда. 
*  *  *
   На следующий день налетели облака, несколько раз начинался снег. Становилось все холоднее, и они замотались в одеяла из дома Реми. Они не видели вертушек почти до заката, когда Мэттью заметил одну у самого горизонта. К этому времени они уже спустились с горы и вышли на высокое плато, на котором хвойный лес чередовался с лугами. Это облегчало дорогу, но когда вертолеты расширили зону поисков, передвигаться незаметно стало намного труднее. 
   — Костер? — с надеждой спросил Реми, когда вокруг сгустилась темнота. 
   — Прости, Реми, — ответил Мэттью, — плохие парни увидят. — При этом он покачнулся в седле. 
   — Лучше остановимся здесь, — сказал Стивен. — Ты вымотался. 
   Луна заливала облака молочным светом, но под высокими деревьями, темнота лежала нетронутой. Реми прижался к Мэттью. Все любят Мэттью. 
   — Как тебя угораздило стать священником? — спросил Стивен, чтобы отвлечься от пробиравшего до костей холода. 
   — Монахом, — поправил Мэттью. — Ты никогда об этом не спрашивал. Ты вообще мало о чем спрашивал, Стивен. Мы работаем вместе пять лет, но так и не подружились. 
   — Да ну? Но ты все пытаешься. Иногда слишком настойчиво. Почему? 
   — Потому что Фиона любит тебя. 
   Стивен знал, что ему не скрыть до конца потрясение. Он почувствовал, что перехватило горло. 
   — Что? 
   — Она очень волнуется за тебя. Ты много для нее значишь, я в этом уверен. 
   — Нет достаточных оснований доверять кому–либо. 
   В деревьях зашумел ветер, и Стивена затрясло от холода. 
   — Мы должны прижаться друг к другу или замерзнем, — сказал Мэттью. — Иди к нам. 
   — Нет, спасибо. 
   — Не ради себя, ты нужен нам с Реми. 
   — Может через минуту. 
   — Я действительно настолько тебе не нравлюсь? — спросил Мэттью. 
   — К чему ты клонишь? 
   — Не хочешь отвечать? 
   Стивен на секунду закусил губу, но потом ответил: 
   — Ладно; нет, ты мне не нравишься. Ты воспользовался преимуществом над Фионой и больше не отпускал ее. Ты ее использовал, чтобы стать важной шишкой — все в сопротивлении любят тебя, и все потому, что ты женился на ней. Черт, да все подполье развалится без вас, ребята. Каждый делает то, что делает, ради вас, не потому, что это правильно, хорошо или разумно — но потому, что хочет подражать вам. 
   — Что ты несешь? Каким это преимуществом над Фионой я воспользовался? 
   — Они устроили ей промывание мозгов. Старая техника. Отрезать кого–нибудь от всех контактов с внешним миром, дождаться, пока он не начнет сходить с ума, а потом подступиться к нему с ласковым голосом и сладкими обещаниями. Так фиксируется привязанность, как у птенца. Только в тот раз на месте Пси–Корпуса оказался ты, не так ли? В таком состоянии она влюбилась бы в кого угодно. 
   — Не забывай, я и сам был в таком же состоянии. Когда я потерял ее — они вытащили ее из камеры, — то чуть не умер. Я сломался. И сломаюсь снова без нее. Думай, что хочешь, Стивен, но если ты думаешь, что все сводится к одной этой привязанности, то ты за пять лет так ничего и не заметил. 
   — Заткнись. 
   — Или может быть дело в другом. Может это ты хотел оказаться на том месте, в камере с ней. Ты подпрыгнул как напуганная кошка, когда я сказал, что она любит тебя. Может ты просто не отдаешь себе отчет, насколько ты любишь ее? 
   — Заткнись. 
   — Почему ты не убил меня там? Ведь мог. И знаешь, что хотел. 
   Слепой, убийственный гнев взметнулся в Стивене, полыхнул и исчез, как молния: 
   — Ты сканировал меня? 
   — Не было нужды. Почему ты не убил? Думаю, вот хороший вопрос. 
   Стивен уставился в серые тучи. Его голос вдруг зажил отдельной жизнью, будто стал птицей, которая поет по собственной воле: 
   — Я не убил тебя, потому что это ничего не изменило бы. Поверь, если бы я думал, что твое устранение может принести мне Фиону, я бы сделал это так быстро... — он оборвал себя и начал заново. — Но это ведь невозможно, понимаешь? Она не полюбит меня больше, чем сейчас, а может даже возненавидит меня за то, что позволил тебе погибнуть. Так что со мной ты в безопасности. 
   Мэттью положил ему руку на плечо: 
   — Я знаю, Стивен. И знал до того, как спросил. Я просто не был уверен, что знаешь ты. Теперь, пожалуйста, иди сюда, чтобы мы все не замерзли. 
   — Пожалуйста? — добавил Реми. 
*  *  *
   Серый рассвет застал их жавшимися друг к другу на земле. Он проснулся, осторожно, очень осторожно выбрался из–под руки Реми, встал и отошел, чтобы деревья и туман скрыли от них его слезы. 
   Он давным–давно ни с кем не спал. 
   О да, секс у него был. Его не боготворили, как Фиону и Мэттью, но он был героем революции, а женщины, рвущиеся в постель героя, всегда найдутся. Но он никогда не спал с ними, не проводил ночь. 
   Сны телепатов. А когда телепаты касаются друг друга во сне, их сны сливаются... 
   Реми. Его сознание было разбитым калейдоскопом, в котором каждая мысль преломлялась так, что теряла всякий смысл. Но он знал, что его папа и мама погибли, знал это всем существом, и от того, что он не мог это выразить, потеря не становилась меньше. Нет, она была только горше. 
   И Мэттью — в снах Мэттью была одна Фиона, ее темно–рыжие локоны, сладость ее губ, нежность к ее телу, миры среди миров, которые они разделяли. Все то, чего у Стивена никогда не будет. Но все это было ничто — даже волосы, кожа и плоть были просто чем–то, чем–то, что он мог бы присвоить, если бы убил Мэттью и похитил ее, и неважно, что он наговорил прошлой ночью. 
   Но он никогда не получит того, что Мэттью чувствует. Стивен не сомневался, что любит Фиону, но по сравнению с Мэттью он был то же, что и мотылек по сравнению со сверхновой. Чувства Мэттью были столь грандиозны, столь ярки, столь неподдельны, что заставляли его стыдиться своих бледных эмоций. 
   И она тоже это чувствовала. За тысячи миль, в своих снах они как–то соприкасались друг с другом — прикосновением более легким, чем невидимая ресничка, лежащим вне пределов мыслей и воображения. Может быть, они даже не замечали этого, но теперь заметил он. 
   Поэтому он рыдал там, среди елей, пока снова не пошел снег, и тут возникло чувство, что его сердце сжалось, осознав внезапно, насколько в нем пусто. Съеживалось, увядало — даже его ненависть к Мэттью была ложью. На самом деле, даже его любовь к Фионе. 
   Следовательно, у него ничего не осталось, не так ли? Кроме его задания. 
   Он должен всегда держаться этого знания, сосредоточиться на задании. Беда была в том, что он больше не знал, в чем оно. Остаться в подполье навсегда, вечным предателем, и при этом изо всех сил работать на них? Может его никогда не отзовут, не вернут в Корпус? А не стоит ли покончить с этим прямо сейчас, сдать Мэттью и пацана и вернуться домой? Наверняка не этого хотел от него директор, но кто мог знать, что на уме у спятившего старика? 
   Холод еще более сильный, чем погода вокруг, пронзил его. Что если старик умер? Что если все его рапорты уходят в пустоту, и никто даже не подозревает, кто такой Стивен Уолкерс, что он работает под прикрытием, ни одна живая душа? 
   У снега не было для него ответов, так что он вернулся и разбудил Мэттью и Реми. При небольшом везении, они смогут закончить путешествие к концу дня. 
*  *  *
   Около полудня они заметили на горизонте милю или около того огней поезда и смотрели, как они исчезают вдалеке. Они двинулись параллельно рельсам, зная, что они приведут в город. 
   Так и вышло, хоть и не сразу. Мэттью, конечно, ухитрился вспомнить имя местного контакта. Стивен — как наименее подозрительный, не раненный и способный объясниться — направился в местный универмаг, сборное сооружение, обросшее за тридцать лет оленьими рогами, шкурами и старыми дорожными знаками. Дверной звонок громко тренькнул, когда он вошел. Владельцем оказался скучный на вид мужчина в бейсболке, с морщинистой, словно выдубленной квадратной физиономией. 
   Стивен сказал хозяину, что разыскивает Расса Теллинга, но тот не мог припомнить такого имени, пока Стивен не купил маринованное яйцо за двадцать пять североамериканских долларов. Тогда он получил, наконец, указания, и, следуя им, они через несколько часов после заката оказались в конце разбитой дороги у избы, двор которой был полон собак, на вид подозрительно напоминавших волков. 
   — У вас, парни, серьезные проблемы, — с переднего крыльца их пристально разглядывал мужчина с небрежно покачивающимся на плече дробовиком. Он был стар, с серебристым ежиком волос и орлиным профилем. 
   — Вы знаете, кто мы? 
   — Я слыхал, в холмах прихлопнули пачку пси–копов. Не вы? 
   Мэттью откашлялся: 
   — Да, это мы. 
   — Вы их завалили? 
   — Да. 
   — Тогда заходите. 
   Он дал им жаркое из оленины и горячий кофе. 
   — Я зовусь Рассом Теллингом, — говорил он, пока они ели. — Это не мое имя, но кое–кто так меня называет. Я не очень–то переживаю о тех парнях, Пси–Корпусе. Они взяли мою жену. Пытались забрать моих сыновей. 
   — Вы отослали их? 
   — Да. В холмы. Здесь достаточно земли, чтобы скрыться. Они и мою жену забрали только потому, что один из наших переметнулся и помог ее выследить. Правда, потом мы его убили, так что теперь у них нет никого, кто знает эти места. Охотиться здесь им себе дороже выйдет. — Он ткнул в них пальцем. — Вы, ради вас они за ценой не постоят. Мы спрячем вас на время, повозим туда–сюда, — но, в конце концов, вы уйдете. 
   Утром за вами придут лохмачи и отведут в безопасное место. Знаете, вы появились здесь очень вовремя. В городе пси–коп, поджидает вас. Мы пока поводим его за нос. 
   — Вы знали, когда мы пришли? 
   — Лохмачи чувствовали этого мальца. Он громкий. Он может двигать вещи, да? 
   — Я могу двигать вещи, — подтвердил Реми. 
   — Мы не отдадим тебя им, так? Нет, не тебя. 
   Он повернулся к остальным: 
   — Мы подготовили кое–что, все будет путем. 
*  *  *
   „Лохмачи” обернулись близнецами, двумя молодыми людьми около двадцати лет. Они носили тяжелые куртки, сшитые из шкур, и выглядели так, словно сошли со страниц какой–то исторической книги. Они закусили яйцами и перемолвились о чем–то со стариком, говоря мало — во всяком случае, вслух мало, а Стивен вежливо держался в стороне. Ни к чему раздражать этих людей. 
   — Начнем, — сказал один из лохмачей, сбрасывая на пол тюк. — Вы, ребята, переодевайтесь в это. 
   Мэтью покопался в тюке. Там были длинное белье, джинсы, рубахи и тяжелые куртки вроде тех, которые носили парни. 
   — У нас есть свои, — заметил он. 
   — Недостаточно теплые, и в них слишком много металла. Если хотите спрятаться от вертолетов, лучше слушайтесь нас. 
   Так что они переоделись и отправились в лес. 
   — Почему вас называют лохмачами? — спросил на ходу Мэттью. 
   — Старая легенда, — откликнулся один из близнецов. — Лохмачи — это такие сверхъестественные люди, которые ушли от других, чтобы жить среди природы. Они не жили в домах. Другие побаивались их, но и обращались к ним за помощью. Прямо как к нам. Тэпам. Когда дошли слухи, что пси–копы неподалеку, мы просто отправились в лес, поохотиться. 
   Он повернулся лицом к Мэттью: 
   — Вы — Мэттью Декстер, верно? 
   — Да. 
   — Какая честь встретить вас здесь. Мы... — оба, казалось, секунду посовещались. — Мы так вами восхищаемся. 
   — Это вы достойны восхищения, — ответил Мэттью. — Привечаете незнакомцев, дурачите пси–копов. 
   Близнецы хором рассмеялись. 
   — Я Майк, это — Джимми. Скольких чужаков мы приняли? Всего несколько. Некоторым мы помогли перебраться с одного побережья на другое. Но вы, мистер Декстер... вы и Фиона сделали все это возможным. Все это. 
   Стивен только тупо слушал. Даже здесь, среди последних охотников–собирателей, этого не избежать. По крайней мере, это больше его не беспокоит. 
*  *  *
   Выпал снег, а они двигались с перевала на перевал. Он и Мэттью почти не разговаривали — видимо, исчерпали весь запас невысказанного друг другу. Что еще можно сказать человеку, после того как сознался, что не прочь убить его? 
   Лохмачи, чувствовавшие его настроение, посылали его на охоту, одного. Он редко добывал что–нибудь, но смысл его экспедиций был не в этом. 
   Несмотря на свое современное оружие, он все больше подчинялся ритму палеолита. Один, в лесу, выслеживая дичь, он нашел смысл в сохранении пустоты в безвыходном положении. 
   Пока не пришел зов. В первый день это был всего лишь шепот, но на второй он набрал силу. Ясность появилась на третий день, когда прикосновение превратилось в его имя. 
   Уолтерс. Я один, без оружия. Надо поговорить. 
   Он просканировал долину внизу, разыскивая источник. Кто бы это ни был, он, возможно, держал его на мушке, и ему это не нравилось. 
   У реки. Утром. 
*  *  *
   Человек появился, держа пустые руки на виду, жест древний, как само человечество. Стивен не ответил на любезность — он не опустил винтовку. В тридцати шагах незнакомец остановился и откинул капюшон своей парки. 
   — Федор? 
   — Ну конечно. А кого еще могли послать за тобой? 
   — Ты чокнутый сибиряк. Удивляюсь, как ты еще жив. 
   — Я тебя тоже люблю. Как ты? 
   Он секунду рассматривал темноволосого человека. 
   — Это ты мне скажи, Федор. Ты ведь пришел убить меня. 
   — Корпус — мать, Корпус — отец, Стивен. Меня послали за тобой, а не убивать тебя. Меня послал директор. 
   — Он? С какой стати директор заботится обо мне? 
   — Ну–ну, дружище. Я в курсе твоего задания. Я также знаю, что ты, должно, быть, близок... как это по–английски... близок к концу своей веревки. Ты очутился далеко, слишком далеко и слишком долго был оторван от семьи. Но теперь это закончится. 
   — Закончится? Или им просто понадобился этот мальчишка? 
   — Он пойдет с нами... ты сам знаешь. Только Корпус позаботится о нем как следует. Мы пытались связаться с тобой раньше, до этого кровопролития... 
   — Да, что насчет этого? Я убивал свою родню, Федор, я... это было частью моих приказов, но... 
   — Это прощено. Никто даже не узнает. 
   Стивен опустил оружие: 
   — Я могу пойти домой? 
   — Да. Осталось только забрать мальчика и этого Мэттью Декстера. Потом... 
   Федор понял, что произошло, даже раньше самого Стивена. Не успел он поднять кончик ствола своей винтовки, русский потянулся себе за спину. Когда его рука вынырнула назад, уже с пистолетом, дуло Стивена поднялось достаточно. Выстрелы грянули одновременно. 
   Одновременно они упали в снег. 
   Сукин сын! передал Стивен. Он не мог пошевелиться, но и боли не было. 
   Прикосновение Федора быстро слабело. Ты любишь их. Почему не сказал мне, дружище? Я не мог... 
   Ты подстрелил меня! гневно передал Стивен. 
   Самозащита. Я видел, что к этому идет. Твое сознание... 
   Теперь Стивен понял. Это правда. Федор, я сожалею. Ты не мог понять. 
   Я понимаю, что ты убил меня. Что тут еще понимать. О, господи! Так глупо с моей стороны умереть потому, что ты влюблен и не осознавал этого. 
   Стивен еще раз попытался подняться, но не смог. Мне жаль, Федор, повторил он. 
   Мне бы водки сейчас. И покурить. И... 
   Стивен получил образ широко распахнувшейся двери, потом захлопнувшейся, света, и наступила тишина. 
   Он так и лежал, только он и небо, и впервые за всю жизнь он чувствовал, что примирился сам с собой. 
*  *  *
   Он очнулся на нартах. Их тянул Мэттью, лохмачи и Реми шли с другой стороны. 
   — Мэттью... — выговорил он. 
   — Шшш, Стивен, ты потерял много крови. 
   — Неважно. Мне нужно сказать тебе кое–что. 
   — Это может подождать. 
   — А может и нет. Я... Я прошу прощения, Мэттью. Я не понимал. 
   — Понимал чего? — Мэттью остановился и обернулся к нему. 
   — Недавно я говорил, что сопротивление работает только из–за вас с Фионой. У меня это прозвучало как оскорбление. Дело же в том, вы, ребята... — от острой сильной боли он стиснул зубы. — Дело в том, что тэпы становятся беглецами не по какой–то абстрактной причине, не из–за каких–то высоких идеалов, но потому, что сама жизнь их к этому вынуждает. Их жизни состоят из мучений: преследуемые, страдающие, не задерживающиеся нигде достаточно долго, чтобы сдружиться с кем–нибудь. Ищущие минуты счастья в годах боли. Они бегут, потому что надеются. Если у них не остается надежды, они вступают в Пси–Корпус или соглашаются на усыпители. 
   Но надежда столь хрупка, Мэттью. Нет ничего проще, чем убить ее. Но есть еще вы двое, в самом глазе бури, и каждый может видеть, что вы чувствуете, переживать то же, что и вы. Они могут увидеть, что надежда — не глупость. Вы любите друг друга, поэтому и они любят вас. Я... Мне кажется, я знал это уже давно, но не хотел замечать. 
   — Потому что из–за меня твои надежды рухнули, — прошептал Мэттью. 
   — Нет. Нет. Слушай меня, Мэттью. Я хотел Фиону. Она вызывала во мне страсть, не надежду. Только вы вдвоем, ребята, давали ее мне. Только вы оба. — Он облизал потрескавшиеся губы. — И еще кое–что. Я хочу, чтобы ты просканировал меня. Хочу, чтобы ты знал все. 
   — Ты слишком слаб для этого. 
   — Но если я умру... 
   — Не умрешь, — сказал Мэттью. — Мы связались с нашим контактом. Baraka Industries выслала вертушку три часа назад. Мы отправляемся домой. 
   — Где... — он выкашлял что–то по ощущению неотличимое от горящих углей. — Где дом на этой неделе? 
   — Ты знаешь. Там, где Фиона. 
Глава 2
   Совершенно ничего не значащая улыбка на округлом лице и взгляд тигра — таков был Халид Ахмед, сенатор от Объединенных Исламских Наций. То, что он появился не лично, а на экране коммуникатора, ни в малейшей степени не уменьшило эффект присутствия. 
   — Директор Вацит, — начал он, — надеюсь, у вас все благополучно сегодня. 
   — Более чем, благодарю вас, сенатор. Чем могу служить? 
   — Может быть, вы поясните мне, зачем „Варона” готовится к перелету на Венеру. Поправьте меня, если я ошибаюсь, директор, но я не сомневался — как и в том, что там на поверхности кипит свинец, — что на Венере беглых телепатов быть не может. 
   — Никогда не знаешь, где найдутся беглецы, сенатор. 
   — Мистер Вацит, вы никогда не славились чувством юмора. И при всем уважении я полагаю, что ваши попытки добиться известности на этом поприще несколько запоздали. Мы оба знаем, где можно отыскать беглецов — здесь, на Земле, на любом континенте, в любой стране. И к тому же, что странно само по себе, хотя вы — директор хорошо финансируемого, высокопрофессионального ведомства с полномочиями и правами на самоуправление более широкими, чем у любой другой аналогичной организации на Земле или вне ее, эти беглецы не только благоденствуют, но и причиняют с каждым днем все больший ущерб. Взрывы по всему земному шару. Школьников похищают прямо с проверок. За три месяца „освобождены” столько же лагерей переобучения. И тут вы собрались на экскурсию по Венере. 
   — На тамошней орбитальной станции произошло убийство. 
   — Прекрасно. Ну так пошлите телепата — со следующим транспортом. 
   — Убийца может быть беглым телепатом, как я говорил вам, и в этом случае требуется расследование Пси–Корпуса. 
   — В этом случае мне требуются все детали происшествия. 
   — Они будут вам предоставлены. После моего возвращения. Я уже на станции „Прима”, и наше окно отправления вот–вот откроется. 
   — Тогда, возможно, вы просто скажете мне, почему для расследования банального убийства необходимо отправляться директору Пси–Корпуса. 
   — Это в пределах моей компетенции как директора. 
   — Да, это так. Но это не повод. 
   В ответ Кевин только пожал плечами. 
   Ахмед помрачнел: 
   — Я имею сообщить вам, директор, что многие из нас испытывают растущее беспокойство по поводу руководства Пси–Корпусом. Вам стоит иметь это в виду. 
   Иными словами, некоторые из вас начали считать себя достаточно влиятельными, чтобы избавиться от меня, подумал Кевин, кивая собеседнику и отключая связь. 
*  *  *
   — Сэр? 
   — Да, мисс Александер? — Он обернулся и тут же вынужден был схватиться за что попало — в невесомости земные рефлексы снова предали его. Им оставался еще час или около того карусели — никогда не помешает прогнать несколько дополнительных проверок термоядерного двигателя, прежде чем начнется торможение на следующем участке перелета. Даже осознавая это, он предпочел бы снова обрести вес, пусть даже силу тяжести будет подменять инерция. 
   — Можно спросить? 
   — Вы мой ассистент уже сколько... пятнадцать лет? Полагаю, можете. 
   — Почему мы летим на Венеру? 
   — Как неуважительно, — скривился он. 
   — Да, сэр, я знаю, но после четырех дней на корабле каждый начинает гадать об этом. 
   — Разве вам не нравится книга? Неужели она недостаточно интересна? 
   — Да, сэр. Я хотела сказать, интересна. Этот Бестер написал что–нибудь еще? 
   — Да, написал, и это, возможно, вторая среди лучших книг в умозрительной фантастике двадцатого столетия. Та, что вы читаете — лучшая. Вы не согласны? 
   — Я не очень–то много читала научной фантастики, современной или старинной. А эта... ну, язык странный. Хотя забавно, что вместо „сканирования” они говорят „подсматривание”. [Буквальный перевод английского „peeping”. В русских переводах „Человека без лица” встречается вариант „прощупывание”. — Прим. пер.] Думаю, я не вижу, в чем смысл такой литературы вообще. В конечном счете, предвидеть будущее у Бестера не получилось. 
   Вацит дотронулся до подбородка: 
   — Смысл фантастики не в том, чтобы предсказать будущее, но в том, чтобы вообразить его. Это две совершенно разные вещи. Я не понимал этого, когда сенатор Кроуфорд впервые затронул эту тему, но со временем я, наконец, грокнул [В оригинале „grokked”. Слово „grok” придумано Робертом Хайнлайном и введено в романе „Чужак в чужой стране”. Означает интуитивное понимание, без обдумывания, например, способность знать, сколько всего предметов, не пересчитывая их. — Прим. пер.] это. 
   — Сэр? 
   — Неважно. 
   — Я продолжу чтение, сэр. — Она поколебалась: — И если вы не можете ответить, сэр, — насчет того, почему мы летим на Венеру — то так прямо мне и скажите, вместо того, чтобы уводить разговор в сторону. 
   — Мы летим на Венеру, чтобы выяснить, что было в той дыре в Антарктиде, — сказал он. 
   Ее глаза раскрылись так широко, как никогда прежде в его присутствии. Это напомнило ему гораздо более молодого интерна, который некогда давным–давно вошел в его кабинет. 
   — Что заставило вас... почему Венера, сэр? 
   Он успокоился и потянулся наружу проверить, что никто их не подслушивает и не сканирует. Никого. Кроме него и Наташи, на корабле были только экипаж — все П3 и слабее — и два пси–полицейских, оба сейчас спали в корме. Что же до электронных шпионов, его личная команда вычистила „Варону”. 
   — Только вам. Понимаете? 
   — Да, сэр. 
   — Много лет назад, еще до вашего рождения, я прикоснулся к инопланетному артефакту, одному из тех, что нашли на Марсе IPX. Не центаврианский, не нарнский, но произведенный по технологии, невиданной ни до, ни после — пока вы и я не нашли на Юкатане тот осколок. Та же технология, мисс Александер. Органическая в основе, очень продвинутая. 
   — Ясно. Сэр, вы могли сказать мне об этом... 
   — Артефакты, о которых я говорю — одна из самых тщательно охраняемых государственных тайн Содружества, мисс Александер. Даже теперь я не имею права говорить вам о них. Я сделал это только из большого личного доверия к вам. 
   — Да, сэр. Я ценю это, сэр. 
   — Тогда вы оцените и то, что сейчас я сообщу вам нечто еще более секретное — об этом не знает никто, кроме меня. 
   Она кивнула. 
   — Фрагмент с Юкатана... вы ощутили что–нибудь необычное, когда держали его? 
   — По правде говоря нет, сэр... но я только П5. 
   — Артефакт с Марса имел ту же... сигнатуру. Когда я коснулся его, то почувствовал... думаю, я должен назвать это благоговением. Мисс Александер, вы должны знать меня достаточно хорошо, чтобы осознавать, насколько я терпеть не могу все иррациональное, непроверяемое, а уж тем более действовать на такой шаткой основе. Я не доверяю тому, что нельзя объективно проверить. 
   — Возможно, именно поэтому я медлил все эти годы и ничего не предпринимал, даже не пытался проверить свои подозрения, потому что они зиждились на предпосылках столь... сомнительных. — Он сделал паузу, чтобы дать время на осознание сказанного. Она действительно хорошо его знала. Не пыталась подольститься или поторопить его, но просто ждала продолжения, зная, что оно последует. 
   — Я снова должен сделать отступление. Когда я был совсем мал — восемьдесят лет назад, мне было четыре — умерла моя мать. Она обнимала меня. Она была очень сильным телепатом, как и я, даже в том возрасте. Я ушел с нею, когда она умирала, получилось что–то вроде невольного предсмертного сканирования. Я прошел через порог, и, думаю, едва там не остался. Я видел Шалако — некоего духа, в которого верит народ моей матери. Я чувствовал, что он добрый, хороший и очень могущественный. А затем он стал моей матерью, передающей мне дар. 
   Я никогда не сомневался, что дар был некоторым образом реальным. Думал, что она передала мне часть своей силы, увеличила мои способности. Как вы знаете, тесты не смогли оценить меня, но мне кажется, что я, по крайней мере, П13. [Другими словами, способности Вацита превысили верхнюю границу шкалы П–рейтинга, поэтому их сочли равными нулю. — Прим. пер.] Но после Антарктиды я стал задаваться вопросом, как, и могло ли все это случиться. 
   — Я помню, в Антарктиде вы что–то почувствовали. 
   — Да. Я ощутил посмертный след, такой старый, что его там вовсе не должно было быть. Потом я посылал туда П12 — разумеется, не уточняя, чего от них жду — и они чувствовали только слабое присутствие, ничего похожего на мои ощущения. То же самое и с артефактами: хотя П12 ощущали нечто, они не воспринимали никаких образов, столь же четких, как мои. 
   — Но вы же сами сказали, сэр, что сильнее их. И по крайней мере, вы получили объективное подтверждение, что ваши впечатления имеют какую–то внешнюю причину. 
   Он с неохотой кивнул: 
   — Посмертный след в Антарктиде был... хорошо знаком мне. Он напомнил мне Шалако из моего детства. Как и артефакты: с Марса и найденный нами, только сильнее... страннее и в тоже время — еще более узнаваемые. Это было, — продолжил он через силу, — почти как частица меня. Я узнал в них часть себя самого. 
   — Это не такое уж необычное явление, сэр, особенно среди тэпов. 
   — Да, не такое уж, но в большинстве случаев это иллюзия, игра ума. Поэтому я хочу проверить это наилучшим доступным мне способом. Вы спросите, как все это связано с Венерой. В видении, которое мне было в Антарктиде, было два существа, два Шалако, два... чем бы они ни были. Один погиб, и это его след я ощутил. Помните ту легенду, которую вы пересказывали мне? О двух братьях, сражавшихся с повелителями смерти? Один погиб, и его сущность осталась на Земле, а другой выжил и превратился в утреннюю звезду? 
   — Да, сэр. 
   — Утренняя звезда — Венера. 
   Только теперь Наташа выразила некоторое беспокойство: 
   — Сэр, я надеюсь, у вас есть еще что–нибудь помимо этого. 
   — Есть, — сказал он с некоторым разочарованием. — Но оно здесь. — Он постучал пальцем по голове. — Как будто я знал это уже очень давно. Как будто оно всегда было там. И еще потребовались вы и пятнадцать лет, чтобы убедить меня по–настоящему довериться этому. 
   Она задумалась на мгновенье, а затем посмотрела на него без всякой задней мысли: 
   — Сэр, если вы говорите, что доверяете ощущению — что ж, я тоже доверяю. 
   — Благодарю вас, мисс Александер. Но есть еще кое–что — нечто чуть более материальное. Помните, спутники в свое время регистрировали гравитационную и магнитную аномалии в том районе Антарктиды? Так вот, я выявил схожую аномалию на Венере — настолько схожую, что она почти на девяносто восемь процентов совпадает с той по интенсивности и размерам. Это на южном полюсе Венеры. Так что, может быть, я еще не окончательно спятил. Однако... — он умолк. 
   — Да? 
   — Мисс Александер, если вы когда–нибудь заподозрите, что я действительно схожу с ума, или начал выживать из него — я рассчитываю, что вы мне скажете. 
   Он ожидал, что она засмеется, но вместо этого она задумчиво поджала губы: 
   — Сэр... я не думаю, что вы сумасшедший или впали в старческое слабоумие. У меня и в мыслях этого никогда не было. Но есть кое–что, чего я не понимаю. И меня это уже некоторое время тревожит. 
   — В чем же дело? 
   Он ощутил ее сканирование, но не его, а в поисках „подглядывающих”. 
   — Не беспокойтесь, — заверил он ее, — ничто не покинет эту каюту против нашей воли. 
   И даже теперь она понизила голос до шепота: 
   — Вы могли покончить с подпольем десять лет назад, покончить раз и навсегда. Я в этом уверена. Но вы этого не сделали, и, я думаю, даже немного помогали им. Почему? 
   Его лицо прорезала редкая усмешка: 
   — Я рассчитывал, что вы догадаетесь. Подводил к этому очень медленно, по капле, тщательно наблюдая за вами все время. 
   — Но риск... что бы вы сделали, если бы я попыталась предать вас? 
   — Я действительно не думал, что можете, но если бы все–таки могли — ведь я все равно не скажу вам правды, верно? 
   — Нет, сэр. 
   — И вы по–прежнему хотите услышать ответ на ваш вопрос? Даже зная, что вам может не понравиться то, что вы услышите? 
   — Да, сэр. Очень. 
   — Когда я только стал помощником сенатора Кроуфорда, моей целью было проникнуть в ряды MRA — не для саботажа, необязательно, но чтобы понять организацию изнутри, сформировать мнение о ней. Со временем мое представление ширилось, и я начал сознавать ее важность. 
   Когда я коснулся марсианских артефактов, то начал понимать кое–что другое. Нечто воистину глубокое. Там, в космосе есть такие создания, мисс Александер, по сравнению с которыми даже центавриане недалеко ушли от пещерных людей. Некоторые, я уверен, вполне доброжелательные — как создатели артефактов с Марса, например. [По всей видимости, это ошибка автора, поскольку в прочих источниках и ранее в самой этой новелле марсианские находки описываются как следы Теней. Их Вацит вряд ли мог счесть дружелюбными. — Прим. пер.] По крайней мере, так мне кажется. Но у меня также сложилось впечатление — нет, уверенность — что есть и другие, кто может и, не задумываясь, уничтожит нашу расу с той же легкостью, с какой вы или я можем раздавить таракана на кухонном полу. 
   — Когда мы встретимся с этими существами, нам понадобится любое и всякое оружие, которое только окажется у нас в руках, среди коего я подразумеваю и нас. Нам понадобятся самые сильные тэпы, какие только найдутся — думаю, куда более сильные, чем те, что есть сейчас. П14, П30, если только такое возможно. И устойчивые телекинетики, — он тяжело вздохнул. — Я не могу даже приблизительно объяснить вам, почему я так думаю, и почему я так раздражаюсь, когда пытаюсь обдумать это тщательнее. Но я не сомневаюсь. 
   — Значит, спланированные браки были вашей идеей. Подготовить нас к сражению с этими инопланетянами, если они действительно существуют? 
   — О, они существуют. Но нет, генетическая совместимость была уже в ходу, когда я только начал работать на Кроуфорда. Я лишь поддержал эту практику. 
   — А подполье? В чем его роль? 
   — Эволюция. Подумайте о ней. Какие тэпы избегают контроля Корпуса? Умнейшие, сильнейшие, те, кто лучше всех знают, как работать вместе и поодиночке. Подполье — это тот генный пул, из которого мы черпаем. Если он исчезнет — если не будет подполья — мы лишимся процесса отбора. Искусственная селекция, скрещивание, может дать результаты быстрее, но эволюция обеспечивает непредвиденное. Я думаю — думал, во всяком случае, — что для лучшего будущего нужны оба процесса. 
   Наташа покрутила книгу в руках, явно взволнованная услышанным. 
   — Скажите, что у вас на уме, мисс Александер. 
   — Я никогда... сэр, я всегда понимала, что у вас есть некоторые глубокие планы, некий замысел, который направляет ваши действия. Я всегда восторгалась вами, всегда доверяла вашим суждениям. Вы всегда казались настолько рациональным, руководствовались здравым смыслом... — она умолкла, очевидно, не в силах закончить. 
   — И представить себе не могли, что в основе всего лежит догмат веры? Я не виню вас за высказанную тревогу, мисс Александер. Скорее я бы разочаровался в вас, если бы было иначе. Я боролся с этим в себе самом годами. — Он обернулся к небольшому иллюминатору и бросил пристальный взгляд на видневшиеся в нем загадочные звезды. 
   — Давайте попробуем другой подход, мисс Александер, — продолжил он. — Возможно, он будет для вас более приемлемым. Предположим, что я ошибаюсь насчет наших могущественных инопланетных врагов, а все прозрения — плод моей неуемной фантазии. У нас все равно остаются нормалы. Сейчас, сколь ненавистно нам это ни было бы признавать, они — наши хозяева. Я директор Пси–Корпуса только потому, что они не знают, кто я на самом деле. Следующий директор вполне может оказаться из быдла, и кто знает, куда в будущем заведут нас политики? 
   За мою жизнь наше положение менялось слишком часто. И оно снова изменится. Возможно, однажды они решат, что станет гораздо лучше, если на Земле вовсе не останется таких, как мы. Если мы все будем у них на учете, все в Корпусе, все в одном месте — что ж, это только упростит им задачу, не правда ли? 
   Лично я считаю Корпус нашим лучшим шансом — мы уже более влиятельны, чем представляется правительству. И однажды, в один прекрасный день, нормалы проснутся и обнаружат, что хозяева — мы, как и должно быть. Но день еще не настал, и до тех пор, по–моему, мудро не складывать все наши яйца в одну корзину. Подполье — не враг, мисс Александер. Враг — нормалы. 
   Он отвернулся от звезд: 
   — Я никогда не говорил всего этого ни одной живой душе, мисс Александер. Когда–то я был влюблен, но даже ей не сказал ничего. Но теперь я постарел. И я знаю вас... знаю, что вы меня поймете. 
   Она снова пристально посмотрела ему в глаза: 
   — Думаю, я отлично понимаю вас, сэр. И совершенно с вами согласна. 
   — И что вы теперь думаете о моем рассудке? 
   — Думаю, — будто говоря об очевидном, ответила она, — что в жизни не встречала более здравомыслящего человека. 
   — Благодарю. Я на это и надеялся. Вы спрашивали, почему мы летим на Венеру. Потому что я рассчитываю найти там ответ. Найти наше прошлое, и вместе с тем — наше будущее. 
*  *  *
   Командир станции не скрывал своего возмущения, когда „Варона” вошла в док, но поделать он ничего не мог. На борту „Люцифера” имело место убийство. Еще больше ситуацию усугубляло то, что в деле был замешан беглый телепат, но агенты Траут и Сасаки — двое пси–полицейских, с которыми они прилетели — знали свое дело. Когда „Варона” покинет орбиту Венеры, на борту будет труп самого настоящего беглеца, П10. 
   А пока Кевину надо побывать в другом месте. Он воспользовался одним из двух орбитальных „челноков” „Вароны”, так что они с Наташей покинули станцию всего через несколько часов после прибытия. 
   Наблюдая, как колесо орбитальной станции уменьшается на фоне мраморной необъятности Венеры, Кевин почувствовал, что его убежденность начала таять. Не его доверие к его людям, но к самому себе. Он проделал весь этот долгий путь и так рисковал ради... ради чего? Что на самом деле он намерен найти? 
   О посадке на Венеру, чтобы исследовать аномалию, и речи быть не могло. Нет, корабли уже спускались туда, причем дважды, и оба раза оказывалось, что сесть на поверхность — не проблема. Последующий взлет — вот проблема. Их собственный „челнок” не сможет пройти даже сернокислые облака, окутывающие богиню любви, не то, что выдержать девятисотградусный, [Примерно 482 градуса по шкале Цельсия. — Прим. пер.] девяностоатмосферный поцелуй ее поверхности. 
   Как бы то ни было, Наташа вывела „челнок” на геосинхронную — нет, он предположил, что правильнее будет „афродитосинхронную” — орбиту над южным полюсом, [Безграмотное утверждение о планетосинхронной орбите, проходящей над полюсом вращения, остается целиком на совести автора. — Прим. пер.] где они и стали ждать, наблюдая, как ураганы один за другим взбаламучивают верхние слои атмосферы. 
*  *  *
   — Кислорода осталось на двое суток. „Люцифер” снова запрашивает, не нуждаемся ли мы в помощи. 
   — И еще раз ответьте, что не нуждаемся, — устало откликнулся он. — Продолжайте вызывать поверхность. 
   Наташа так и сделала. Он не чувствовал в ней ни малейшего сомнения, несмотря на два бесплодных дня, которые они провисели над планетой. Ее вера в него возрастала в обратной зависимости от его доверия самому себе. 
   Миновал еще день. Он отправил вниз второй планетарный зонд — другой он отправил еще в первый день. Он передавал сообщения на всех языках и на всевозможных волнах, от модулированной радио до пучков гамма–излучения. 
   Ему вспомнился Ли Кроуфорд, пытавшийся просигналить звездам фонариком. 
*  *  *
   Во тьме ему явились двое Шалако. Кевин едва мог различить контуры окружавшего его пуэбло, видел лестницу, выходящую из кивы, [У индейцев пуэбло полуподземное обрядовое помещение. Имеет вход и освещение через крышу, очаг, алтарь и сипапу, отверстие в полу, символизирующее место выхода народа из преисподней; является каналом сообщения с ней. — Прим. пер.] где хранились величайшие тайны. Шалако жестами подозвали его, и он последовал за ними в еще более глубокую тьму кивы. 
   Там они танцевали и пели о тех днях, когда его соплеменники были еще созданиями со сросшимися пальцами и ногами, когда они жили глубоко под землей. Танцуя, они превратились в братьев–близнецов, богов войны, детей Солнца, сияющих всей полнотой великолепия своего отца. Они пели о том, как вывели его пращуров из темноты в верхний мир. 
   Мир этот был переполнен чудовищами, мрачными и ужасными, но близнецы выступили против чудовищ, разя их молниями и пламенем. Они, эти танцоры в масках, пели о поверженном зле, и о грядущем еще большем зле. 
   В конце концов, они должны были уйти. В конце они могли только оставить чудесный дар детям, коих вывели из глубин Земли, возвысили от скользких водных тварей до пятипалых людей пуэбло. 
   В конце концов, один из близнецов умер, а другой в танце удалился. Кевин приблизился к телу, не потерявшему своего ослепительного сияния, оставшемуся в маске. Он снял маску. 
   Под ней он увидел свое лицо. 
*  *  *
   — Сэр! — он проснулся словно от толчка, сон слетел с него, но мысли и чувства, исчезнувшие на восемьдесят лет, остались где–то на краю его сознания. Он редко думал о том и никогда не верил в то, что было так дорого его матери, мир духов и веры, в котором она жила. Восемьдесят лет наставления матери дремали в нем. 
   Теперь они пробудились. 
   — Сэр, там что–то происходит. 
   — Что, мисс Александер? — просыпаться с возрастом все труднее, тело словно репетирует смерть. Он протер глаза. 
   — Все наши сенсоры несколько минут назад отключились, — сообщила она с поразительным спокойствием. — Все до единого. 
   — Подключитесь к спутниковой сети. 
   — Тоже вырубилась, думаю, и „Люцифер” не ответит. Что–то глушит абсолютно все. 
   Кевин поплыл вперед, в кабину. Нос „челнока” указывал прямо на планету. Ночь рассекала пейзаж надвое, взбитые сливки и тьму. На фоне желто–белых арабесок росло нечто. Точка, кружок, и не просто приближающийся, но раскрывающийся как орхидея, а может быть и как жук, расправляющий крылья. 
   То был корабль, но корабль непохожий ни на что, виденное им прежде. Он рос до тех пор, пока Венера не исчезла, остался только корабль, его панцирь переливался, рисунок на нем изменялся незаметно, но постоянно. 
   Оно открыло пасть и поглотило их. 
   ПРИХОДИ. Голос сгустился из невесть откуда взявшегося шума, словно порядок, вырастающий из хаоса. Невозможно было понять, сказано ли это вслух или промыслено. 
   Он посмотрел на побелевшую как мел Наташу: 
   — Вы слышали? 
   — Да, сэр. Сэр, датчики на корпусе снова функционируют. Снаружи килородно–азотная атмосфера, давление равно нормальному. 
   Он всмотрелся в иллюминатор, но снаружи была только темнота. 
   — Ну, мисс Александер, — спокойно поговорил он, — пойдемте, посмотрим на ваших астронавтов–ангелов. 
*  *  *
   Едва он вышел, как на полу появились бледные узоры, напоминавшие фосфоресценцию поверхности океана, какую он видел однажды ночью. Свет постепенно становился ярче, перламутровые отблески, вспыхивающие на крыльях стрекоз. Он почему–то напомнил ему киву. Столько отголосков. И хотя для уха звуков здесь не было, но ниже, под уровнем звука — Манки иногда называл это „ветерком” — раздавалось слабо модулированное жужжание. Кевин не мог выделить в нем ничего конкретного — ни мысли, ни эмоции. Вместо этого у него возникло ощущение совершенства, как будто вдруг он увидел наилучшее решение проблемы, или внезапно уловил симметрию в том, что за секунду до того казалось неуловимым и беспорядочным. 
   Успокоившись, он потянулся своим сознанием дальше. И снова ошеломляющее чувство узнавания волной нахлынуло на него. 
   Я бывал здесь. 
   ДА. В сотню раз сильнее, чем раньше, голос заполнил все. 
   Где ты? Кто ты? спросил Кевин. 
   Я ЗДЕСЬ. Я ВСЕГДА БЫЛ ЗДЕСЬ. И перед ним, в блеске света и славы, явился Шалако, чей головной убор был подобен лучам Солнца. Чувство благоговения, даже преклонения, ударило его так сильно, что он почти упал на колени. И что–то зазвучало внутри него, как струна откликается на звук настроенной в тон ей струне поблизости. Видение накрыло его. 
   Он видел войну, размах которой превосходил всякое воображение. Враг был тьмой; корабли, черные пауки. Миры рушились перед ними, целые расы сгинули. Они были хаосом, они были концом всего, они были чудовищами от начала времен... Взрыв образов, слишком мощный для осознания. Война закончилась, но лишь на время. Они не ушли, чудовища, только затаились. Их враги тоже ждали, те существа, которые явились ему в образе Шалако, ангелов, богов потому, что только так он мог воспринимать их. Они ждали и готовили младшие расы к тому, что грядет. Даже расу столь юную, что в памяти ее сохранилось только самое смутное эхо последней войны. Человечество. Двое пришли, вместе, готовить их. Один погиб... 
   Переживание распалось на отдельные образы, столь яростно яркие и чуждые, что он почувствовал, как теряет себя. Он умирал, все, что было им, распадалось в ничто. Но был путь, частица, которая могла уцелеть, вместилище, приготовленное для нее. Место ожидания, сна и, однажды, пробуждения. Он ушел в это место и упокоился в нем. 
   Он снова был в пещере, в объятиях матери, и он чувствовал, как она ускользает, и он сам вместе с нею, и буря, свет, Шалако, дар. Мгновения сливались, смерть, покой, дар. Образы сливались. И он понял — некоторые из них. 
   Вы сотворили нас, сказал он Шалако. Забирали некоторых из нас, столетиями изменяли нас, возвращали наши гены назад, на Землю, вживляли их людям. 
   ДА. 
   Чтобы выступить против тех чудовищ. Чтобы спасти нас самих. 
   ДА. 
   Дар, мой дар, он ведь от вас, так или иначе. Что это? Почему я видел твоего... брата? Почему я чувствовал то, что он чувствовал? 
   ЗЕРКАЛО НИКОГДА НЕ ВИДИТ СЕБЯ. ОТРАЖЕНИЕ НИКОГДА НЕ БЫВАЕТ СОБОЙ. 
   Кевин хотел переспросить, но уловил в словах Шалако беззвучный подтекст, который ясно говорил: эта туманная загадка — его окончательный ответ. 
   Ты... привел меня сюда. 
   ДА. 
   Зачем? Что я должен сделать? 
   Секундная пауза, словно осматриваются с края очень высокого утеса. 
   ЭВОЛЮЦИЯ ВЕДЕТ К НЕСОВЕРШЕНСТВУ. ЭТО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ВЫМИРАНИЕМ. 
   И все ушло. Свет погас. 
   ТЕПЕРЬ ИДИ. 
*  *  *
   Вернувшись на „челнок”, вокруг которого вновь был только вакуум, Кевин посмотрел на звезды и теперь увидел притаившийся среди них ужас. Врага. Он чувствовал ненависть к нему, которая была его и не его. Он слышал слова Шалако. 
   У него за спиной осторожно кашлянула Наташа: 
   — Сэр? 
   — Да, мисс Александер? 
   — Когда вы... Кого вы видели? 
   — Сияющего духа. Свою мать. Себя. 
   — Я видела ангела. 
   — Подозреваю, это не столько то, что вы видели, сколько то, что оно для вас олицетворяет. 
   — Это было... это было изумительно. 
   — Да. 
   — Как вы думаете, что он имел в виду, в конце? Это прозвучало почти так, словно он велел нам что–то сделать. 
   — Эволюция ведет к несовершенству, — Кевин вздохнул. — Я должен был увидеть это давным–давно, но не видел. Я потерял время. 
   — Не понимаю. 
   — Я был прав, насчет нужды в воспроизводстве сильных телепатов. Вы видели врага? 
   — Я видела... жутких тварей. Порождения мрака. 
   — Да. Но мы можем их одолеть, так или иначе... или наши потомки смогут. Думаю, вот почему один из... ангелов... умер. Думаю, враг нашел их на Земле, увидел, чем они заняты. Полагаю, они начали очень давно, помогали нам, направляли нас. Но буквально лет сто назад, они сделали последний толчок, передали нам заключительный дар. Теперь все в наших руках. Корабль исчез, верно? Как и аномалия? 
   — Да, сэр. 
   — Да. Он оставался здесь, пока мы не нашли его. Теперь он ушел. 
   — Эволюция ведет к несовершенству? 
   — Ну да, разумеется. Эволюция — только воспроизводство, ничего больше. Она никогда не создаст ничего „лучше”, во всяком случае, в ожидаемом смысле. Она даже исключает крайности в угоду приспособляемости. А нам нужны именно крайности — наилучшие телепаты, какие только возможны. Эволюция действует вслепую. Естественный отбор ничего не планирует, он только реагирует — с ледяной неспешностью — на существующие условия. Но разумные существа могут планировать и конструировать. Мы теперь не подчиняемся эволюции, свободны от ее ограничений. Телепаты созданы не эволюцией; она не сможет создать и лучших телепатов. Во всяком случае, достаточно быстро. Это наша задача, возобновить работу там, где остановились наши творцы. Это — задача Пси–Корпуса, — он слабо улыбнулся. — Зеркало никогда не видит себя. 
*  *  *
   Больше они не разговаривали, и через какое–то время Наташа уснула. Задумчиво вглядываясь в нее, он устроился в слабом тяготении, создаваемом их ускорением. Она была хорошим помощником, даже хорошим другом. Он доверял ей больше, чем кому бы то ни было из ныне живущих. 
   Но настолько он ей довериться не мог. В этом он ей не доверял. Это было его предназначение, его ноша. У него еще хватит времени сделать то, что должно. 
   Пси–Корпус уже на правильном пути — он уже сделал большую часть необходимого. Это ему было известно. Что осталось неясным: передал ли погибший Шалако каким–то образом частицу своей души его деду, от него матери, наконец, ему? Или все происходило еще тоньше, фиксация на уровне генов, управляющих формированием нейронов, программа, спавшая до поры, и запущенная определенным воздействием? 
   Он не знал, да это и не было важно. Действительно важным было только знание, что у него больше нет никаких сомнений. 
   Подполье было его заблуждением, вызванным тем, что он позволил эмоциям влиять на его суждения. Чтобы Пси–Корпус оставался тем, что он есть, его члены должны терпеть некоторые неприятные вещи. Его любовь к Нинон Давьон и ее дочери — его дочери, Фионе — подвигла его оправдывать неверный и почти катастрофический курс. Нинон не хотела видеть свою дочь в Пси–Корпусе, который он создавал. 
   Но его чувства — ничто по сравнению с куда большей необходимостью. Если человечество падет, вымрет, борьба тэпов против быдла лишится всякого смысла. Только объединенные силы смогут выстоять против грядущего мрака, и только Пси–Корпус в состоянии обеспечить единство. Он убережет Фиону, если сможет, но с сопротивлением нужно покончить. Так оно очень скоро и случится. 
   Его предназначение. Его ноша. 
   Он вытянул пальцы и легонько дотронулся до лица Наташи. 
   И отпрянул. Шалако — или что бы это ни было на самом деле — оставил там что–то. Что–то маленькое, почти незаметное, но нечто в ее мозгу. Похожее на семя. 
   Он снова вытянул пальцы и легчайшими прикосновениями закончил работу. Она будет помнить все, но не сможет говорить об этом ни с кем, кроме него. Когда они оба умрут, посвященных не останется. 
   Но машина к тому времени будет достроена. Машина заработает, не ведая, зачем. Это наилучший путь. Машина, знающая свое предназначение, свою судьбу, может взбунтоваться, попытаться пойти своим путем. Человечество — и телепаты — больше не могут позволить себе роскошь такого рода мнимой свободы. 
   Усталый, он лег на свою койку и спал без сновидений. 
*  *  *
   В своих снах Наташа Александер видела создание света, и оно в свою очередь смотрело на нее пронзительным взглядом, пробивавшемся сквозь кости и кровь, проникавшим до самой сути; оно осматривало ее генетическую структуру и было довольно. ТО БУДЕШЬ ТЫ, ЕСЛИ МРАК ПРИДЕТ РАНЬШЕ, говорил свет, ИЛИ ОДИН ИЗ ТВОЕЙ ЛИНИИ, ЕСЛИ МРАК ПРИДЕТ ПОЗЖЕ. ТЫ, ИЛИ ЭХО ТЕБЯ, БУДЕШЬ СТРЕМИТЬСЯ НА ЗОВ, И ПРИДЕШЬ К НАМ, И МЫ ЗАВЕРШИМ РАБОТУ, НАЧАТУЮ В ТЕБЕ. 
   И когда свет гас, Наташа Александер утирала слезы безграничной любви и грезила о завершенности: сияющей, неразрушимой, цельной. 
   И еще она знала: они встретятся вновь. 
Глава 3
   Фиона послала молодому портье свою самую обаятельную улыбку. Он смутился и снова уткнулся в конторку. 
   — Я так и не нашел в списке вашего имени. 
   — Уверена, найдете. Мириам Сото. 
   — О. Как странно, мне показалось, что вы назвали другое имя. Должно быть, ослышался. Разумеется, проходите. 
   — Спасибо, красавчик. 
   Она оставила его краснеть у дверей. Добыть нужное имя из его сознания не составило труда — как и то, что он не знает Сото в лицо — но когда появится подлинная Мириам, возникнет пикантная ситуация, так что надо поторапливаться. 
   Бальный зал „Времен года” только начинал заполняться, поэтому пока людей было видно издалека. Она сразу заметила прямо впереди высокую элегантную фигуру Холдена Уотерса в окружении стайки юных прелестниц. Пытаясь двигаться плавной походкой — что было затруднительно отчасти из–за недостатка опыта, отчасти из–за непривычки к открытому вечернему наряду — она присоединилась к стайке, держась с краю, пока не перехватила его взгляд. 
   — Бог мой, — сказал он. — Поверить не могу, что знаком с вами. 
   — У некоторых весьма короткая память, — откликнулась она. 
   — Только не говорите, что мы встречались! Такое лицо я бы не смог забыть! 
   — Что ж, возможно, вы не можете припомнить не только мое лицо, — сладким голосом ответила Фиона. Девицы вокруг возмущенно зафыркали, а две даже оставили их группу. 
   — Юная леди... — начал он уже с почти нескрываемым раздражением в голосе. 
   — Да... папик? — подхватила она с ударением на последнем слове. 
   — Юная леди, я понятия не имею, кто вы... 
   — Это ничего, папик, главное, анализ на отцовство знает, кто ты, и... 
   — Может, побеседуем наедине? — он оглянулся вокруг. Подобно нейтронам, попавшим в плутониевый заряд, те первые возмущенные девицы вызвали цепную реакцию, и внимание всей стайки переключилось на других. Фона улыбнулась и помахала им вслед, когда Уотерс уводил ее из зала, твердо, но осторожно сжимая ее руку. 
   Через несколько мгновений они очутились в небольшой гостиной. 
   — Так, юная леди. Не знаю, встречались ли мы на самом деле или нет... 
   — Папик, тебе лучше выключить камеру, если она здесь есть. 
   — Перестань меня так называть! 
   Он ничего не сказал о видеонаблюдении, и по его поверхностной реакции она поняла, что камер здесь действительно нет — насколько знал Уотерс. 
   Тогда она с милой улыбкой вытащила из сумочки пластиковый пистолет и выстрелила. Затем были вздох — в пистолете использовался углекислый газ — и немного крови, когда дротик вонзился Уотерсу в горло. Выражение ужаса и потрясения только проступало на его лице, а ноги уже подкосились. Она подхватила бесчувственное тело и усадила в кресло. 
   — Приступим! — сказала она самой себе, стаскивая длинные перчатки, положила руки ему на виски и начала сканирование. Узнав все, что нужно, она поместила в его сознание очень четкую, неотложную мысль. Когда он проснется, его голова будет занята только тем, что одна из его фабрик должна взорваться, причем он будет знать, какая и когда. Ему едва хватит времени на эвакуацию рабочих и больше ни на что. 
   Она вновь натянула перчатки, полезла в сумочку и вытащила черный фломастер. Уотерс остался в кресле с надписью „ЖИТЬ СВОБОДНЫМИ” [В оригинале „Live free”, возможно, скрытая цитата „Live free or die” (обычно переводится как „Свобода или смерть”), девиза многих революционных движений и штата Нью–Хэмпшир в США. — Прим. пер.] на лбу. 
   Она возвращалась не через танцзал, а выскользнула через заднюю дверь, про которую ей сообщили. Через нее можно было выйти, но нельзя войти. 
   Она вернулась к своему минивэну — допотопному „Кортесу” — проехала несколько кварталов и припарковалась. Выбравшись из вечернего платья, она натянула джинсы, майку, легкий бронежилет и свитер и снова села за руль. 
   Фиона выехала на шоссе I–5, и направилась на юг по направлению к Такоме, [Город в штате Вашингтон. — Прим. пер.] миновала аэродром „Боинг–Митцубиси” и по боковому съезду спустилась в серые дебри промышленной зоны. Припарковавшись у внешнего заграждения, она вытащила из отсека под сиденьем винтовку и кусачки и вылезла из машины. 
   Внешняя ограда была почти символической и остановила бы только детей — настоящие меры безопасности были дальше, и о них должен побеспокоиться кое–кто другой. Фиона за пару минут прорезала проход в сетке, взглянула на часы и пролезла в дыру. Теперь оставалось только ждать. Разглядывая мигающие огни на верхушках вентиляционных труб фабрики Уотерса, она пыталась сохранить сосредоточенность, но от вида фабрики „усыпителей” гнев перехватывал дыхание. Ни один, кто хотя бы раз видел тех зомби, в которых превращают телепатов подавляющие их способности препараты, не мог вообразить это „законной альтернативой”. И тем не менее, препараты производят тоннами, не так ли? А нормалы зорко следят за тем, чтобы их соседям делали уколы не реже двух раз в неделю. После всего этого пришел их черед ослепнуть. 
   В 22:00 взвыли сирены. Оставалось надеяться, что это означает только, что Уотерс очнулся и сделал все, как надо. Через пятнадцать минут она услышала топот нескольких человек, бегущих к ней, и подняла винтовку на случай, если это не те, кого она ждала. 
   Мэттью? 
   Это мы! 
   И в то же мгновение в корпусах фабрики Уотерса вспыхнули три маленьких солнца, а секундой позже налетела ударная волна. Следом появились Мэттью, Стивен, Синемон, Адам и Феба. Фиона очутилась в руках Мэттью, позволив себе роскошь быстрых объятий. 
   — У вас получилось! 
   — Отличный план! — сказал Стивен, хлопнув ее по спине. — И будет еще лучше, если не попадемся. Валим отсюда! 
   Они набились в минивэн, Стивен сел за руль, газанул, и они помчались прочь. 
   — Были трудности? — спросил Мэттью, сжимая ее руку. 
   — Только великосветская часть. 
   Машину тряхнуло от очередного, еще более мощного взрыва. 
   — А вот это были „усыпители”, — прокомментировал Стивен. — Чтобы добиться максимального рассеивания, пришлось сначала снести корпус. 
   — Погода не меняется, — заметил Мэттью. — Облако должно пройти прямо через Сиэтл. Может быть, попробовав эту дрянь на вкус, они не будут так настойчиво пичкать ею нас. 
   Ажиотаж эвакуации и сопутствующая ей паника, охватившая округу, прекрасно прикрыли их отступление. Они вернулись на I–5, снова съехали с него через несколько миль и ненадолго остановились у явочного дома в Рентоне. Здесь Синемон, Адам и Феба перебрались в зеленый „Богатырь Макаров” [Скорее всего, речь идет о каком–то виде общественного транспорта под этой маркой и с фирменной зеленой окраской. — Прим. пер.] и направились прямиком на юг, к Портленду. [Город в штате Орегон. — Прим. пер.] Фиона, Мэттью и Стивен остались в минивэне. Они шесть часов колесили по проселочным дорогам, обогнули величественный Рейнир, [Вулкан Рейнир — самая высокая гора штата Вашингтон (4392 м), один из пиков Каскадных гор. — Прим. пер.] проехали насквозь долину Якима, пока не добрались, наконец, до частного аэродрома, принадлежащего корпорации „Рентек”. 
   У ворот их встретил щеголеватый юноша в черном костюме–тройке. 
   — Вы, должно быть, разыскиваете местный виноградник? — спросил он. 
   — Ага, — откликнулся Стивен. — Я ищу бутылку „Шалди” урожая шестьдесят первого года. 
   Парень удовлетворенно кивнул. 
   — Добро пожаловать, мистер и мисс Декстер, мистер Уолтерс. К вашей поездке все готово. Самолет ждет вас. Меня зовут Ринальдо д'Агуила, я буду иметь удовольствие сопровождать вас во время путешествия. 
   — Несомненно, удовольствие, — ответил Стивен. 
*  *  *
   Фиона на пробу дважды подпрыгнула на огромной кровати. 
   — Я, кажется, совсем забыла, каково это, — заметила она, распластавшись под пологом. 
   — А будет еще лучше, — сказал Мэттью, заглянув в соседнюю комнату. — Душ. Может, помоемся, перед тем, как изгваздаемся, миссис Декстер? 
   — К чему это разделять? — подняла она бровь. Она еще раз подпрыгнула на кровати и катапультировалась ему в объятья. 
   Позже, когда они лежали вспотевшие и прижавшиеся друг к другу, Фиона обвела комнату сонным взглядом: 
   — Знаешь, а мне даже в голову не пришло, что здесь может быть камера. 
   — Теперь поздновато об этом беспокоиться. 
   Ты им доверяешь? 
   Я валяюсь голым в одном из их сьютов, что говорит совсем не мою в пользу, потому что нет, я им не доверяю. Но они всегда хорошо играли за нас. Мы бы потратили чертову уйму времени, готовя подрыв фабрики „усыпителей” без их помощи, а смыться оттуда и вовсе не было бы шансов. А теперь мы в прекрасной комнате и имеем в запасе день или два, чтобы прогуляться по Французскому Кварталу, [Речь идет о „Vieux Carre” (Старом Квартале), старинном франко–испанском районе Нью–Орлеана, штат Луизиана, на берегу Миссисипи между Канал–стрит, Рампар–стрит и Эспланад–авеню. С него в 1718 году началось строительство города, здесь находятся его главные достопримечательности. — Прим. пер.] пока они готовят следующий переезд. Это как небо и земля по сравнению с нашими обычными маршрутами. Он погладил рукой ее по животу. 
   (скептицизм) Они помогают нам вовсе не из любви к тэпам, а потому, что Уотерс — их конкурент по фармацевтическому бизнесу, — ответила Фиона. 
   Совершенно верно. Но если бы подполье держалось на одном альтруизме, оно имело бы весьма бледный вид. 
   С этим она не могла не согласиться. 
*  *  *
   Фиона спала беспокойно. Кровать чересчур удобна, комната — слишком хороша. Некоторые из ее народа спали по ночам на улицах, некоторые — в концентрационных лагерях. Ей казалось неправильным, что ее окружает такая роскошь. 
   Но это было еще не все. Она вылезла из кровати и подошла к окну, вглядываясь в огни Нью–Орлеана. Внизу раскинулся новый Французский Квартал, отстроенный заново после жуткого наводнения 2092 года. [Новелла была издана в 1998 году, за семь лет до катастрофического наводнения 2005 года в Нью–Орлеане. — Прим. пер.] Но слишком новым он больше не казался. Вообще, наводнение уничтожило столь значительную часть города, что многие предлагали переименовать его в Новый Нью–Орлеан, но это предложение оказалось не самым популярным. 
   В глубине души она гадала, не стоит ли и ей стать Новой Фионой. 
   Она по–прежнему любила свое дело, но в ней самой многое переменилось за те четырнадцать или около того лет, что она занимает место Манки. Сначала была вера в то, что она обязательно победит, изменит весь мир. Это было чудесное, наилучшее чувство. Небольшие победы — когда им удавалось выхватить ребенка из лап Пси–Корпуса или взорвать фабрику „усыпителей” — были неплохи, но в прежние времена они оставались только приправой к главному блюду — мечте о последней битве, после которой все будет хорошо. 
   Но годы незаметно подтачивали эту мечту, и вот однажды, не осознав даже, когда или почему, она поняла: эти маленькие победы — все, что у них есть, потому что войну — войну выиграть невозможно. Вода заполняла их шлюпку быстрее, чем они могли вычерпывать. 
   В конце концов, ей пришлось согласиться, и даже отчасти смириться с этим. Беда была в том, что она не могла и заикнуться об этом другим, даже Мэттью. Людей приводило к ним и поддерживало во всех испытаниях только одно: вера в то, что однажды все закончится, и они выйдут на свет. Их поддерживала надежда. 
   И они с Мэттью, лучше или хуже, к добру или худу, стали воплощением этой надежды, ее сосредоточием. Что почувствуют остальные, если узнают, что у нее, Фионы, матери революции, в сердце больше не осталось надежды? 
   Осторожный стук в дверь прервал ее мысли. Она нашла и надела джинсы, натянула майку и заглянула в дверной глазок. 
   Это был д'Агуила. Что ему понадобилось? 
   Она приоткрыла дверь. 
   — Мисс Декстер? 
   — Это я. 
   — Я надеялся, что не придется вас беспокоить, но возникло дело особой важности, и мы очень рассчитываем, что можем просить вас об одолжении. 
   — Вам нужно кого–то просканировать? Сейчас? 
   — Пожалуйста. 
   Она задумалась. Это одна из разновидностей платы за помощь, которую им оказывают корпорации. В штате „Рентек” состоит, пожалуй, сотня тэпов, но все они из Пси–Корпуса, а значит, не будут проводить незаконных сканирований. 
   Заранее чувствуя себя по уши в грязи, она кивнула. Мэттью спал, и она не стала его будить. 
*  *  *
   „Делом особой важности” оказался молодой человек около двадцати пяти лет, блондин с вьющейся шевелюрой и симпатичным круглым лицом. Фиона отметила про себя, что оно было бы еще симпатичнее, если бы не рассеченная губа и разбитый нос. Она рассматривала его через поляризованное стекло, за которым в серой комнате стояли небольшой стол и два стула. 
   — Он тэп, — сказала она д'Агуиле, — и сильный. 
   — Достаточно сильный для пси–копа? 
   — Да. 
   Д'Агуила, казалось, скрипнул зубами: 
   — Он около года работает в нашем департаменте технической поддержки. Попался на том, что пытался переслать куда–то наружу файлы, но при задержании сумел стереть и файлы, и адрес назначения. 
   — И что вам нужно от меня? 
   — От вас требуется узнать, что он тут делал — что знает о наших соглашениях с подпольем, и так далее. 
   — Это непросто. Он будет блокировать. 
   — Делайте, что считаете необходимым. 
   — Он может оказаться сильнее меня. 
   — Мы просим только попробовать. 
   Она кивнула, хотя в животе заныло. 
   Но вошла. 
   И сразу же почувствовала его прикосновение. 
   — Ты — одна из нас, — мягко промолвил он. 
   — Я в этом очень сомневаюсь, — отрезала она. — Ты ведь пси–коп. Как насчет этого? 
   Да, я пси–коп. И горжусь этим. Но я хотел сказать, что ты одна из нас, тэп. В Корпусе или нет, мы одинаковые. Родня. 
   — Говори вслух, — потребовала она. 
   Ты не захочешь, чтобы я сказал вслух то, что знаю. Догадываюсь, ты из подполья. 
   Хорошая догадка, — ответила она. 
   Вы много работаете с этими людьми. А знаешь, они ведь вас используют. 
   Как и мы их. Чтобы бить твоих головорезов. В чем разница? 
   Так я и думал. (пауза) Они собираются убить меня. 
   Это меня не касается, сказала Фиона. Ты сам вырыл себе могилу. Но если будешь сотрудничать, позволишь мне сканирование, я смогу вытащить тебя отсюда. Не знаю, что будет потом, но убивать тебя я не хочу. 
   (усмешка) Если ты узнаешь то, что знаю я, да еще передашь им, меня тем более прикончат. И тебя, заодно. 
   — Дай просканировать тебя. 
   Хочешь? Держи. 
   Образы заполнили ее сознание. Сколько это продолжалось, сказать она бы не смогла, но в конце ее трясло. 
   Сиди тихо, передала она ему, когда все закончилось. Я скажу, что не смогла тебя просканировать. 
   Он кивнул, и она вышла из комнаты. 
   — Ну, как? — спросил д'Агуила. 
   — Слишком трудно. Пока. Держите его там и не давайте спать. Попробую еще раз утром. 
   Д'Агуила замялся: 
   — Я рассчитывал получить результаты к десяти. 
   — И получите. Обещаю. Мэттью мне поможет. 
   — Очень хорошо. 
   Она ощутила тень подозрения. Оставалось надеяться, не слишком сильного. 
   — Я сама найду дорогу обратно, если вы не возражаете. Быть рядом с кем–нибудь сейчас... неуютно, — она постучала себе по голове. 
   — Понимаю. 
   По пути назад, она постучалась в дверь Стивена. Через несколько секунд и невнятных ругательств сонный Стивен появился на пороге: 
   — Эге. Что стряслось? 
   — Заходи к нам на кофе. Это важно, бери свои шмотки. 
   — Ранние пташки, а? Ладно. Буду сей момент. 
*  *  *
   Они топтались на балконе, пока Стивен не закончил. 
   — Тут чисто, — объявил он, наконец, пряча „жукодава” в сумку. — Думаю, можем говорить. 
   — Хорошо. Я уже рассказала Мэттью, они просили меня просканировать пси–копа. 
   — Сукины дети. А ты? 
   — Ну, да. Хотя даже особенно напрягаться не пришлось, он сам все отдал. Я прикинулась, что не смогла его расколоть и пообещала им, что мы вместе попытаемся еще раз утром. 
   — Ладно, я въехал. К чему все эти китайские церемонии? 
   — Потому что пси–коп здесь вовсе не из–за подполья. Он выслеживает работорговцев. 
   — Что? 
   Она впечатала кулак в стену почти с удовольствием от резкой боли в костяшках пальцев. 
   — Черт возьми, Фи... 
   — Из каждых трех тэпов, которых „Рентек” переправляла к нам, один пропадал. Мы думали, что их перехватывает Пси–Корпус. А это не он. Мы помогали этим ублюдкам продавать телепатов в рабство. 
   — Господи... 
   — Ты уверена? — спросил Мэттью. 
   — Сам его просканируй. 
   — Нет–нет, конечно я верю... проклятье, что будем делать? 
   — У этого копа в голове все основные невольничьи рынки. Мы можем отыскать всех, одного за другим, и вернуть. Но, прежде всего, нам нужен коп. Я не оставлю его этим чудовищам. 
   — Он же пси–коп, — рыкнул Стивен. — Сдаст нас при первой возможности. 
   — Я не собираюсь его усыновлять, — огрызнулась Фиона, — просто вытащим его отсюда. 
   Мэттью кивнул: 
   — Фиона права. Это наша вина... мы направляли людей в „Рентек”, и теперь они — рабы. Наша беда. Мы вытащим копа. 
   — Я с этим не спорю, — стоял на своем Стивен. — Но мы можем выяснить все, что он знает, а потом... 
   — Что потом? Договаривай! — потребовал Мэттью. — Хладнокровно прикончим его? Конечно, когда в меня стреляли, я убивал пси–копов, но так? Нет. 
   — Ладно–ладно. Мы его вытащим. 
*  *  *
   Охранников отключили дротиками Фионы. Они так и не узнали, кто их подстрелил. Куда большей проблемой оказались д'Агуила и стоявший рядом с ним детина с дробовиком. [В оригинале „street sweeper”. Одно из названий двенадцатизарядного полуавтоматического дробовика DAO–12, также известного как „Striker” и „Protecta”. — Прим. пер.] Открыв дверь, они, должно быть, включили какой–то сигнал тревоги; громила уже поднял им навстречу свою пушку, а д'Агуила вытаскивал браунинг. 
   Фиона изо всех ментальных сил ударила телохранителя, захватив его в тот момент, когда он уже нажимал на спусковой крючок. Д'Агуила успел выстрелить и попал Стивену в грудь. И хотя удар наверняка был очень силен даже через бронежилет, он нимало не уменьшил напор Стивена. Он с такой силой впечатал д'Агуилу в стену, что пошла трещинами штукатурка. Мэттью, тем временем, аккуратно парализовал телохранителя дротиком. 
   Пси–коп был там же, где она его оставила, но, кажется, его снова били. 
   — Так и знал, что ты зайдешь, — прошепелявил он из–за свежесломанного зуба. 
   — Заткнись. Знаешь это здание? 
   — Достаточно, чтобы мы выбрались. Но у них здесь, в здании, четыре готовых к отправке тэпа. 
   — И ты, конечно же, знаешь, где. 
   — Ну, типа того. Нам нужно только позвонить в Корпус... 
   — Нет! — гаркнул Стивен, взводя курок браунинга д'Агуилы. — Ты покажешь, где они. Сдать их Пси–Корпусу не лучше, чем оставить их здесь. 
   — Ты в это не веришь. 
   — Заткнись и делай, что говорят. 
   — Ладно, пушки–то у вас. 
   — Чертовски верно. 
   — Будите д'Агуилу. 
   С этим пришлось немного повозиться. В конце концов, они пробились в его сознание и поставили на ноги. 
   — Шо... — заплетающимся языком пробормотал д'Агуила. 
   — А вот что, — бросил Мэттью. — В этом здании держат четырех тэпов. Ты отведешь нас к ним, а потом выведешь всех отсюда. 
   — Невозможно. Здесь теперь все перекрыто по тревоге. 
   Стивен встряхнул его за шкирку: 
   — Надейся, что это не так, иначе тебе придется что–нибудь придумать. Потому что если ты прав, то ты — труп. И не пытайся нас обмануть или завести в ловушку, ты же понимаешь, не выйдет. А теперь будь паинькой, лады? 
   Взгляд д'Агуилы заметался между ними, вероятно, в поисках признаков сочувствия. Если это было так, то он не нашел ничего. 
   — Может и есть путь, — признал он. — Эсперы [От „экстрасенсорная перцепция”. Так называют телепатов в романе „Человек без лица” А. Бестера. — Прим. пер.] на уровне D. Если повезет, мы сможем спуститься оттуда к вертолетной площадке в президентском лифте. Если повезет. 
   — Кто смел, тот и съел, — бросил Стивен. — Ты можешь через систему устроить ложную тревогу в другой части здания? 
   — Да. 
   — Займись. 
*  *  *
   Они обходили патрули в коридорах, заранее чувствуя их приближение, но вот обмануть детекторы движения было куда сложнее. Когда они добрались до уровня D, у Фионы сложилось стойкое ощущение, что петля затягивается. Стоило лифту открыться, как ее впечатление полностью подтвердилось искрами и металлическими щелчками пуль вокруг. 
   Стивен взревел и ринулся вперед с дробовиком наперевес, словно из шланга заливая дробью все перед собой. Два человека вскрикнули и рухнули на пол, обливаясь кровью. 
   — В конце коридора, — проговорил д'Агуила, с трудом сдерживая тошноту при виде такого зрелища. 
   — Отлично. Мэттью и я туда, Стивен, держи лифт. 
   — Понял. 
   — Дайте мне оружие, — предложил пси–коп, — могу помочь. 
   — И не думай, — отрезал Стивен. 
   Двери были, разумеется, заперты, но пропуск д'Агуилы открыл их. 
   Когда дверь скользнула в сторону, две девочки–негритянки — близняшки лет двенадцати — рыжеволосый мальчик вряд ли старше пяти и худощавая молодая женщина чуть за двадцать уставились на Фиону пустыми глазами. Она ощутила их оцепеневшие сознания, и ее едва не вырвало. 
   — „Усыпители”. Черт их побери. 
   — Идемте. Все идем. Мы уходим отсюда, — позвал Мэттью. 
   Грохот стрельбы в коридоре усилился. 
   Когда они подошли, Стивен с глубокой кровоточащей царапиной на руке изрыгал ругательства: 
   — Дети? 
   — Выбираемся. Как тебя,... д'Агуила, куда? 
   — Этот уровень — хранилище. Лифт там, за складами. 
   — Веди. 
   Внезапно двери на лестницу с треском распахнулись, оттуда вылетели и завертелись у ног Мэттью два яйцеобразных предмета. 
   — Мэттью! — только и взвизгнула Фиона, когда Стивен дернул ее вниз. 
   Но взрыва не последовало, а секундой позже Мэттью метнулся мимо: 
   — Газ! Бежим! 
   Они петляли по кроличьему садку складов и небольших закутков; впереди Мэттью и д'Агуила, Стивен прикрывал тыл, а она и пси–коп бежали между ними, подталкивая с трудом плетущихся телепатов. 
   Стивен завязал настоящий арьергардный бой, когда они промчались через большой склад и добрались, наконец, до маленького лифта. Пропуск и биоидентификат д'Агуилы открыли его, и они получили примерно двадцатисекундную передышку, прежде чем двери снова раздвинулись. 
   Невероятно, но факт: когда они вышли, крыша была пуста. Вертолет стоял на площадке, но не успели они пробежать и половину дистанции, как под ногами снова заклацкали пули. Безо всякого укрытия Стивен растянулся на крыше и снова разрядил дробовик. Рядом с ним Мэттью выпустил шесть пуль и начал менять магазин. 
   Три охранника в тяжелых бронежилетах, укрывшись за большой антенной, поливали крышу расчетливыми умелыми очередями из девятимиллиметровых автоматов „Нага”. Весь путь беглецов до вертолета был для них как на ладони. 
   Фиона решилась. Опустившись на колено, она аккуратно прицелилась в того охранника, которого видела лучше остальных, и выпустила первую очередь. 
   Тащи их в „вертушку”, коп. Будем вас прикрывать, пока сможем. 
   Не выйдет. 
   А если вас не прикрыть, тем более не выйдет! Пошел! 
   Она снова выстрелила и уже не видела, как пси–коп и его подопечные прорывались к вертолету. Она была слишком занята и медленно считала про себя, прикидывая, за сколько добегут они сами. 
   Через тридцать секунд охранники не выдержали. Двое метнулись из–за укрытия вперед, а двое оставшихся [Вероятно, ошибка автора, несколькими абзацами выше говорилось о трех охранниках. — Прим. пер.] встали в полный рост и стреляли уже почти безостановочно. 
   Мэттью, которого едва перерубило пополам, откатился в сторону. Искры вспыхивали в считанных дюймах от лица Фионы. В отчаянии она попыталась дотянуться до мыслей охранников, но было слишком далеко, чтобы в такой суматохе надежно их заблокировать. 
   Стивен взревел и ринулся на ближайшего противника. Отшвырнув разряженный дробовик, он открыл ураганный огонь из пистолета, который подобрал, должно быть, на уровне D. Один из охранников опрокинулся на спину, пуля угодила ему в голову. 
   Двери лифта раскрылись. Фиона отчаянным рывком перевернулась на спину и подстрелила двух вновь прибывших, но пули рикошетировали от их брони. Она снова надавила на спуск, но боек только чиркнул по пустому патроннику. Она отпрянула от ответного огня, понимая: что бы они не делали, это конец. 
   И тут лифт и все вокруг него вдруг исчезло в ослепительно–белой вспышке, почти мгновенно сменившейся бесформенным черным облаком. 
   Не понимая, что случилось, она вскочила и обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как пси–коп разворачивает установленный в „вертушке” гранатомет в сторону укрывшихся за антенной. 
   Он усмехнулся ей, когда она в сопровождении Стивена и Мэттью карабкалась в вертолет. 
*  *  *
   Они бросили вертолет где–то возле Атчафалайи, [Река в штате Луизиана. — Прим. пер.] позаимствовали видавший виды грузовик „Фольксваген” со стоянки подержанных машин и поехали на запад, в сторону Мексики. Стивен и Мэттью сидели в кабине, а Фиона, коп и спасенные телепаты забрались в кузов. Фиона проверила, не ранен ли кто–нибудь. Спасенные были как будто целы, но она теперь опасалась, что их пичкали не только „усыпителями”. Кажется, они до сих пор не реагировали на происходящее вокруг. 
   Пси–коп обнажил в усмешке сломанные зубы: 
   — Из нас вышла неплохая команда, — заметил он. — Полагаю, ты — П12. Из тебя бы вышел чертовски хороший пси–коп. 
   — Скажешь это еще раз, и я проделаю в твоей башке лишний глаз, — почти ласково ответила Фиона. 
   Он равнодушно пожал плечами: 
   — Что дальше? 
   — Во–первых, я поблагодарю тебя за спасение наших жизней. Затем ты скажешь нам, где еще „Рентек” держит телепатов. 
   — По большей части они не в „Рентеке”. Их сдают в аренду, продают частным лицам, преступным группировкам; можно назвать это „обменом кольцами”. [В оригинале „kula rings”. Вероятно, имеется в виду обряд „кула” — церемониальный обмен ожерельями и браслетами, практикующийся племенами Южной Меланезии. — Прим. пер.] 
   — Но ты знаешь, как получить архив таких сделок. 
   — Да, знаю. 
   — Он нужен нам. 
   — Зачем? Собираетесь воевать на два фронта? Один — против Пси–Корпуса, другой — против „Рентек”? Я очень сомневаюсь, что у вас есть на это ресурсы. 
   — Ты понятия не имеешь, что у нас есть. Может, мы так и сделаем. 
   — Хуже того, „Рентек” — один из ваших союзников. Неужели вы возьметесь теперь перепроверять всех „друзей” подполья? Начав однажды переворачивать такие камни, никогда не угадаешь, что отыщется под следующим. Станете чересчур разборчивыми — подполье останется совсем без союзников. 
   — Назови мне места. 
   — Не стану. 
   Фиона фыркнула: 
   — Еще как станешь. 
   — Нет. Какую жизнь вы можете предложить этим детям? Всегда в бегах, всегда под угрозой повторения того же самого? Там, среди нормалов, наш народ всегда будет только жертвой. 
   — А в Пси–Корпусе мы всегда будем только рабами. 
   Он покачал головой: 
   — Жаль, если ты и вправду в это веришь. Все, что мы делаем — это защищаем тэпов. Нормалы нас ненавидят. Они никогда не смотрят на нас иначе, как на послушное им орудие. Пси–Корпус — единственное место, где мы свободны и в безопасности. Я ничего не скажу. 
   — Мы выбьем это из тебя. 
   — Вы поступите так с одним из своих родичей? Тогда все, что рассказывают о вас, фанатиках, — правда. 
   — Послушай... как тебя зовут? 
   — Хэкман. Клод Хэкман. 
   — Клод, я бывала в лагерях. Я видела, что делают „усыпители”. Я знаю, что такое Пси–Корпус и не желаю быть его частью. Ты не можешь этого увидеть, потому что тебе промыли мозги. Ты — стойкий солдатик. Но не пытайся вкрутить мне все это, ладно? Вы лишили людей их основополагающих прав, и этим открыли дверь для того, чем занимается „Рентек”. И всем наплевать, потому что у тэпов нет прав, а Пси–Корпус это поддерживает, придает законный вид. 
   — Пси–Корпусу не наплевать. Меня чуть не убили из–за этого. — Он указал подбородком на спящих детей. — Ты толкуешь о свободе. Спроси, чего хотят они. Свободы подвергаться насилию... или быть под защитой и опекой, среди своей родни? 
   — Я не буду с тобой об этом спорить. 
   — А что же ты будешь делать со мной? После того, как поджаришь мне мозги? 
   Некоторое время Фиона молча смотрела на проносящиеся мимо ряды неохватных кипарисов. 
   — Сделаем так, — сказала она, наконец. — Ты назовешь нам половину и оставишь половину себе. Мы продержим тебя, пока не убедимся, что ты сказал правду, и тогда отпустим тебя еще немного побыть стойким солдатиком. Половину нам, половину — Пси–Корпусу. Если это не устраивает, мы выбьем из тебя все и пристрелим. 
   Клод задумался. 
   — Это ошибка, — в конце концов, решился он, — но будь по–вашему. 
   — Отлично. 
   Одна из близняшек протерла глаза, встала и робко приблизилась. 
   — Иди сюда, — позвала Фиона, протягивая руки. Девочка устроилась в ее объятьях и снова закрыла глаза. 
   Фиона тоже закрыла глаза, уловив волну нежности, быстро сменившуюся злостью, обе поразительно сильные. Пси–коп считал, что у него есть семья, но она знала, что такое семья, и Корпус ею не был. Как, впрочем, и сопротивление; оно было лишь надеждой на семью, которой когда–нибудь станет. Молитвой о ней. 
   И тут она поняла, где затерялась ее надежда, и может быть — только может быть, — как ее вернуть. 
Глава 4
Дневник Дженни Винтерс 
   21 июля 2189 года 
   Дорогой Дневник: 
   Я не могу говорить об этом, поэтому я должна это записать. Фиона сказала мне, что я могу начать вести дневник. Мне эта идея показалась не самой умной. Что если его найдут пси–копы, и все узнают? Но она рассказала об одной девочке по имени Анна Франк, [Anneliese Marie Frank (1929–1945) — еврейская девочка, уроженка Германии. Автор знаменитого „Дневника Анны Франк” — документа, обличающего фашизм. — Прим. пер.] которая жила давным–давно. Она сказала, что иногда можно пойти на риск — что если бы фашист нашел ее дневник и прочитал; возможно, это растопило бы его сердце, и это избавило бы мир, по крайней мере, от одного злого человека. Не убив его, а сделав его хорошим. 
   Жаль, что я не начала вести дневник раньше, тогда я смогла бы записать приятные вещи. 
   Потому что Фиона умерла. И Мэттью умер. И Стивен умер. И если вы, кто сейчас это читает — пси–коп, пусть это растопит ваше сердце. Потому что они были настолько хорошими людьми, что у меня нет слов, чтобы это описать. Они дали нам любовь, надежды, мечты, и никто не сможет забрать их у нас. 
   Я верю в то, что они не умерли, но знаю, что это не так, потому что никто ничего не слышал о них, а они не могли уйти так надолго, и не дать нам знать, что с ними все в порядке. Но я верю в то, что они живы. 
   Полагаю, я должна представиться, поскольку это мой дневник. Меня зовут Дженни Винтерс, мне тринадцать лет. Я родилась в Соединенных Штатах, в Вермонте, [Штат на северо–востоке США. — Прим. пер.] но я не помню Вермонта. Моя мама была тэпом, как и я, и они с папой вынуждены были много скитаться. Она никогда не скажет мне, но я знаю, что случилось с отцом. Он устал от всего этого, и оставил ее, сдав властям. Но она забрала меня и сбежала. Я думаю, сначала, мы были в Англии. Оттуда мы поехали в Индию, затем в Амазонию. 
   Там мама стала работать на корпорацию. Я не стану писать ее название или даже город, потому что они знали, что она была тэпом, и наняли ее для незаконных сканирований. Они платили ей не очень много, и мы жили там, где они сказали. 
   Место было не очень — просто одна небольшая темная комната с одной кроватью, и крохотная кухня. Но там у нас были тарелки. Я и мама покупали их вместе, и она позволила мне выбрать орнамент. До этого у нас никогда не было настоящих тарелок. 
   Мы жили в приятном районе, с парком и даже пляжем неподалеку. Я выучила португальский язык довольно быстро и подружилась с Мили, Паоло и Рексом. 
   В школе меня никогда не проверяли на наличие телепатических способностей. Мама сказала, что об этом для нас позаботилась ее компания. Я думаю, что это была главная причина, почему она работала на них, потому что мне кажется, что ей очень сильно не нравилось то, что она делала. 
   Я напишу еще немного завтра. 
   24 июля 2189 года 
   Дорогой дневник: 
   Я почти ничего не писала сюда, потому что я подслушивала, о чем говорили люди на одной из встреч, прошедшей на днях. Я не должна этого делать, но я тренируюсь быть незаметной. Я уже слышала все истории о Фионе, Мэттью и Стивене, и знаю — чтобы быть хорошим лидером сопротивления нужно стать хорошим как в шпионаже, так и в схватке. 
   Я хочу стать такой же, как они. Я не хочу просто ехать по железной дороге в какое–нибудь безопасное место. Я хочу сражаться. Я хочу полностью разрушить Пси–Корпус, а может быть, заодно, и Купол Земли. 
   Фиона и Мэттью говорили, чтобы мы пока не думали об этом, что мы уничтожим их только тогда, когда придет время. Я думаю, Стивену понравилось бы то, что я говорю. 
   Мне нравиться Стивен. Мэттью великий человек, но он женат на Фионе, но возможно когда–нибудь, я женюсь на Стивене. 
   Если исключить то, что он мертв. Я просто не могу представить ничего, что могло бы убить Стивена. В него попадали около шестидесяти раз, и он всегда поднимался на ноги. 
   Я теряю нить рассказа. Я почти ничего не писала, потому что на этой встрече (нет, мистер Пси–коп, я не скажу тебе, кто на ней был), на этой встрече они сказали, что мы пали духом. 
   Они сказали, что некоторым людям в подполье, никогда не нравились Фиона и Мэттью, и теперь они будут делать, что хотят. А другие люди потеряли надежду. Я думаю, с тех пор как Ф, М, и С исчезли, было схвачено много людей. 
   В общем, мама умерла в Амазонии. Я точно не знаю, что произошло, потому что сначала я не желала слушать их, а потом не верила им. Из компании, в которой работала мама, ко мне пришли люди и сказали, что она умерла, и что они позаботятся обо мне. Тогда мне было, наверное, десять. 
   А потом они сделали так, что продали меня мистеру Фарберу. Да, мистер Пси–коп, я говорю вам это имя, и я написала это не по ошибке. Мне все равно, что случиться с мистером Ахиллесом Робертом Фарбером. Я работала в его доме. Я начала слышать голоса, когда мне было девять, и он знал об этом. Он заставлял меня подслушивать разные вещи. Он заставлял меня слушать то, что чувствовали другие люди, а потом заставлял меня передавать ему эти чувства. Неприятная штука, похоже на то, как человеку сначала сделали больно, а затем избили. 
   Были и другие, возможно более чувствительные вещи, но Фиона сказала, что они должны остаться моим личным делом. 
   Иногда он делал со мной некоторые вещи, и заставлял меня, одновременно, передавать ему мои ощущения. Я не хочу говорить обо всем этом, но Фиона сказала, что я должна говорить об этом. Что я не должна стыдиться, потому что, это не было моей ошибкой. Поэтому я не стыжусь. Мне бы хотелось забыть это. Я привыкла пить и нюхать клей, надеясь, что это поможет мне забыть, но Фиона положила этому конец. Обычно из выпивки я предпочитала водку или виски, если могла их достать, но теперь мне этого вообще не нужно. 
   25 июля 2189 года 
   Они были как король Артур, Гвиневера и Ланселот. Ну не совсем так, но я подумала, что должна сделать литературное сравнение, как вы, должно быть, делали в школе. Я умела читать, когда пришла сюда, но Фиона научила меня любить чтение. Я попыталась сказать, что они были как король, королева и прекрасный рыцарь, даже еще лучше, чем Ланселот, потому что Стивен никогда бы не предал Мэттью, и тем более Фиону. 
   Наверно они больше похожи на Трех Мушкетеров. 
   Несколько месяцев назад, они получили известие, что судно с тэпами, следовавшее из Китая, должно было подвергнуться досмотру и обыскано пси–копами в Кейптауне. [Город и порт на юго–западе ЮАР. — Прим. пер.] Они добрались туда вовремя, захватили портовое начальство, и притворились ими. Потом они направили пси–копов не на тот корабль, а на другой, какого–то лейтенанта Тонга, который схватил пси–копов и отправил их работать куда–то на маковые поля. Надеюсь, они все еще там. Так им и надо. 
   В другой раз, Фиону и Мэттью схватили в Центрально–Африканском Блоке. Стивен просто прошел по зданию, где удерживали его друзей, и убил всех до единого, как ангел мщения.  
   Смотрите, ведь лидеры не должны подвергать себя опасности. Вы видели президента Индрасингха, ведущего войска во время бунта в Квебеке? А они делают это. Они не хотят посылать никого из нас, чтобы мы делали работу, с которой они могут справиться сами. 
   Они говорят, что король Артур на самом деле не умер, он просто ждет, пока в нем не появиться необходимость. Если Ф & М & С сейчас там же, и ждут пока они не будут нужны, то мы уже нуждаемся в них. 
   Я не уверена, что Три Мушкетера также предполагали ждать где–нибудь, но нам бы не помешала и их помощь. 
   2 августа 2189 года 
   Я пьяна. Я и один из парней пошли в магазин, где мы играли в шпионов. Это хорошая тренировка, для того чтобы быть скрытной. И мы достали бутылку чего–то с неприятным вкусом (я не могу прочитать, что на ней написано), но очень крепкое. 
   Ну и пусть. Если бы Фиона не хотела, чтобы я пила, она бы не позволила себя убить. Я ее ненавижу. 
   Мне надо идти. Мне кажется, меня сейчас стошнит. 
   4 августа 2189 года 
   Я не хотела говорить, что ненавижу Фиону. Я не ненавижу ее. Иногда, когда я выпью, я злюсь на нее. 
   Я не рассказала вам, как мы встретились первый раз. Они нашли меня в доме мистера Фарбера. Фарбер иногда помогал им, но когда они узнали о некоторых вещах, которыми тот занимался, они полностью разрушили его дом. Он, должно быть, пронюхал об этом, потому что его не было там, когда они пришли. Стивен нашел меня в моей комнате. Я подумала, что он часть очередной игры, но он одел меня, и сказал, что мы уходим отсюда. Затем пришла Фиона, и когда она увидела меня, она заплакала. Ее слезы заполнили всю мою голову. 
   Стивен хотел убить мистера Фарбера, но они не смогли найти его. 
   Я думаю, сопротивление катится к черту. Они разрушили железнодорожную станцию, и при этом погибло много нормалов. Фиона и Мэттью не позволили бы случиться такому. Им это было бы отвратительно. 
   В любом случае, теперь нам нужно уходить. Я не знаю, когда мне удастся продолжить дневник снова. 
   3 сентября 2189 года 
   Я не могу в это поверить. Не думаю, что я когда–либо была такой счастливой. 
   Фиона, Мэттью и Стивен не умерли. Они здесь. А лучшей новостью из всех новостей, является то, почему они уходили. Не потому что их схватили, не потому что их перестало что–либо заботить. Они уходили, потому что у Фионы появился малыш! Они назвали его Стивен, или просто Сти, так что теперь его не перепутают с большим Стивеном. Я не могу даже описать, как я счастлива. Это похоже на то, как будто солнце заходило надолго, но потом взошло, и стало сиять ярче прежнего. 
   Стивен очень горд. Он держит ребенка с видом влюбленного мальчишки. Он всем рассказал, что был его крестным отцом. Кроме этого, они нашли время на меня! Стивен заключил меня в крепкие объятия, как только увидел, и спросил, как продвигаются дела с революцией, пока он был в отъезде. Я не стала говорить ему, что не все шло гладко, потому что это теперь не имеет значения. Фиона и Мэттью тоже обняли меня, хотя они были очень заняты. Все хотели увидеть их и их малыша. Мне кажется, Фиона погрустнела, когда обнимала меня, потому что, я думаю, она почувствовала запах алкоголя в моем дыхании, но теперь, когда она вернулась, конечно, я завяжу. Вот только сегодня вечером последний разок, потому что мои друзья сказали, что мы должны отпраздновать это событие, и они знают, где можно стащить немного настоящего виски, а не того дерьма, что мы обычно пьем. 
   Мне не вериться, что я настолько счастлива. И все остальные тоже. Подумать только — ребенок! В Пси–Корпусе людей заставляют делать детей с теми, с кем им не хочется, потому что они разводят людей как собак, чтобы получить пуделя или нечто подобное. Им мало и этого, они крадут детей, забирают их от родителей и выращивают. Но у Фионы и Мэттью другое дело, у них настоящий, замечательный, красивый, свободный малыш. 
   И каждый раз мы намекаем им, чтобы они не останавливались на этом. Я слышала, как одна из пожилых женщин говорит это. Так что, мистер Пси–коп, если вы читаете это, вы проиграли. Вы не сможете помешать нам, не важно, что вы сделаете. Вы не сможете. 
*  *  *
   Кевин Вацит пролистал остальные страницы маленькой книжицы, но все они были пусты. 
   — Значит, я стал дедом, — пробормотал он. — Подумать только. 
   Он включил коммуникатор: 
   — Пришлите ко мне мисс Александер. 
   — Да, сэр. 
   Наташа вошла через несколько минут. 
   — Что с девочкой? — спросил он. 
   — С ней будет все хорошо. Бедняжка. Они должны были глубоко просканировать ее, но конечно, она восстановится. — Она неловко помялась. — Она ведь не вернется обратно в лагерь, не так ли? 
   Кевин покачал головой, теребя в руках маленький дневник: 
   — Нет. Она уже достаточно настрадалась в руках нормалов. У нас здесь есть все, чтобы указать ей правильный путь. Дом, наставники и семья. Она натерпелась всякого и смущена, но для нее еще ничего не потеряно. 
   — Корпус — мать, Корпус — отец. 
   — И мы, сироты, нуждаемся в нем. Она поймет это, со временем. Скажите ее учителям, чтобы проявляли повышенное терпение. 
   — Да, сэр. 
   — И еще одно. Вы получили место расположения их восточной оперативной базы? 
   — Да. И они не собираются передислоцироваться, поскольку мы добились того, чтобы им казалось, что девочка была схвачена местными. Они не знают, что она у нас. 
   Он кивнул: 
   — Мы ждали долго, но, думаю, пришло время действовать. Подполье совсем отбилось от рук. Даже их сторонники в Сенате вынуждены это признать. Настало время избавиться от него. А эти Фиона и Мэттью Декстер, кажется, центр всего этого. Им нужно сохранить жизнь — мученики нам ни к чему. А когда они примкнут к Корпусу и выступят против подполья, даже те, кто останется после сегодняшней ночи, будут стерты с лица Земли навсегда. 
   — Да сэр. Но что если они не захотят присоединиться к нам, сэр? 
   — Они захотят, потому что они нужны нам, а нашем ведомстве добились крупных успехов в технологии социальной адаптации. Надеюсь, их удастся призвать к благоразумию, но если мы не сможем, то... мы не сможем. — Он сухо улыбнулся. — Конечно, сначала мы должны их взять. Ударную группу усилить вдвое от штатного количества. Да, кстати, согласно дневнику этой девочки, их ребенок сейчас там, в их поместье. Примите меры, чтобы он не пострадал. 
   — Будет сделано, сэр. 
   Она ушла, а он снова стал листать книжицу. Один листок, который он до этого не заметил, выпал. Кто–то, по–видимому, девочка, набросала на нем картинку цветными карандашами. Король и королева, с коронами на головах, рыцарь в золотых доспехах, а напротив — ясли. Снизу она подписала: „Галахад родился”. [Галахад — один из рыцарей Круглого Стола, сын Ланселота и Элейны. — Прим. пер.] 
   А про себя он добавил: „С днем рождения, Стивен Кевин Декстер”. 
Глава 5
   Фиона на цыпочках подошла к кроватке, не до конца уверенная в том, что еее разбудило. Маленький Сти замечательно спал. Обычно, в эти утренние часы, он или громко хныкал или лежал, зажатый между ней и Мэттью. 
   Она встала на колени, и вновь подивившись происходящему, пристально посмотрела на малыша, чувствуя его маленькие сны про цвета и запахи. Ей даже не пришлось проникать в его мысли, чтобы найти их там; он уже сам был способен передавать. Не то, чтобы это было очень неожиданно, но они ожидали подобного гораздо позднее. 
   — Все хорошо? — спросил Мэттью. 
   — Извини. Я не хотела тебя разбудить. 
   — Ты и не разбудила. Я не спал, когда ты поднялась. 
   Он свесил ноги с кровати, встал и присоединился к ней: 
   — Он прелестен, правда? 
   — Когда не плачет, ты хотел сказать? 
   — Даже когда плачет. Когда ему хочется поплакать, мой сын самый лучший плакса в мире. — Мэттью зевнул. — Хотя и не стоило бы делать этого так часто. 
   Она чмокнула его, потом, подумав, поцеловала крепко и долго. Он ответил ей: 
   Я люблю тебя, когда поцелуй заканчивался. 
*  *  *
   Через некоторое время, когда они снова лежали в кровати, Сти начал посапывать. Фиона встала и принесла его к ним. 
   — Что ж, отпуск подошел к концу, — сказал Мэттью, щекоча ей живот. 
   — Отпуск? Я не помню никакого отпуска. Помню, сначала я весила тонну, а затем... 
   — Выражусь точнее. Я имел в виду... не сделали ли мы ошибку, скрывшись из поля зрения. Дела тут шли не очень хорошо. 
   — Нам это было необходимо, — возразила Фиона. — Нашему сыну это было необходимо. Мы взяли небольшую передышку, но теперь мы готовы начать снова. 
   Она сделала паузу. 
   — Я беспокоюсь за Дженни. Ты видел ее? Она снова пьет. 
   — Я... 
   — Что? 
   — Я ждал подходящего момента, чтобы сказать тебе. Сейчас тоже не совсем подходящее время, но... 
   — Что–то с Дженни? 
   — Да. Она пропала, как теперь выясняется, три дня назад. Это не Пси–Корпус; местный шериф поймал ее на мелком воровстве в магазине. 
   — И ты не сказал мне? 
   — Я сам узнал об этом за несколько часов, перед тем как лег. Я собирался сказать утром, чтобы дать тебе хоть немного поспать. Фиона, я послал за ней наших лучших людей. Мы вернем ее. 
   — Три дня? Что насчет залога? Почему мне не сообщили? 
   — Ты сейчас слишком занята, — сказал он, поглаживая Сти по мягкой головке. — А с залогом возникла проблема. То, что она сделала, подпадает под правонарушение несовершеннолетнего, а это усложняет дело. Мы должны сыграть роль какого–нибудь ее родственника, и это надо подтвердить документально. 
   — Мы должны были взять Дженни с нами, когда уходили отсюда. Я знала, что это было бы лучше, чем оставлять ее здесь. 
   — Если следовать этой логике, мы должны были взять всех, — пробормотал он. 
   — Знаю, знаю. Бедная Дженни. 
   — Мы найдем ее. Стивен отправиться за ней завтра. 
   — Хорошо. 
   Тем не менее, ей было не по себе. Она лежала на спине и не могла уснуть. 
   И тут, внезапно, Сти странно вскрикнул. Это не было похоже ни на один звук, который он издавал до этого, это вообще не было похоже на голос ребенка. Это прозвучало как–то по взрослому — конечно, не сам звук, который в любом случае исходил из младенческих голосовых связок, — а что–то в его тоне и интонации. Это был крик страха и безнадежности, и от этого у нее по спине поползли мурашки. 
   Он вскрикнул так еще раз — теперь она услышала этот крик в его мыслях. 
   — Мэттью! Мэттью! 
   Он тоже проснулся, как только Сти стал кричать. 
   — Что с ним происходит? 
   — Он что–то чувствует. Что–то слышит, и... 
   Она спрыгнула с кровати, подбежала к коммуникатору, включила его, и стала перебирать абонентов. Это была примитивная система, сработанная с миру по нитке, без намека на искусственный интеллект, но она работала и не могла быть отслежена. У них были неприятности с современными системами — скрытые недокументированные функции выдавали их при подключении к общей сети. 
   Устройство работало, но выдавало только атмосферные помехи. 
   Она набрала второй номер. Тот же результат. 
   Номер три моргнул, и с ней на связи оказались Чин Сунг и Нэд Ковалевски. Они с удивлением смотрели на нее. 
   — Привет маленькая мама, — сказал Ковалевски, — что стряслось? 
   — Нэд, первый и второй периметры не отвечают. Что там происходит? 
   — Что? 
   Он начал щелкать кнопками на панели управления. 
   — Вот черт. Ты права. Может, какая–то неисправность... 
   — Нет. Нэд, Сунг, уходите, сваливайте оттуда! 
   Сунг поднимал винтовку, когда дверь позади них внезапно с грохотом слетела с петель. Должно быть, в первый момент звук взрыва перегрузил микрофон, потому что дальнейшее происходило без звука. Из дыма показались двое мужчин в черной униформе пси–полиции. Их оружие выплюнуло пламя. Сунг упал сразу, Нэд успел сделать два выстрела но, кажется, ни в кого не попал. Затем пси–коп прицелился в камеру, и экран погас. 
   — Боже мой. 
   Она врубила тревогу, и набрала пятый номер. Она услышала, как позади Мэттью с проклятиями натягивает одежду. Экран снова ожил, на этот раз появилось серьезное квадратное лицо Терренса Энока.  
   — Да? 
   — Тэр, у нас гости. Они прошли, по крайней мере, первый, второй и третий периметры. Я уже иду к вам. Подрывай штольню и начинай эвакуацию. 
   Она бросилась к своей одежде.  
   Мобильность никакой нелегальной организации не может быть абсолютной. Ей необходимые опорные базы, узловые центры, хранилища, места отдыха. Существует определенный маршрут, по которому люди перебираются между ними — от дома к дому, из страны в страну. Эта подпольная сеть, и люди, задействованные в ней, по сути, и являлась подпольем. [Под „определенным маршрутом”, здесь имеется в виду схема передвижения, называемая „подпольной железной дорогой” („the underground railroad”), когда есть определенные дома, входящие в цепочку маршрута, хозяева которых, дают приют на ночь „пассажирам”, путешествующим таким образом. — Прим. пер.] 
   Но у подпольщиков была пара укрепленных центров, которые переносились лишь раз в несколько лет. Это были главные командные центры, которые можно было обнаружить, только воспользовавшись точной информацией о его местоположении от кого–то изнутри. 
   Это был один из таких центров — череда неглубоких пещер в низовьях реки Теннесси. [Река в одноименном штате США. — Прим. пер.] 
   Сто тридцать лет назад здесь была гостиница — туристическая достопримечательность. Но она обанкротилась, и ее, не привлекая лишнего внимания, купила одна горнопромышленная компания. Но если бы кому–то в лабиринте документов удалось отследить настоящий источник финансирования, он бы наткнулся на некоего Джосая Тозера, очень состоятельного человека, который лишился единственного сына — из–за Пси–Корпуса.  
   Это был его мемориал пропавшему сыну, его месть Пси–Корпусу, его дар тем, кто все еще был свободен. Периодически покидаемый, и вновь занимаемый, это был один из лучших центров организации. Тозер умер десять лет назад. Ему не доведется узнать, что его наследие уничтожено.  
   Когда Фиона и Мэттью добрались до штаба, они застали странное сочетание сумасшедшего дома и убийственной деловитости. 
   — Они нападают повсюду, — сказал им Энок. — Андорра, Сингапур, Солт–Лейк–Сити — все самые важные базы, узлы и укрепления. Мы потеряли их все. 
   — Они не могут просто глушить нашу связь? 
   — Да, могут. Но у нас есть система антенн в двадцати милях отсюда, кабели от которой идут через твердую породу глубоко под землей, и они не знают о ней. Хочешь посмотреть сериал Колина Бейтмана [Возможно, здесь имеется в виду известный американский сериал, ставший классикой, автором которого является писатель и сценарист Colin Bateman. — Прим. пер.] — пожалуйста. Хочешь предупредить конспиративную квартиру в Норвегии — нет. 
   — Но как? Как им это удалось? 
   — Они долго готовились к этому, — раздалось позади них. 
   Они повернулись и увидели Стивена Уолтерса. 
   — Этот ублюдок, Вацит. Я думал, что понимаю его, думал, что сорвал его планы, когда рассказал вам всю правду про себя, ребята. Но он играл с нами все это время. Он мог сделать это в любой момент. Раньше, когда я был его человеком, у него уже была вся нужная информация, чтобы разом накрыть все — я знаю, потому что был одним из тех, кто передавал эту информацию. 
   — Тогда, почему сейчас? 
   — Что–то изменилось. Не знаю. Раньше мне казалось, что он даже хочет, чтобы подполье существовало. 
   — В этом нет смысла. 
   — Вацит — странный старик. 
   — Сейчас это не важно. Нам надо выбираться отсюда, и спасти то, что можно в этой ситуации. 
   — Мы должны спасти Сти, — отчаянно прошептала Фиона, прижимая младенца к груди. — Мой сын не будет расти в Пси–Корпусе. Не будет. 
   — Ладно, парни! — Мэттью повысил голос. — Разбегаемся! Похоже, им известен только парадный вход, так что мы должны начать выводить людей через задние двери. Возможно, на этот случай они задействовали слежение со спутников, поэтому у первых из нас будут лучшие шансы. Бегите что есть духу, только не все сразу, и не в одну сторону. Мы обоснуемся где–нибудь и дадим вам знать, где еще безопасно. 
   Он сделал паузу. 
   — Я люблю вас всех, — сказал он. — Вы лучшие. Только держитесь, куда бы вас не занесло. Они могут поймать нас, но они не могут нас сломить. Теперь идите и будьте осторожнее! 
   Он повернулся к Эноку. 
   — Вы отслеживаете их? 
   — Да. Они каким–то образом заблокировали нашу компьютерную систему, но я засек их с помощью детекторов движения. Они все еще укрепляются около входа. 
   — Это означает, что они еще не прошли мимо штольни? 
   — Так точно. 
   — Тогда, почему вы ее до сих пор не подорвали? 
   — По двум причинам. Датчики движения аппаратно зашиты в нашу систему коммуникаций, а всем остальным, в том числе и зарядами, управляет наш компьютер. А они его заблокировали. 
   — Правило Манки номер один, — сказала Фиона. — Не доверяй взрывчатку компьютеру. Почему мы его нарушили? 
   — Думаю, это сделала Ким. Она хотела, чтобы этим занимался компьютер, в то время как мы бы занялись отступлением. 
   — Глупо. Хотя, возможно, она была „спящим агентом” Пси–Корпуса. Проклятье. 
   — Другая причина — из–за этого же мы не в состоянии предупредить людей, остающихся в главном зале. 
   — Сколько их там? 
   — Около двадцати. 
   — Ну нет! — взревел Стивен. — С меня хватит! Провода от зарядов идут до сервера в главном зале, правильно? Поэтому, я смогу сразу и активировать заряды, и вывести людей оттуда. 
   — Правильно, исключая то, что ты не пойдешь, — сказала Фиона. 
   — Что? Фи... 
   — Нет. Я сделаю это быстрее, Стивен. А ты должен уходить, потому что понесешь своего крестника. 
   — Нет, это, как раз, должна сделать ты. 
   — Не могу. Посмотри на наших людей, Стивен, они потеряли голову. Мы должны заставить их взять себя в руки, или Пси–Корпус доберется до них. И мы должны это сделать здесь и сейчас. Мы пойдем в штольню, подорвем ее и вытащим этих людей. Это даст нам много времени. 
   — Замечательно. Это даст нам уйму времени. Поэтому ты жди здесь, вместе со Сти, а я... 
   — Стивен! — Фиона максимально повысила голос. — Ради бога, вытащи моего сына отсюда! Неужели ты видишь здесь хоть кого–нибудь, с кем бы он был в большей безопасности? 
   Стивен открыл рот, но ничего не смог сказать. 
   — Она права, — тихо сказал Мэттью. — Стивен, ты единственный, кому мы можем по–настоящему доверять. И только ты один сможешь сохранить подполье, если с Фионой и мной что–нибудь случиться. 
   Он схватил руку Стивена и понизил голос до мыслей. 
   Если Фиона и я убежим сейчас — все будет кончено. Ты предсказывал это десять лет назад. Я не верил, не хотел верить, но мы шли к этому, теперь я это вижу. Слишком много людей доверяют нам. Слишком много людей зависит от нас. Это больше, чем наши жизни, Стивен. Но я все же достаточно эгоистичен, и хочу, чтобы ты и мой сын были в безопасности. Сейчас это важнее всего. 
   Фиона присоединилась к ним. 
   Прошу тебя, Стивен, не медли. Ты знаешь, мы любим тебя. Ступай... мы увидимся с тобой через несколько дней. Встретимся в нашем месте в Миссури. 
   Она обняла и поцеловала его в щеку, а затем очень осторожно, передала ему рюкзачок со спящим Сти.  
   — И я обязательно скоро увижу вас. 
   Она поцеловала сына, и быстро отвернулась. 
   — Так, ребята! — крикнула она. — Мне нужны десять добровольцев! Мы хотим взорвать этих пси–копов, как в Женеве! 
   Раздался одобрительный гул голосов, и гораздо больше, чем десять человек, выступили вперед. 
   Мгновение Стивен стоял парализованный, но затем он опустил взгляд на своего крестника и внезапно понял. Хватит сомнений — у него был приказ. Пришло время быть солдатом, и неважно, что он при этом чувствует. 
*  *  *
   Некогда две главные галереи пещеры были соединены только единственным лазом высотой около метра. Предприниматели, строившие отель „Стикс”, расширили его и сделали огромный коридор — штольню в готическом стиле. „Номера” отеля примыкали один к другому. Помещения при входе в пещеру, доступные с внешней стороны, в течение многих столетий, превращались в нечто вроде свалки. Сталагмиты и сталактиты были сломаны или полностью сорваны с основания целыми легионами подростков с дробовиками.  
   В результате, внешние секции превратились в скопище маленьких комнатушек и старых конторских помещений. Сейчас они служили в качестве постов охранного периметра, а целый лабиринт небольших шахт и дверей с кодовыми замками должен был заставить пси–копов изрядно потрудиться. Главным залом считалась внутренняя галерея, сверкающая наростами минеральных отложений. 
   Далеко за ее пределами, в лабиринте маленьких, выточенных водой проходов, которые, извиваясь, уходили в глубину, находились руководящие центры сопротивления. Но постояльцы жили в комфортабельных комнатах–пещерках, вырубленных прямо в монолитной скале, и располагавшихся друг над другом вокруг главного зала. Некоторые называли их „Гномьими кельями”. 
   Пси–копы все еще прокладывали себе путь через внешние помещения. Резкие звуки взрывов эхом разносились по всему комплексу. 
   Фиона вбежала в главный зал. Он был полон людей, высыпавших из „Гномьих келий”, и не понимавших, что происходит. 
   — Слушайте все! — прокричала она. — Нас атакует Пси–Корпус. Мне нужно, чтобы вы освободили галерею и направились в пункты рассредоточения. Мы дадим вам время на сборы, но вы должны уходить немедленно. Берите только самое необходимое. 
   Она отправила Джин и Вэн чтобы организовать сборы, а сама с остальными направилась к терминальному узлу компьютерной системы. Отрядив двоих из команды на поиски проводов, соединявшихся с зарядами взрывчатки, с оставшимися шестью она вышла в огромную штольню. Там они развернулись веером возле входа, заняв позиции, и стали ждать. 
   Им не пришлось ждать так долго, как ей бы хотелось.  
   Среди нападавших не все были пси–копами — большинство из них, вероятно, были спеназовцамие и ищейками, возможно, среди них было несколько военных–нормалов, включенных в группу в качестве пушечного мяса. 
   Мэттью подошел к ней и взял за руку. 
   — Готова? 
   — Начинаем. 
   Их разумы соединились почти без усилий. Объединяя и фокусируя менее сильных из них, они нарисовали картину, которую показали тем, кто приближался к ним. 
   Захватчики достигли ее мысленного взора, и она почувствовала их смущение от того, что те увидели. Образ, который они с Мэттью проецировали, отразился от них в ее разум, и она усилила его, добавив это отражение в изначальную иллюзию, создав петлю. 
   Ищейки остановились. Они увидели штольню, уже взорванную и обрушившуюся. Из проломов сверху, на них стекали потоки воды, заполняя то место, где они стояли. Над ними действительно была река. Часть ее когда–то текла через это подземелье, но потом русло сместилось, осушив пещеры. Заряды, были заложены так, чтобы снова открыть воде проход. Однажды найденное Пси–Корпусом, укрепление не могло быть использовано снова. Манки, обживавший эти пещеры первым, был твердым сторонником „выжженной земли”, ну или как в этом случае — „затопленной земли”. 
   Иллюзия держалась уже около минуты, когда численность отряда Пси–Корпуса удвоилась. Среди них Фиона теперь чувствовала очень сильные разумы — это были, собственно, сами пси–копы. Их сомнение в реальности происходящего и попытки его подтвердить словно кувалдой били по ней, почти физически отдаваясь в голове. Она стиснула зубы и сжала руку Мэттью еще сильнее. Если бы они могли удерживать иллюзию достаточно долго, то даже пси–копы могли бы поверить в нее. Как только иллюзия становилась устойчивой, ее можно было держать в течение нескольких часов.  
   Несколько минут спустя нападавшие стали обсуждать ситуацию. Один из них дал очередь по развалинам — от камней полетели воображаемые искры; повысился уровень иллюзорной воды. 
   Пси–коп выстрелил еще раз, и это сломало кого–то из них, наверно это был Микко. Фиона почувствовала его неуверенность, ослаблявшую остальных, а внезапно раздавшиеся справа проклятия, подтвердили ей, что их временная защита была разрушена. Значит пора! 
   Она выхватила автомат, присела за стоявшую неподалеку каменную колонну и открыла огонь. 
   Пещера заполнилась стонами крошащегося камня и визгом срикошетивших пуль. 
   Сдавайтесь! Мы не хотим причинять вам вред! 
   Объединенная передача пси–копов ударила по ней, и на мгновение она даже задумалась над этим. В конце концов, она могла бы выжить, и Мэттью мог бы выжить... 
   Она стиснула зубы и снова выстрелила. Это была ее жизнь, выиграет она или проиграет, Пси–Корпус ее не получите. 
   — Жить свободными! — закричала она. — Жить свободными! 
   Известняк снегом сыпался вокруг нее. 
   Они уже должны были успеть. Начинаем отступать. 
   Микко лежал на земле — она услышала его предсмертный крик. Мустафе и Чэпмену что–то затуманивало разум. 
   — Газ! — прошипела она. — Бегите! 
   Остальные трое побежали вон из штольни, а она и Мэттью легли на землю, прикрывая их огнем. Фиона швырнула гранату и побежала сама, как вдруг с ней произошло нечто странное. У нее закружилась голова, и она почти перестала чувствовать свое тело. 
   Мэттью подхватил ее и потащил за собой. Эта ситуация почему–то показалась ей очень забавной. Она захихикала.  
   Брошенная граната взорвалась, она почувствовала, как кто–то умер, и это вывело ее из забытья. Наверно, она надышалась газа, который применили нападавшие. Она снова побежала сама, чувствуя как выветриваются остатки отравы; должно быть у нее короткий срок действия — вполне логично для использования в пещере. Должно быть, копы в противогазах? Она не разглядела. 
   К тому моменту, как они добежали до конца коридора, она чувствовала себя почти трезвой. Они встретились с подрывной командой у сервера. 
   — Готово? 
   — Так точно. 
   — Тогда взрывайте. 
   Мгновение спустя, совсем рядом с ними, обрушился свод пещеры. Взрыва слышно не было, только глухая вибрация, передавшаяся по телу, а потом низкий, скрежещущий звук ломающегося камня и следующий за ним поток воды. Раздались усталые одобрительные возгласы, и Фиона поняла, что среди них был и ее голос. 
*  *  *
   Когда они вернулись, в штабе оставался только минимальный состав сотрудников. 
   — Как у вас тут дела? — спросил Мэттью Энока. 
   — Не слишком хорошо. Они сидели в засаде во втором и шестом проходах. Не думаю, чтобы кто–то там выжил. Через три минуты после этого они нашли первый и четвертый проходы. Мы перекрыли его и стали направлять всех к пятому, седьмому и восьмому. 
   — По какому проходу пошел Стивен? 
   — Кажется, по восьмому. 
   — Хорошо. Сколько людей еще осталось? 
   — Мы, и еще около тридцати человек. — Он помедлил. — Мы потеряли все основные перевалочные пункты. Они парализовали нашу сеть, и маршруты передвижения по стране. Нам некуда идти, даже если мы выйдем. 
   — По крайней мере, мы еще живы. 
   — Конечно. Итак, у нас гости почти на всех выходах. Мы можем взорвать проходы, когда обнаружим, что они внутри. Но вам двоим лучше уходить, пока вы еще можете. Они отыскивают наши пути отхода довольно быстро. 
   — Я не покину это место, пока все остальные не уйдут отсюда, — твердо сказал Мэттью. 
   — Этого не случиться, — сказал Энок. — Потому что я не покину вас двоих. Capische? [Понимаете? (итал. лом.) — Прим. пер.] 
   Он взглянул на пульт, на котором зажегся новый сигнал. 
   — Они нашли седьмой. 
   — У нас ведь остался еще восьмой? 
   — Да, — ответил Энок. — Стивен уже должен был пройти его. 
   — Тогда к восьмому, — сказал Мэттью. — Пещеры заполняются неприятелем. Нам всем пора уходить. 
Глава 6
   Стивен появился на склоне горы, ступив в прохладный ночной воздух. Его тезка не спал, но вел себя тихо, как будто понимал, что это необходимо. Возможно, так оно и было. Малыш уже был сильным тэпом. Стивен осмотрел долину и склон с помощью очков ночного видения, но не заметил ничего необычного. 
   — Ладно, — сказал он остальным пяти членам его группы. — Расходимся. Я знаю — вы хотите держаться вместе, но сейчас этого делать не следует. Держитесь подальше от больших дорог и маленьких городов. Если можете, идите по безлюдью. Время работает на вас, поэтому можете не спешить, если только не почувствуете реальную опасность. Если услышите вертолет, найдите укрытие и не высовывайтесь. Попытайтесь добраться до Чаттануги [Чаттануги — город на юго–востоке штата Теннесси. — Прим. пер.] или направляйтесь на юг. Держите нос по ветру; мы восстановим нашу сеть, наши обычные маршруты передвижения, но на это может потребоваться время. 
   Они серьезно кивнули, и неохотно стали разбредаться кто куда. Все, кроме одной пятнадцатилетней девочки, которую звали Валери. Она стояла, будто окаменев, и неотрывно глядела в черный зев пещеры. 
   — Где Фиона и Мэттью? Почему они не выходят? 
   — Они выйдут, не беспокойся. 
   — Я хочу подождать их. 
   — Если будешь торчать здесь, то пси–копы засекут тебя с воздуха. Иди! 
   — Я буду ждать их внутри пещеры, — сказала она упрямо. 
   — Нет. Раньше или позже, они найдут этот вход. Ты одна из тех, кому сегодня повезло выбраться оттуда, поэтому не дури и не давай больше другим шанса убить себя. 
   Она повернулась, и испуганно посмотрела на него. 
   — Я раньше никогда не была в лесу. Я не знаю, что мне делать. 
   Он вздохнул. 
   — Тогда пойдем со мной. Заодно, поможешь мне с ребенком. 
   У нее немного посветлело лицо. 
   Он посмотрел, куда пошли остальные: большинство выбрало самый очевидный путь — вниз по долине. Это была достаточно узкая дорога, почти ущелье — пустынное каменистое пространство с небольшой речкой. 
   Место, которое копы, конечно, обыщут первым. Он развернулся и, сопровождаемый Валери, направился в гору.  
   Оставить Фиону и Мэттью, было даже труднее, чем он думал, когда покидал их. Он напрягался, пытаясь уловить их мысли, хотя и знал, что через слои древнего камня это сделать невозможно. Спотыкаясь, он медленно шел вперед. 
   Думай о ребенке, напомнил он самому себе. 
   Он был так сосредоточен, что чуть не пропустил приближающиеся вертолеты. Они летели почти беззвучно и с погашенными огнями, но он периферическим зрением увидел, как они закрыли звезды. Надев очки ночного видения, он смог разглядеть оставляемый ими слабый инверсионный след. 
   — Живей! — поторопил он девочку, и направился к ближайшему склону. 
   Здесь нигде не было места, чтобы спрятаться, ничего, что могло бы помочь укрыться от инфракрасных лучей, или от радаров, которые были достаточно чувствительными, чтобы засечь сердцебиение человека. Вертолеты были пока далеко, но времени оставалось мало. Шансов на то, чтобы сбить вертолет из его винтовки было мало, тем более что он насчитал их три штуки. 
   Валери тоже заметила их и захныкала. 
   Подъем вывел их к небольшой дороге. Судя по высокому бурьяну, пробившемуся сквозь черные обломки древнего асфальта, ею, похоже, давно не пользовались. Веками сельское население стягивалось в города, поскольку росли цены на топливо, и личный автотранспорт уступал дорогу поездам и монорельсовым дорогам. Дешевые топливные элементы, которые сейчас устанавливали в автомобили, почти не изменили эту тенденцию, а люди продолжали твердить, как делали это на протяжении двух сотен лет, что дешевые коммуникации и сети искусственного интеллекта, в конечном счете, децентрализуют цивилизацию. 
   Однако, несмотря ни на что, города стали единственным местом обитания для человечества, а всю сельскую местность передали национальным паркам или большим промышленным зонам. Большинству это было по душе. Аппалачи, [Горная система на территории США и Канады. — Прим. пер.] к примеру, были сплошь усеяны заброшенными городами. 
   Город они не нашли, только полуразрушенный дом с неповрежденной шиферной крышей. Возможно, это был их шанс. Он подтолкнул Валери к двери, вошел и обнаружил внутри погреб, вырытый прямо в горе. Еще лучше. 
   Девочка уже была готова поддаться панике, а Сти, чувствуя это, начинал хныкать.  
   — Нам сюда, — прошептал он. — Ты присмотришь за Сти? Я не слишком хорошо с этим справляюсь. Эта работа — самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать для Фионы и Мэттью. 
   Взяв ребенка, девочка, похоже, успокоилась. Он прополз к выходу из погреба, откуда виднелась полоска неба, и стал ждать. Вертолеты пронеслись над ними и полетели дальше, направляясь прямо к „Выходу восемь”. 
*  *  *
   — Ладно, — прошептала Фиона. — Мэттью и я разведаем, что у нас впереди. Терренс, Китаец, вы смотрите за флангами. Их там может и не быть, но мы должны быть готовы к нападению.  
   Она чувствовала их напряжение, но кроме этого, больше ничего. Если снаружи были копы, то они соблюдали тишину и хорошо блокировали свои мысли. Она высунула конец винтовки из выхода пещеры, осторожно огляделась вокруг и вышла на воздух. Мэттью встал рядом с ней. 
   Все в порядке, Фи? 
   Кажется да. Просто мне... Нет! Над нами! 
   В последнюю секунду ее очки ночного видения, выхватили из темноты слабые тепловые пятна. Вокруг них, с металлическим звуком, стало что–то падать. Гранаты! Но взрывов не было... 
   Газ! Она передала это так громко, как могла. Надеть маски! 
   Надеясь, что нападавшие не использовали газ нервнопаралитического действия, она сама надела защитную маску. К тому моменту как сверху стали спускаться канаты, большинство ее людей успели сделать то же самое, хотя были и те, кто или не услышал или был недостаточно быстр. Она подняла винтовку, и стала стрелять по темным фигурам, соскальзывающим сверху. Одна из фигур с криком рухнула на землю. 
   Все назад! БЫСТРО НАЗАД! 
   Она отступила к Мэттью, и их выстрелы слились, взрывая небо сотнями трассирующих пуль. Люди сыпались из вертолета подобно дождю из грозовой тучи. Она попала в одного, другого... 
   Вертолеты поддержали атакующих, открыв ответный огонь. Когда Фиона всадила в стрелка несколько пуль, в их сторону потянулись трассирующие очереди. Позади нее их группа выполняла приказ, отступая обратно в проход, по которому она и Мэттью их привели. 
   Они нырнули за ними, и пулеметный огонь ударил в землю, где они только что стояли. 
*  *  *
   Звуки стрельбы на таком расстоянии были еле слышны. Стивен покачал головой.  
   Бедняги. Интересно, кто это. 
   Но внезапно он узнал страшный ответ, потому что уловил эхо мысленного крика Фионы. 
   Слишком далеко. До них слишком далеко. Это просто твое воображение, сказал он самому себе. 
   Но он знал, что это не так. Стивену обычно не требовалось много времени, чтобы принять решение. 
   — Смотри за Сти, — пробормотал он Валери. — Я вернусь за вами. Оставайся здесь и никуда не уходи. 
*  *  *
   Фиона видела фильмы, в которых один человек или горстка спецназовцев или полицейских вступали в схватку против сил, превосходящих их в пятьдесят раз, и побеждали. На экране такая перестрелка казалась правдоподобной. Способ, который приводил к успеху, состоял в том, чтобы навязать атакующим поединок, разбив их на небольшие группы. Но в этих фильмах умышленно заострялось внимание на виде спереди, который всегда показывался крупным планом, чтобы создать иллюзию реального поединка, и не заставлять зрителей задумываться, почему все плохие парни по краям, сзади и над героем, воздерживаются от ведения огня, а стреляют в вышеупомянутого героя только те, кто напротив. 
   Она и Мэттью продержались в подобной ситуации, сколько смогли, а именно, около двадцати секунд. Затем ее бронежилет принял на себя тяжелый удар в спину, и ее сбило с ног. 
   Фи! 
   Но в это время несколько таких же ударов пришлись в Мэттью, сильно ранив его. 
   Единственным местом, куда они могли отступить, был обратный путь в пещеру, но приглушенный топот превосходящего по численности врага, который донесся до них оттуда, и последовавший за этим грохот, вызванный взрывом от расставленных ими ловушек, обрушивший проход, сказали им, что теперь этим путем далеко не уйдешь. 
   Мэттью упал рядом с Фионой, продолжающей методично вести огонь. Она испытывала сильную боль и чувствовала то же самое у него. Она поднялась, прикрывая его, зная, что если ляжет, то возможно уже не сможет подняться. Дыхание давалось ей с трудом — должно быть, удары пуль по жилету сломали ей несколько ребер. 
   Фиона расстреляла весь боезапас, и резко нырнула за угол. Мэттью издал булькающий звук и она, схватив его за ноги, подтянула к себе. Затем она бросила последнюю гранату, чем вызвала оглушительный грохот в этом замкнутом пространстве, и стала перезаряжать обоймы. 
*  *  *
   Стивен, спотыкаясь, несся вниз по холму. Один раз он упал и пролетел целых тридцать футов, ударившись при приземлении головой о скалу, но встал и продолжал бежать. Кровь стекала по краям его очков ночного видения. Вертолеты то появлялись, то скрывались из виду. Он больше не слышал перестрелки, но возможно это было из–за стука крови у него в ушах. 
*  *  *
   Когда Фиона выглянула из–за угла, чтобы снова выстрелить, туннель наполнился свинцом. Ей удалось выстрелить лишь один раз, прежде чем что–то вырвало винтовку у нее из рук и сильно ранило в плечо. Замычав, она упала, и оказалась рядом с лежащим на каменном полу Мэттью. У него из раны на шее сочилась кровь. 
   Брать живыми, идиоты! 
   Это пришло со стороны пси–копов. 
   — Живыми? — невнятно пробормотала она. — Живыми. 
   Фиона... 
   Она стащила очки ночного видения и маску, нагнулась и поцеловала его. Ей больше не нужно было видеть его или своего лица. 
   Сдайся, Фиона, попросил он. 
   И вернуться в один из тех лагерей? Нет. Они смогут использовать нас, перепрограммируют и заставят стать предателями... 
   Она почувствовала, что они приближаются. Дотянулась до пояса Мэттью и нашла его последнюю гранату. 
   Помнишь ту сумасшедшую ночь в Санта Круз? 
   Скучную вечеринку? Карнавал? Коротышку и гнома? [Очередная ошибка автора: в диалоге в третьей главе третьей части речь шла о гноме и великане. — Прим. ред.] 
   А потом, мы гуляли по пляжу. Я помню, ты была немного застенчива. Не пошла купаться голышом. Не стала заходить далеко на первом... 
   Он закашлялся, и что–то надорвалось внутри него. 
   Я люблю тебя, Фиона. 
   Я люблю тебя, Мэттью. 
   Она выдернула чеку. Последнее, что она увидела, был восход солнца над морем Сулу. 
*  *  *
   Стивен был в восьмидесяти футах выше по склону, когда внизу из пещеры вырвался язык пламени, и он почувствовал их смерть. 
   Он закричал. Он закричал и стал стрелять. От ближайшего к нему вертолета, парящего примерно на его уровне, полетели искры. Тот стал лениво поворачиваться к нему, готовый разбудить свою шестидесятимиллиметровую лаялку. Стивен стоял, наблюдая как смерть охотиться за ним, и с точностью метронома нажимал на спуск винтовки. 
   Пулеметчик завалился назад. 
   Когда патроны закончились, он зарядил винтовку бронебойным комплектом и продолжил. Ему потребовалось восемь выстрелов, чтобы разбить кабину, еще три, чтобы добраться до пилота. Вертолет, клюнув носом, упал вниз, вспарывая лопастями склон горы. 
   Стивен пошел дальше вниз по склону, через паузу выстрелил в пару человек появившихся в пределах его видимости. В этот момент позади него показались еще два вертолета. 
   Он зашел за дерево, чувствуя, как оно дрожит, словно кожа на барабане, выдернул чеку, сосчитал до шести, и, выйдя из укрытия, бросил гранату что есть силы вверх. 
   Послышался короткий взрыв, но граната сдетонировала в нескольких футах ниже вертолета. Он приготовил другую гранату, сосчитал до пяти, бросил снова. На этот раз ему удалось достать до лопастей. 
   Стивен понял, что все еще кричит и почти ничего не видит сквозь кровь и слезы. Фиона и Мэттью мертвы. Он убьет всех этих ублюдков. Всех до единого. 
   Правда, у него закончились патроны, и гранаты тоже. 
   Он достал нож, но, наконец, крупица здравомыслия посетила его голову. 
   Сти. Кто позаботиться о нем, если его убьют? Это было их последним желанием, только этого они хотели от него. 
   Он вложил нож в ножны, и, сорвавшись с места, побежал, виляя между деревьев. Последний вертолет кружил в небе над ним, подобно ангелу смерти. 
   Самой глупой вещью, которую он мог сделать сейчас, это привести их к ребенку. Сначала он сбросит их с хвоста, а потом вернется. Только бы Валери не потеряла голову. 
   Он бросился вниз по склону, оставляя за собой вихрь из опавших листьев. Возможно, они его не видели; но в любом случае, они видели его на радаре и в инфракрасных лучах. Стивен остановился и замер в самом высоком месте, чтобы дать им возможность сократить дистанцию между ними.  
   Пуля с шипением врезалась в его тело, раздробила ключицу, прошлась по ребрам и застряла в бедре. Оглушенный, он опрометью обогнул ближайшее дерево, прыгнул и погрузился в ледяную воду. Стиснув зубы от холода и боли, он заставил себя уцепиться за кромку льда, покрывавшую реку с одной стороны. 
   Вертолет пролетел над ним. 
   Стивен, тяжело дыша, оставался в воде еще некоторое время. Затем он оторвал две полоски ткани от подкладки одежды, заткнул входное и выходное отверстия раны на плече, оторвал третью полосу и обмотал ее вокруг плеча, туго затянув. 
   Рука безжизненно повисла. 
   Он снова вытащил нож и стал ждать. 
   Ожидание было недолгим. Казалось, прошло не более минуты, когда он увидел две темные фигуры, крадущиеся вниз по реке, с опаской направляющие стволы винтовок то в одну, то в другую сторону. 
   Он поставил блок и удерживал его, пока они приближались... пятьдесят футов, тридцать. Он почувствовал их разумы и понял, что на этот раз, ему сопутствует удача; это были не пси–копы, просто ищейки. 
   Двадцать футов. Одни из них внезапно напрягся, повернув голову в его направлении. 
   Стивен не мог напасть из того места, где сейчас был. Поэтому он просто очень медленно встал. 
   — Привет, — сказал он. 
   Первый вскинул винтовку и выстрелил. Пуля, прошелестев, с шипением ушла в воду слева, в ярде от него. Второй поступил умнее; припав к земле, он стал искать укрытие, чтобы оттуда напасть с другого направления. Стивен пришел в движение. 
   Следующая пуля попала в грудь, ударив в бронежилет, так что его чуть не отбросило назад. Но он чувствовал себя непобедимым, и внушающий ужас смех вырвался у него из груди. Это был мальчишка, мальчишка, которому не исполнилось и двадцати... еще выстрел — мимо... 
   ...и Стивен вонзил нож ему в горло. Второй наемник выстрелил очередью. Стивен, повернувшись, схватил его напарника и прикрылся им как щитом. Одна пуля прошла сквозь мертвое тело и чиркнула ему по голове, другая, непостижимым образом, врезалась ему в бедро, но к этому времени, он так замерз, что ему уже было все равно. Он присел вместе с телом, здоровой рукой достал пистолет у того с пояса и выстрелил второй ищейке между глаз. 
   После этого, на реке все стихло. В серебристом лунном свете кровь казалась просто еще одной тенью. 
   Кряхтя, он стащил форму Пси–Корпуса со второго, который был побольше, и надел ее на себя. С раненным плечом это было не так просто сделать. Над ним снова зашумел вертолет, но он не стрелял. Теперь, не было никакой возможности узнать, кто друг, а кто враг — копы были повсюду. 
   Мрачный, он взбирался на холм. 
   Ему повстречался только один наемник, но украденная форма позволила Стивену подойти достаточно близко, чтобы убить его без шума. 
   Но когда он, наконец, достиг заброшенного дома, внутри никого не было. По земле были разбросаны гильзы, а высокий бурьян — вытоптан тяжелыми ботинками. 
   Он сполз по стене, слишком уставший, чтобы плакать, слишком вымотанный, чтобы думать. Он заснул, желая лишь одного — больше не просыпаться. 
Эпилог
   Известно, что время, которое требуется Земле, чтобы обогнуть Солнце, без учета ничтожного отклонения в несколько наносекунд, неизменно. 
   Однако фактом является также то, что каждый год проходит быстрее, чем предыдущий. 
   Кевин Вацит измерял свою жизнь вехами, поскольку не мог измерить годами. Он даже пытался систематизировать их. Но неровный ритм этих важных жизненных этапов, отложившихся у него в памяти, порой приводил его в замешательство. Его вечные дни под солнцем Нью–Мексико, [Штат на юго–западе США. — Прим. пер.] игра в салки с Манки, погоня за ящерицами, наблюдение за термитами, строящими свои изукрашенные холмы. Яркие, насыщенные годы вместе с Ли — каждый день словно новая эпопея, каждая минута связана с риском и напряжением. Нинон Давьон и все быстрее пролетавшие годы, в которых ни на что не хватало времени. Последние два десятилетия — чем они были? Назойливые мухи–однодневки, смеющиеся над ним за глаза, когда он пытался добиться того, чтобы все работало как надо, создавая то, что могло быть продолжено после него. 
   Он подошел к двери. Охранники, зная его, просто заняли позицию по обе стороны от него, и последовали за ним, не задавая вопросов.  
   Он прошел мимо очень молодых, сияющих чистотой медсестер, нервно улыбнувшихся ему, когда он заходил в детское отделение. 
   Вацит неторопливо обходил ряды младенцев. Одни тихо спали, другие пронзительно кричали, некоторые рассеяно смотрели на него, когда он проходил мимо них. Он приблизился к одному малышу, который глядел на него своими темными круглыми глазенками. 
   Он дотронулся сморщенной старческой рукой до нежной кожи ребенка и закрыл глаза. 
   Для этого крошечного создания, каждый день был пока как одна огромная вселенная, сформированная из желаний столь же простых, как гравитация, и преобразовывающаяся под действием беспредельного любопытства. 
   Жизнь должна проживаться назад, тогда мы бы могли подойти к последней черте такими же невинными, как этот ребенок, постепенно сливаясь с изначальным подсознательным вселенной. Мы же, напротив, все более погружаемся в себя, отдаляемся от других, предпочитаем кричать о боли потери и страхе, который испытываем перед последним шагом в бездну, не способные осознать, что мы сами — только небольшой водоворот на поверхности этой мнимой бездны, на какое–то мгновение обретающий уникальность в ряду прочих. 
   Он моргнул. Философия. Ли назвал бы это бесполезной тратой времени. И был бы прав.  
   Вацит вздохнул, улыбнулся, посмеиваясь сам над собой, и убрал руку со лба своего внука. 
   Прости меня Нинон. Прости меня Фиона. Но это был именно тот путь, по которому мы должны были пройти. Впрочем, вы можете гордиться им. Он — П12. 
   — Ты — мое наследие, — сказал он ребенку так тихо, что даже сам не был уверен, что произнес это. — Ты — та часть меня, которая продолжит мое дело. Ты — Пси–Корпус. 
   Он подошел к краю маленькой кроватки, туда, где висела незаполненная бирка, и обдумал свое решение. Для этого ребенка Корпус, поистине, станет матерью и отцом. Он больше не сын Фионы и Мэттью Декстеров. Он больше не внук Нинон Давьон и Кевина Вацита. Он — будущее, пока еще не определенное. 
   Он помедлил, продлевая момент, и с редкой для себя кривой усмешкой достал из кармана ручку и вписал имя. Затем, отсчитывая очередную веху, удалился. 
*  *  *
   Фреда любила детей, даже когда они, бывало, причиняли неприятности. Для работы в Пси–Корпусе это было хорошим качеством — если тебе не нравилось то, чем ты занимаешься, об этом знали все. Здесь нельзя было избежать проблем, обращаясь с детьми небрежно. 
   Она ворковала со своими давнишними подопечными и знакомилась с новыми. Больше всего ее интересовал тот, на кого приехал посмотреть директор, но она осматривала детей в том же порядке, что и он. Не стоило нарушать порядок, рискуя пропустить кого–нибудь. 
   Когда она, наконец, добралась до малыша, тот спал. Симпатичный мальчуган, с уже порядочной копной волос. 
   — Что ж, привет тебе, Альфред, — сказала она очень тихо, обратив внимание, что на бирке появилось имя. — Добро пожаловать домой, Альфред Бестер. 
Конец















Часть 1. ТЕЗИС
Глава 1 
   Эл Бестер, до предела напрягая свое маленькое тело, на цыпочках тянулся к следующей ветке. Кончики его пальцев уже скребли по ней. Вверху восковые листья дуба плясали на внезапном теплом ветерке, дразня его проблесками манящего неба за ними. Эл любил небо. В очертаниях облаков — иногда в звездах по ночам — он думал, что может разглядеть лица своих родителей. 
   Он встал тверже и посмотрел вниз. Земля казалась непомерно далекой. Может, ему следовало довольствоваться тем, что он сумел одолеть это расстояние — большинство детей его возраста не смогли бы. В конце концов, двумя ветками ниже пришлось крутануться вокруг ствола, повиснуть на секунду в воздухе на одной руке, чтобы ухватиться за следующий сук. 
   До той ветки он попросту не мог дотянуться, а ствол здесь еще слишком толст, чтобы его раскачать. Он влип. Ему бы подождать, пока он подрастет. Если это когда–нибудь произойдет. 
   Или — он снова посмотрел вверх, прикидывая. Или можно прыгнуть. Ветка была толстой, и ему нужно было подпрыгнуть довольно высоко, но если бы он смог зацепиться за нее, то удалось подтянуться наверх. 
   Но если он промахнется, то, вероятно, упадет. 
   Он еще смотрел тоскливо вверх, на недостижимые высоты, когда почувствовал внизу ментальное движение. 
   Хэй, Альфи! Спускайся! Мы собираемся играть в „Ловцы–Беглецы”. 
   Чего они к нему пристают? Не видят разве, что он занят? 
   Ну же, Альфи! 
   Он неохотно посмотрел вниз. Семеро ребят из его звена стояли внизу. Далеко внизу. Он вдруг почувствовал небольшое головокружение. 
   — Оставь это, Альфи. — позвал их заводила, Бретт. — На эту даже я не могу залезть. 
   Шестилетний Бретт был Элу сверстником, но на целую голову выше. И всем нравился. 
   Да, слезай. Пока не разбился. — это была Милла. Милла была одного с Элом роста, и он втайне — в большой тайне — любовался ее золотыми волосами и голубыми глазами. Ему нравилась ее манера смеяться — когда она смеялась не над ним. 
   — О, Милла беспокоится об Альфи. — сказала другая девочка, Кифа. — Ого. Все уловили? Что она только что подумала? 
   Эл напрягся, но ничего не уловил. Ему бы хотелось знать, что о нем подумала Милла. 
   Но потом он уловил кое–что. Переплетенную дразнилку снизу. 
                         AЛЬФИ И МИЛЛА
                 забрались  СИДЯТ
                          НА ДЕРЕВЕ
                                 чтобы наслюнявить
                                 целое
                                 ведро
                              П
                              О
                              Ц
                              Е
                              Л
                              У
                              Е
                              В
                             тьфу!
   Он уткнулся лицом в кору, так, чтобы они не разглядели его сердитый и смущенный румянец. Его чувства спрятать было труднее, но он сдавил их крепко, сжав свой левый кулак так, как он это делал, чтобы сконцентрироваться. 
   Он не будет ребенком. Он не ребенок — он слишком взрослый, чтобы мочить постель, слишком взрослый, чтобы ходить в коротких штанишках, слишком взрослый, чтобы оконфузиться, выдавая свои чувства. Если учителя заметят твое смущение, они сделают так, что об этом узнают все. Это была следующая плохая вещь после наказания Смехунов. 
   Нахмурясь, он опять решительно посмотрел вверх, на ветку, и прыгнул со всей своей силы. Это должно было показать им. 
   Но его расчет не совсем оправдался. Он обхватил руками ветку очень хорошо, но пальцы не сходились вокруг толстого сука. Тут было не за что ухватиться, и только судорожно вцепившись ногтями в кору, он удерживался — и долго так удерживаться было невозможно. 
   Он посмотрел вниз, и стало хуже. Он висел выше и в стороне от ветки, на которой стоял. Он ни за что не приземлится удачно, если упадет — нет, он пролетит полное расстояние и, вероятно, что–нибудь сломает. 
   Одно приятно, по крайней мере — остальные заткнулись. Или, точнее, прекратили свое глупое поддразнивание. Что он получил теперь — это застывшее мерцание беспокойства и возбуждения, по крайней мере, двое очень хотели посмотреть, что случится, когда он упадет. 
   — Держись, Альфи, я иду на выручку! 
   Бретт. Бретт вот–вот спасет его и станет героем. Рослый мальчишка уже карабкался на дерево. 
   Ни за что, — подумал Эл. — Ни за что. 
   Он качнулся и бросил себя вниз. Ребята внизу ахнули, как толпа, наблюдающая за циркачом, когда он сначала ударился о ветку ногами, поколебался одно долгое ужасное мгновение, а затем обрел равновесие. Он стоял там, борясь с побуждением крепко ухватиться за ветку и тяжело дыша. Внизу он ощутил неспокойную паузу. 
   — Ух. 
   Он глянул вниз. Вроде это была девчонка. Милла? Он не был уверен. 
   — Повезло. Тебе стоило бы подождать моей помощи,— сказал Бретт. — Не следовало даже лезть сюда одному — сейчас время конструктивной игры. Мы обязаны играть вместе. Теперь ты спустишься? 
   Эл обуздал желание подзадорить Бретта повторить его подвиг. Было бы классно, если Бретт попытается и потерпит неудачу, но если он сумеет — или сделает лучше? Сейчас–то по крайней мере кто–то впечатлен Элом Бестером. Какая–то девочка. 
   — Ладно, — сказал он. — Но я не хочу на этот раз быть Беглецом, — и начал спуск. 
   Он изображал Беглеца много раз, и эта роль не представляла настоящего вызова. 
   Он достиг мягкой травы Сектора Альфа и повернулся лицом к остальным. 
   — Тебе быть Беглецом, Альфи, — сказал Азмун. Азмун был безобразным мальчишкой, с лицом как у нетопыря. 
   — Сказал, не хочу! 
   — Мы голосовали, Альфи. Ты должен делать, что мы скажем. 
   — Да. Это для блага Корпуса, — добавила Милла. 
   Так он не нравился Милле. Его минутное ликование пропало, но его упорство осталось. — Я не голосовал, — упорствовал он. 
   — Хорошо, — вмешался Бретт, — кто за то, чтобы Альфи был Беглецом, поднимите руки. 
   Все руки поднялись, кроме его собственной. Конечно. 
   — Кто против... 
   — Я был Беглецом в тот раз. В этот раз я буду Ловцом, — настаивал Эл. 
   — Но ты был хорошим Беглецом. Из тебя, наверно, вырастет Беглец, — убеждал Азмун. 
   От вскипевшего в нем гнева кожа на голове Элла словно лопалась. Казалось, его кулак прямо–таки болит от желания врезать по глупому мышиному лицу Азмуна. 
   — Возьми эти слова назад. Ты сейчас же возьмешь эти слова назад, — произнес он. 
   Азмун заколебался. Эл осознал, что его требование прозвучало спокойно, так, как будто он на самом деле вовсе не сердился. Это возымело должный эффект, потому что гнев за его словами был ясен, несмотря на его блоки. Непонятно и более пугающе, чем чьи–то сердитые действия. 
   Ему нужно запомнить это. 
   По сути Азмун был трусом. Без кого–то, кто присоединился бы к нему и придал ему храбрости, кто мог легко... 
   — Эй, Азмун, не говори таких вещей, — вмешался Бретт. — Извинись, или я скажу учителям, и они пришлют за тобой Смехунов. 
   Невольный трепет ужаса пробежал по кругу. 
   — Прости, — промямлил Азмун неохотно. — Я имел в виду, что ты хорошо изображаешь Беглеца. Потому что у тебя сильные блоки и всякое такое. 
   — Ну же, скоро стемнеет, — заметил Бретт. — И мы уже растратили большую часть времени конструктивных игр. Что если учитель Хьюа или мисс Честейн — или Смехуны — просканируют нас и обнаружат, что мы не играли ни во что предписанное? 
   Вот что я вам скажу. Альфи и я оба будем Беглецами. Лады? Альфи? 
   Эл взглянул на старшего мальчика. О, что за Бретт. Он весь в этом. Не спас его на дереве, так спасет теперь. Таков был Бретт, всегда пытающийся быть старшим братом. 
   — Идет, — согласился он, не имея никакого выбора. 
   — Три цели, — начал Азмун, — статуя Хватуна, горловина рыбного пруда, а красная рукоятка на станции — третья. Но вы оба должны выбрать одну и ту же. Так? Но если один из нас вас осалит, вы пойманы. 
   — Нет проблем, — сказал Бретт. — Вам никогда не поймать нас, Пси–копы. Считайте до пятидесяти. Не жульничать. Вперед, Альфи. 
   — Сперва мы должны произнести обет, — заметил Эл. 
   — О. Да, — Бретт с немного дурашливым видом откашлялся. Он зачастил, и другие ребята следовали за ним, некоторые просто бормоча. 
   „Я преданно служу телом, сердцем, душой и разумом Земному Содружеству и людям, которые обитают на мириадах его планет. Я обещаю соблюдать законы, быть верным, придерживаться истины. Я даю обет служить моим товарищам, моему звену и Корпусу. Корпус учит, ведет и поддерживает. Корпус — мать, Корпус — отец. Мы — дети Корпуса”. 
   — А теперь поймайте нас, если можете! — выкрикнул Бретт и побежал. Эл последовал за ним, читая про себя. Вопреки себе самому, он начал чувствовать возбуждение. Он любил охотиться, но в том, что шансы против тебя, содержится больший вызов. Людей больше впечатлит твоя победа. Он догнал Бретта, так что они почти касались друг друга. — Какая цель? 
   — Статуя будет самой трудной, — отозвался Бретт. — Я за нее. 
   — Ладно. Я заведу их к станции и затем вернусь обратно, — сказал ему Эл. 
   — Нет! — Бретт мотнул головой. — Мы должны держаться вместе. 
   — Зачем? Беглецы не стали бы. 
   — Нет, стали бы. Беглецы — дураки. Поэтому они и Беглецы. 
   — Ты хочешь быть пойманным? — Эл изобразил, как другие ребята смеются над ними. 
   — Нет. Но Беглецы должны держаться вместе. 
   Это не настоящее правило, — передал Эл. 
   Нет. Но мы должны поступать так. 
   Верно. Так давай сделаем что–нибудь другое. 
   Бретт поразмыслил минуту. 
   Хорошо, — передал он, — слушай, мы спрячемся и прикинемся пустым местом. Когда поймем, какой путь они приняли за наш, пойдем в другую сторону. 
   Почему не разделиться, как я сказал? — он начинал злиться. — Тогда, по крайней мере, один из нас добьется цели. 
   Беглецы не думают так. Беглецы эгоисты — потому они и Беглецы. Мы должны действовать как Беглецы. 
   Я думал, Беглецы по глупости Беглецы, — саркастически возразил Эл. 
   — Глупые, эгоисты — все едино. Ты что, не смотрел вчера вечером Джона Следопыта? 
   С этим он поспорить не мог. Джон Следопыт, Пси–Коп, твердил это каждую неделю, наставляя пойманных нелегалов на путь перевоспитания в полезных граждан. И, неделя за неделей, Беглецы показывали, какими действительно глупыми они были. Эл никогда не пропускал этот сериал — его показывали в общей комнате, под попкорн. И он также прочел все книжки. 
   Все же ему казалось, что некоторые Беглецы могли быть хитрее тех, с кем сталкивался Джон Следопыт — например, что если Беглецом станет Пси–Коп, один из тех, кому известны все уловки? Это однажды произошло в шоу с напарником Джона Хэнгом, но только после того, как тот был одурманен злобным нелегалом, так что это было, по правде, не то же самое. 
   Нет, Пси–Коп никогда не стал бы нелегалом, пока он в здравом уме. 
   Ну, он–то в любом случае не был нелегалом и не хочет быть им даже по игре. Он собирался изменить правила. Он собирался играть, будто он Пси–Коп, а что его преследователи были нелегалы. А Бретт... 
   Бретт мог быть Пси–Копом или же нелегалом, притворяющимся его другом. Ему следовало не упускать Бретта из виду. Ерунда получится, если окажется, что Бретт пытается их обоих заложить... 
   По пути они миновали здание звена „3–5”, где он жил годом раньше, и Эла поразило, какое оно маленькое по сравнению со зданием „6–10”, где он жил теперь. Конечно, теперь его звено также увеличилось — тридцать вместо двенадцати в прошлом году. И в корпусе „6–10” было больше звеньев. 
   Мисс Честейн говорила, это потому, что некоторые тэпы не прибывают в звенья, пока не станут старше. Они были поздними цветками и должны были оставаться в латентном общежитии. Другие ребята называли латентное общежитие Подвалом, и никто никогда не ходил туда без необходимости. 
   Эл не мог вообразить, как это — не обладать пси–способностями. Как можно быть в настоящем звене без пси? Ребята из Подвала хорошо изображали нормалов в играх, но каждый потешался над ними. 
   В основном они держались своих, пока не получали свое пси и могли присоединиться к настоящему звену. Некоторые становились действительно большими, прежде чем это случалось. 
   Бретт молчал, но его синие глаза рыскали туда–сюда в поисках укромного места. 
   Они двое бежали вдоль одной из дренажных канав мимо участка новостройки. Бретт отбежал на пару шагов в грязь и выскочил на свежий фундамент. Затем прыжком вернулся в канаву, оставив то, что было похоже на след в одну сторону. Эл должен был согласиться — это выглядело убедительно. Может быть, Бретт все–таки был честным. 
   От канавы они дали стрекача к лужайке напротив больницы, а затем вокруг и обратно. 
   — Быстро, — шепнул Бретт. — Лезем на крышу, тут. Мы сможем видеть и п–видеть, слышать и п–слышать их издалека. 
   Эл кивнул, и они оба быстро полезли наверх по слегка скрипучей металлической лестнице, прикрепленной на углу здания. Они проползли через крышу и залегли, выглядывая через приподнятый край, ментально изготовившись к малейшему выпаду своих преследователей. 
   Дорожки Тэптауна в два часа пополудни воскресенья были сравнительно пусты. Эл увидел пару женщин в серых костюмах — они не были учителями или копами, или вербовщиками, так что они, вероятно, были соглядатаями, тэпами недостаточно сильными, чтобы быть копами. Там был старик Тэрэк, подметавший площадку. Незнакомец в форме Вооруженных Сил — Эл телепатически пригляделся к каждому, и его глаза расширились. Незнакомец был нормалом. 
   Немногие нормалы появлялись в Тэптауне. Но если появлялись, они обычно были важными шишками. 
   — Эй, Эл, — прошептал Бретт. — Прикинемся укромным местом, помнишь? 
   Бретт уже занялся этим, представляя себя частью здания. Эл, слегка покраснев, присоединился к его иллюзии. 
   — Ты неплохой парень, Альфи, просто немного странный, — признался Бретт. 
   — Я не странный. 
   — Ты всегда играешь один, всегда играл, даже когда мы были действительно маленькими. И тебя ничто не волнует. Если бы Азмун так раскрыл бы пасть на меня, я бы хорошенько взгрел его. 
   — Это нарушение — бить кого–то в своем звене, — ответил Эл. — Что вредит одному — вредит всем нам. 
   — Ага, но иногда нужно показать парню. Ты просто... я имею в виду... не знаю. Ребята охотно водились бы с тобой — звено должно держаться вместе — но ты просто немного слишком странный. Тебе надо вести себя более обыкновенно, понимаешь? 
   Эл пожал плечами. Плевать ему, что думает Бретт или кто–нибудь еще. 
   Ага. Если он будет твердить себе это, оно может в конце концов стать правдой. 
   — Вот! — внезапно шепнул Бретт. 
   Телепатически вглядевшись, Эл сумел узнать их — Кифу, во всяком случае. Кифа блокировала хило — она, вероятно, закончит как соглядатай или вербовщик, но никогда не станет копом. 
   Через несколько секунд они появились в пределах видимости — но только Кифа, Йон и Роберто. Это вызывало некоторое беспокойство. Где остальные? 
   — Спорю, это чтобы нас отвлечь, — прошептал Эл. — Они знают, что Кифа выдает себя как тэк! 
   — Может быть, — они наблюдали, как трое набрели на ложный след Бретта, покружили минуту, затем пошли по нему. 
   — Все в порядке, — сказал Бретт. — Они думают, мы пошли к станции. Так что мы пойдем к Хватуну, — он пополз к лестнице. Эл неохотно последовал за ним.  
   На полпути вниз по лестнице Эл уловил это. Дрожь триумфа. 
   — Они здесь! — воскликнул он. 
   Ругаясь, Брэтт заспешил вниз по лестнице, как раз когда Азмун, Экко и Милла показались из–за угла. 
   Бретт успел спуститься вовремя, чтобы бежать, но Элу пришлось прыгать. Он ушибся достаточно сильно, так что у него сбилось дыхание и заболело в груди. Тем не менее он побежал за Бреттом. 
   Теперь он решился. Бретт был изменник — один из нелегалов. Его внедрили в Пси–Корпус, чтобы предать Эла. Никакой пси–коп не был бы так глуп, как Бретт. Джон Следопыт никогда бы не отверг совет Хэнга, как Бретт отверг его. 
   Бретт, однако, играл свою роль хорошо, разогнавшись так сильно, что Элу трудно было поспеть — как будто Бретт действительно не хотел быть пойманным. 
   На бегу Эл пытался подбросить отвлекающие видения: мотороллеры, собирающиеся пересечь им дорогу, Смехуны, выступающие из теней, лестницы, падающие на их преследователей. Он не мог быть уверен, что они все хорошо подействуют — трудно было создать образы на бегу. Но он почувствовал, что они с Бреттом отрываются. 
   Бретт это тоже почувствовал, потому что, когда они добежали до угла одного из общежитий, он вдруг изменил направление, нырнув вниз по ступенькам, что вели в полуподвал с задней стороны здания. Из их укрытия Бретт послал иллюзию, будто они все еще бегут, и вопреки своим подозрениям Эл присоединился к нему. 
   Это сработало. Азмун и другие просвистели мимо. 
   — Ха, — сказал Бретт. — Теперь... 
   Но Эл п–услышал кое–что, чего не слышал Бретт — другие трое преследователей подошли близко. И Бретт не заметил, как Эл выскользнул в потайную дверь. 
   Укрывшись там, Эл ожесточил себя, затем прикрыл глаза, вызывая образ лица Бретта. Он вообразил себя Бреттом. В своем сознании он соединил собственное лицо и лицо Бретта в одно, затем превратил Бретта в себя. 
   Это было нелегко, и он не думал, что это сработает, пока вдруг не услышал возглас Миллы: „Эй! Мы поймали Эла!” 
   Чтобы довершить, дело, он напустил помех в сознание Бретта — неприятная штука, но ведь Бретт был изменник. Так что вместо того, чтобы бежать, Бретт просто глупо стоял на месте достаточно долго, чтобы его схватили. 
   Тогда Эл удрал, чувствуя растерянную заторможенность, когда они вдруг увидели двух Элов. 
   Все они снова были у него за спиной. Никто не стоял между ним и статуей Хватуна. Все, что он должен был сделать — это бежать, а бегал он быстрее любого из них, кроме Бретта. 
   Но когда он добежал до статуи, то неуверенно притормозил. Рядом стоял, глядя на нее, нормал, которого он заметил раньше, в форме Вооруженных Сил. Когда Эл приблизился, мужчина перевел взгляд со статуи на него. Было что–то очень неприятное в этом взгляде — глаза мужчины были цвета карандашного грифеля, лицо — очень бледным. Когда он заметил Эла, ему как будто не понравилось то, что он увидел. Но когда он заговорил, его тон был мягко–дружелюбным. 
   — Слегка запыхались, молодой человек? 
   — Дасэр. 
   — Похоже, за вами черти гонятся. 
   — Дасэр. 
   — Какая–то игра, надеюсь? 
   — Дасэр... Копы и Беглецы. 
   — О, очень хорошо — это одна из разрешенных игр, да? 
   — Дасэр. 
   — Эта статуя — твоя цель? 
   — Дасэр. 
   — Тогда лучше осаль ее. 
   Эл помедлил еще чуть–чуть, затем так и сделал. 
   Человек в форме снова посмотрел на статую. Она изображала мужчину, прыгающего с вытянутыми руками, с выражением благородной решимости на лице. 
   — Расскажи мне об этой статуе. 
   — Это Хва... то есть, Уильям Каргс. Он был телохранителем, э, президента Робинсон. Никто не знал, что он тэп, но однажды он пси–услышал... то есть услышал в своем сознании... что кто–то хочет убить президента, и он принял на себя выстрел, защищая ее. Никто не любил тэпов... то есть телепатов... до тех пор, и у них не было работы, и прав, и ничего. Но из–за поступка м–ра Каргса Президент Робинсон создала Пси–Корпус, чтобы вознаградить нас, чтобы тэпы получили место, на котором они могли быть в безопасности и полезны. 
   Человек вежливо улыбнулся. — Этому тебя научили в школе? 
   — Дасэр. И мы каждый День Рождения смотрим фильм. 
   — А тебе рассказывали, что Вашингтон срубил вишневое дерево? 
   — Сэр? 
   — Ничего. Вот идут твои друзья. Как твое имя, сынок? 
   — Альфред Бестер, сэр. 
   Он кивнул, затем вновь перевел взгляд на приближающуюся стайку детей, ведомых Бреттом. Эл почувствовал гнев, вибрировавший в каждом из них. Он ожидал, что Бретт разозлится, но почему остальные? 
   — Похоже, он победил, — заметил нормал. — Ну–ка поздравьте его. 
   Бретт помедлил. Эл мог поручиться: не будь тут нормала, они все бы сейчас на него набросились. Но ни один телепат никогда не позволит себе драться с другим телепатом в присутствии нормала. Никогда. 
   Так что Бретт протянул руку. 
   — Хороший ход, — пробормотал он. Но когда их руки соприкоснулись, он передал нечто совсем иное. Мы достанем тебя, Альфи, слизняк. 
   Это было плохо, но это было не самое худшее. На секунду Эл ощутил сильную вспышку злобы, даже ненависти. И она исходила не от кого–то из его звена. 
   Она исходила от нормала. 
Глава 2
   Учитель Хьюа объяснял, что Земное Содружество было основано, чтобы избежать четвертой мировой войны, и как раз задал вопрос о значении Пси–Корпуса в Содружестве, когда три Смехуна вошли в класс. Эл понял с холодным и мгновенным страхом, что они пришли за ним. 
   Вопреки прозвищу, они не смеялись. Их маски были из гладкого пластика без видимых отверстий для глаз, носа или рта, но как видео или компьютерные устройства, они могли быть использованы для показа образов. Картинки были обычно просты — ярко–желтая улыбка появлялась, когда они приносили награды, медали, подарки; угрожающий рот с опущенными углами — когда они приходили исправлять или наказывать. 
   — Похоже, кто–то был плохим, — сказал учитель Хьюа, заметив выражения на „лицах” трех молчащих, одетых в серое фигур. 
   — Так кто же в моем классе мог оказаться плохим? Кто опозорил Корпус? 
   Эл ощутил легкую волну паники, заструившуюся вокруг. Почти каждый в классе бывал плохим, конечно, время от времени — но плохим до такой степени? Смехуны не давали подсказки, за кем они могли придти — они просто стояли здесь, пока учитель Хьюа оглядывал комнату в зловещем раздумье. 
   Эл взглянул на Бретта, чье торжествующее выражение ужалило его как змея. Бретт рассказал. Смехуны пришли за ним. С легкой дрожью в коленях Эл поднялся с места. 
   — Альфред Бестер, — сказал спокойно учитель Хьюа. — И как вы думаете, что же вы могли натворить, м–р Бестер? 
   — Я... я не знаю, сэр. То есть, я не уверен. Но, думаю, это был я. 
   В ответ на это три фигуры придвинулись к нему, поднимая руки. Как один, они сняли свои черные перчатки. Зрелище было плохое, намного хуже, чем когда медсестра готовит иглу, чтобы взять кровь. Кожу на его голове закололо в приступе ужаса. 
   Они возложили на него руки, и он пытался не моргнуть, когда нечто бросилось в лицо. И потому было еще больнее, когда они внедрились в его сознание, нашли его прегрешения, вытащили их наружу в виде ярких картин, телепатически делая видимыми для всех. 
   Когда они, наконец, оставили его, и Эл снова пришел в себя, задыхаясь, пот лился по его лицу. Весь класс стал свидетелем его страдания. 
   Они поддержали его, потому что его слишком жестоко трясло, чтобы идти. Слезы наполнили его глаза, но он не заплакал бы, не должен заплакать, что бы ни случилось еще. 
   Их перчатки были еще не надеты. Они еще не закончили. 
   Они привели Эла, одного, туда, где он сделал это, где другие поймали Бретта. Они поставили его на то самое место, в дверях, и отступили, взирая на него. Их маски сейчас были безлики — пустые овалы из пластика. 
   — Что сделал ты? — у Смехунов были странные голоса, лишенные интонаций, как у компьютера. Некоторые думали, что они ими и были, роботами, хотя предполагалось, что роботы запрещены. 
   — Я... я предал Бретта. 
   Резкий вход в его сознание. 
   — Не веришь в это ты. Почему? 
   — Он играл глупо. Он собирался позволить поймать нас. Я хотел победить в игре. 
   — Предал ты члена Корпуса. Не можешь победить ты — не такой ценой. 
   — Мы притворялись Беглецами. Беглецы предают друг друга. 
   Они подкрались ближе, и один указал на него рукой без перчатки. 
   — И это ложь. Другие думали, что оба вы мятежники. Ты — нет. Воображал себя пси–копом ты, преследуемым мятежниками. 
   Но это заходит еще глубже, м–р Бестер. Неважно, кем притворялся любой из вас, вы все — члены Корпуса. Кого бы ты не изображал в конструктивной — или неконструктивной — игры, Бретт — твой брат. У вас общие мать и отец. Тебе понятно? 
   — Дасэр, — ответил Эл, склонив голову. — Корпус — мать. Корпус — отец. 
   — Ты не можешь забывать, что Бретт твой брат, не забывая, что Корпус твоя мать и твой отец. Тебе понятно? 
   — Дасэр. 
   — Ты не забудешь. 
   Это был не вопрос, но обещание. Трое выступили вперед и вновь возложили на него руки, один стоя за спиной и двое по сторонам. 
   Мгновение не происходило ничего, а затем внезапно мир озарился. 
   Ступени, где прятался Бретт, вдруг ожили, каждая частичка камня приобрела вселенское значение. Здания, лужайка, деревья — все вспыхнуло в его сознании с ужасающей, сверхреалистической ясностью. Стыд превратился в свет, страх обрамлял образ, пропитывал его. 
   Смехуны опустили руки. Они надели перчатки и проводили его обратно в класс. 
   Путь от двери класса до его места был одним из самых длинных, какие он когда–либо преодолевал. Он чувствовал себя, как труп кошки, который они однажды нашли. Она как–то выпала из одного из зданий. Расплющенная, с кишками наружу, зачаровывающая тем, что так ужасна. 
   Он избегал вопросительных взгладов одноклассников, как будто занялся математикой, держал голову долу, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Это было нелегко; образ того места, где он предал Бретта, отпечатался в его сознании, как след от солнца на сетчатке глаза. Но он провел с этим день и притащил в общежитие, желая не делить комнату с Бреттом. 
   За едой в гостиной все избегали его. Вероятно, боялись, что, если они заговорят с ним, то станут следующими, за кем придут Смехуны. Когда настало время „Джона Следопыта, пси–копа”, у него не было никакого желания смотреть, и он тихо выскользнул вон, ища уединения. 
   Он почти столкнулся с м–с Честейн. Высокая худощавая брюнетка была одета в темно–коричневую юбку и бирюзовую блузку. Она посмотрела вниз на него поверх кончика своего довольно острого носа. Ему нравилась м–с Честейн — может, не так сильно, как м–р Кинг, который был его наставником в 3–5 лет, но так могло быть потому, что ему недоставало м–ра Кинга. 
   — Эл, у тебя был плохой день? Ты всегда смотришь „Джона Следопыта”. 
   Он мрачно кивнул. 
   Она нагнулась и приподняла пальцами его подбородок. 
   — Смехуны приходили за тобой, не так ли? 
   — Да, мэм. 
   — Ты заслуживал это? 
   — Да, мэм. 
   — Ладно, — она, казалось, изучала его какое–то мгновение. — Я как раз шла выпить чаю в кухне. Не затруднит тебя присоединиться ко мне? — ее голос был добрым. 
   — Да, мэм. 
   — Не возражаешь, если я расскажу тебе одну историю, Эл? — м–с Честейн отпила своего лимонного чаю и подвинула к нему тарелку с имбирными печеньями. Он взял одно. 
   — Да, пожалуйста. 
   — Это о моей бабушке. Она была телепатом, как и я. Не такой сильной, как я — она была в лучшем случае П3, хотя ее рейтинг никогда не вычисляли. 
   — Как это? У всех вычисляют, кроме, может, Бег... — он запнулся, внезапно смутившись. 
   Но м–с Честейн ласково улыбнулась. 
   — Нет, Эл, она не была Беглянкой. Видишь ли, она никогда не вступала в Пси–Корпус. Она родилась в 2035 году. Её никогда не регистрировали, потому что она жила в Новой Зеландии, а там это было необязательно — это было до всеобщей переписи. Однако она была хорошая женщина. Она не пыталась использовать свои способности в корыстных целях, но сотрудничала с католической церковью, помогая нуждающимся. 
   Но однажды, когда моей матери было всего 5 лет, несколько нормалов пришли к церкви и подожгли ее. И они забрали всех священнослужителей–телепатов, забрали мою бабушку, и они привязали им всем тяжелый груз на шею и бросили их в океан. Моя мать была там, но она спряталась, и из укрытия чувствовала, как моя бабушка тонула. 
   — Она сохранила то чувство в своем сердце, и когда я стала достаточно взрослой, передала его мне. Это было ужасно, Альфред, но я знаю, почему она сделала это. Она так поступила, чтобы всегда напоминать мне, что мы не похожи на обычных людей. Даже если мы пытаемся притвориться таковыми, нормалы напомнят нам, — она улыбнулась, а затем порывисто положила свою руку на его руку и начала передавать: 
   Мы особенные, Эл, все мы. Нормалы знают это, и они ненавидят нас за это. И их настолько больше, чем нас, настолько больше. Если мы не станем держаться друг друга, все мы — если мы не будем сильнее, хитрее и лучше, чем они — они снова сделают то, что они сделали с моей бабушкой. 
   Так что если тебе покажется, что с тобой обошлись сурово, вспомни об этом. Это чтобы сделать тебя сильнее и лучше, подготовить тебя к трудностям, которые придут позднее. Потому что, даже хотя многие нормалы ненавидят нас, все же наша работа в том, чтобы защищать и их. От них самих, от врагов–инопланетян. И ты, Эл — ты действительно силен — твой уровень П12, и если ты будешь хорошо учиться, то можешь стать достойным этого потенциала. У тебя будет больше ответственности, чем у большинства. Однажды ты оглянешься назад и поймешь все, что произошло с тобой. Ты увидишь, что это было ради большей пользы. Понимаешь? 
   Он сумел слегка улыбнуться. — Да. 
   Хорошо. Как насчет еще одного печенья? 
   Этой ночью в кошмарах Эл снова видел ступени и себя, предающего Бретта. Но когда он проснулся с колотящимся сердцем, то вспомнил слова м–с Честейн. Я должен быть лучше, чем я есть, — подумал он про себя. — Я должен быть лучшим, и я должен сделать это правильно. 
   Но он провел тяжелые минуты, стараясь снова заснуть. Немного погодя он встал и подошел к окну. 
   Их комната была на третьем этаже, возвышавшемся над большей частью городских огней Женевы, из нее открывался хороший вид на звезды. Он стал вглядываться в те, которые знал, пытаясь припомнить, что слышал о тех из них, где обитали люди, и боковым зрением — где звезды были странно ярче — он видел, как он думал, лица. 
   Когда он фокусировался на них, они всегда пропадали, так что он никогда не мог посмотреть на них прямо. Он знал женщину с темно–рыжими волосами и темноволосого мужчину. Они были лицами Корпуса, матери и отца. Иногда, когда он был один, он обращался к ним, задавал им вопросы, но они никогда не отвечали. Он иногда слышал их голоса во сне, но когда просыпался, никогда не был уверен в том, что они говорили. Только в том, что они любили его. 
   Но, конечно, они любили. Они — Корпус. 
   Иногда ему хотелось узнать, что он увидит, если Смехун снимет свою маску. Увидит ли он их лица? Где же им быть, если не под личиной Смехунов? 
   А может — в больших зданиях. Может, директор была его мама. 
   Легкий шорох позади него прервал его мысли. 
   — Ты в порядке, Альфи? 
   Это был Бретт. 
   — Угу. 
   — Альфи... слушай, прости меня. Я не знал, что это будет так плохо. Ты так выглядел, когда они притащили тебя обратно... честное слово, я сожалею. 
   — Нет, — отозвался Эл. — Нет, ты сделал правильно. Я не должен был так поступать с тобой. 
   Последовала неловкая пауза. 
   — Я просто хотел, чтобы ты знал, — закончил Бретт. Затем он вздохнул. — А вообще, приближается День Рождения. Как думаешь, что ты получишь в этом году? 
   — Не знаю. Я на самом деле ничего не хочу. 
   — А я — знаю. Надеюсь, я получу PPG Джона Следопыта. Вот было бы здорово, а? 
   — Ага, — он попытался улыбнуться. — Нам лучше бы поспать. „Сонных в Корпус не берут”. 
   — Ага. Спокойной ночи, Альфи. 
   К тому времени, как День Рождения пришел, Эл заволновался, хотя не по той же причине, что Бретт. Разумеется, это был День Рождения — день, когда в звене появлялись новенькие. У Эла были на этот счет смешанные чувства — все было проще, когда звено было меньше — но всегда была надежда, что появится кто–то действительно подходящий. Может, девочка, которой он понравится. 
   Он знал, что на самом деле не должен увлекаться девочками, но ничего не мог с этим поделать. Проблема была добиться ответной симпатии. И скрыть факт, что увлекаешься ими, от других... 
   Ему еще нравилась Милла, но он как–то махнул на нее рукой. 
   Так или иначе, День Рождения всегда бывал веселым, и в День Рождения не было никакой учебы в школе. 
   День рождения начинался в семь, но все вскочили задолго до этого, напряженно ожидая открытия дверей общей комнаты. Когда они, наконец, широко распахнулись, раздались возгласы и аплодисменты украшениям в комнате, особенно пинаты. [Мексиканское новогоднее украшение, подвешенный на веревке глиняный кувшин, расписанный изображениями животных и сказочных фигур. В этот кувшин кладут разнообразные сладости и подарки. Считается, что самым счастливым в новом году будет тот, кто с завязанными глазами разобьет пинату палкой. — Прим. ред.] Элу удалось разбить один из них — это было легко, даже с завязанными глазами, потому что каждый мысленно подсказывал тебе, где они. После этого дети из другого звена — старшего, из здания „11–13” — пришли и показали им инсценировку. Это была всем известная, хрестоматийная для их мира сказка, но было интересно посмотреть ее еще и в лицах. 
   Было всего четверо новичков, девочка и трое мальчиков. Девочка была красивая, темноволосая с зелеными глазами. Но когда началась пьеса, с ней уже разговаривал Бретт. 
   — Они ничего не говорят, — заметила она. 
   — Они и не будут, — сказал Бретт. — Ты должна п–слушать. 
   Она закрыла глаза. 
   — Я почти слышу... 
   — П–слышу, — поправил Бретт. 
   — Я встретила другого читающего мысли всего несколько дней назад, — сказала она тихо, извиняющимся тоном. 
   — Это ничего. Однако мы называет себя „тэпами”. Возьми за руки меня и Альфи. Мы тебе поможем. Альфи? 
   Она посмотрела на него своими глазами с пушистыми ресницами, и когда он взял ее руку, его лицо — странное дело — загорелось. 
   Эл сосредоточился на представлении. Сказка была из Центрально–Африканского Блока, он вспомнил, из племени Вайо или что–то в этом роде. Тут были два главных героя, Хорнбилл [птица–носорог — Прим. ред.] и Старейшина, а на втором плане трое селян — хотя селян также должны были играть и зрители. 
   Хорнбилл развалился на полу. Актеры надели что–то вроде костюмов, вместо того чтобы „внушать” свою внешность. Хорнбилл был птицей с очень маленьким клювом. 
   Хорнбилл: Неохота мне идти нынче на похороны. Это такая канитель, с процессией и прочим. Я уж лучше полежу в гамаке и вздремну. 
   Селяне: ЛЕНИВЫЙ ХОРНБИЛЛ! ЕМУ НАПЛЕВАТЬ НА СОГРАЖДАН! 
                ОН не делает ничего для нас,
        БЕСПОКОИТСЯ          из того,   ЕГО
         ТОЛЬКО              что он     НАРОДА!
       О СЕБЕ, ЭГОИСТ!       должен
   Старейшина: Стыдись! 
   Хорнбилл: Нет–нет, ступай прочь! 
   Селяне: МЫ ТВОИ БРАТЬЯ И СЕСТРЫ! ДЕЛАЙ КАК МЫ! 
мать и отца — слушайся
родных и близких — уважай
   (Изображение листаемого календаря, в знак проходящих дней) 
   Хорнбилл: Ах, нет, мой родной сын умер! Наверное, люди из селения придут помочь мне похоронить его! 
          П
          О      Т
          Д      Е
       ПОДЕЛОМ ТЕБЕ
          Л      Е
          О
          М
   Старейшина: Ты никогда не помогал на похоронах. Теперь никто не поможет тебе! 
   Хорнбилл: Но я даже не знаю, где кладбище! 
   Селяне: ПОТОМУ ЧТО ДО СИХ ПОР ТЕБЕ БЫЛО НАПЛЕВАТЬ! 
   Старейшина: Ищи его сам, ленивый Хорнбилл! 
   (Актер изображает Хорнбилла, волочащего на спине гроб своего сына, тяжелую ношу, в поисках кладбища. Календарь мелькает в знак того, что минуют дни, месяцы, годы. Гниющая гадость, вытекающая из гроба, постепенно превращается в громоздкий клюв Хорнбилла) 
   Хорнбилл: Где же кладбище? Где же кладбище? 
   Но слова были криком, звуком голоса Хорнбилла, вовеки напоминающим, как он заплатил за свое прегрешение. Грех противопоставления себя согражданам, грех эгоизма. 
   Пьеса окончилась, и они захлопали. Старшие ребята поклонились. 
   В этот момент в открытые двери прошли четверо Смехунов. 
   На мгновение Эл почувствовал, как в животе у него похолодело, но тут он увидел, что на этот раз фигуры в мантиях смеялись широченными счастливыми улыбками, и каждый тащил большой мешок. Настало время подарков! 
   Бретт получил свой PPG — ненастоящий, конечно, но выглядел он по–настоящему и пищал, нагреваясь. Элу подарили книгу о Джоне Картере, основателе марсианской колонии, и все они получили пластиковые значки Пси–Корпуса. После этого были торты и пирожные, и „прицепи–хвост–ослу”, где ползвена пытались помочь игроку с завязанными глазами, а другая половина пыталась помешать ему. 
   На десерт они получили пикник на лужайке и наблюдали за восходящими на вечернее небо звездами, пока м–с Честейн играла на арфе и пела из песенника звена. 
   Эл был доволен собой. Казалось, все идет хорошо. Смехуны принесли ему подарок, так что его проступок, должно быть, прощен. Он не собирался оставать, как Хорнбилл, навеки проклятым. 
   Может, пора снова попытаться влезть на дерево. Он пошел к нему, напевая „С днем рождения нас”. 
   У подножия дуба он заметил, что за ним кто–то идет. Это была новенькая девочка. 
   — Привет, — сказал он. — Так как тебя зовут? 
   — Привет, — ответила она. — Мое имя Джулия, — она произнесла это как „Ху–ли–а”. 
   — Мое имя Эл. 
   — Я думала — Аль–фи. 
   — Так они меня называют. Мне больше нравится Эл. 
   — Хорошо. Я просто хотела поблагодарить тебя за помощь с пьесой. 
   Он кивнул, не в силах встретиться с взглядом ее зеленых глаз. 
   — Да ладно. 
   И вот она просто стояла тут, улыбаясь, и ему пришлось придумывать, что бы такое сказать. Но он не сумел. Еще минута — и она бы заскучала и ушла. 
   — Гляди! — сказал он и, не дожидаясь реакции, подбежал к дереву и начал карабкаться на него. Он перекрутился вокруг ветки и подолжал лезть. Он чувствовал силу, будто мог сделать что угодно. Выше, и вот он снова под той веткой. 
   На этот раз он не стал смотреть вниз, но вообразил Джулию, наблюдающую, как он взбирается выше и выше. Он утвердился, согнул колени и подпрыгнул как можно выше. Его руки сошлись... 
   И обхватили ветку. Кряхтя и усмехаясь, он подтянулся на ветку в искушении окликнуть других, чтобы они увидали, что он сделал это. Он глянул вниз посмотреть, какое это впечатление произвело на Джулию. 
   Ее там не было. Она удалялась рука об руку с Бреттом. 
   Его чувство торжества испарилось, как исчезающее опьянение. 
   Что толку, — подумал он. Вот так. Он махнул рукой на девчонок. Что они понимали? Он тут для нее на дерево лез, рисковал своей жизнью... 
   И тут он осознал, как все было далеко–предалеко внизу. 
   День Рождения ему опротивел. 
   Он проснулся от того, что его рот закрывала рука, и Смехун смотрел на него сверху. Он попытался закричать, но рука и свирепая телепатическая команда остановили его. Он с трудом дышал, в нос бил резкий запах перчатки. 
   Смехун был безлик, без выражения — не улыбался, не хмурился. Когда дыхание успокоилось, его призвали к молчанию, сняли руку с плеча и подали одежду. 
   Следуй за мной, — скомандовал Смехун. 
   Они двигались по пустым улицам Тэптауна как привидения, минуя знакомые места, ставшие чужими в этот час. 
   Тэптаун был так себе, маленький город. В нем был Центр с магазинами и тому подобным — и несколько секторов, каждый с их собственными, маленькими центрами. Эл по–настоящему знал только Сектор Альфа. Когда он был малышом, он, конечно, жил в яслях, в больничном секторе, но этого он не помнил. Он рано проявил пси–способности — этого он опять же не помнил — так что он никогда не жил в „Подвале”, а попал прямо в дом первого звена. Хотя он дважды переселялся из дома в дом, становясь старше, все они были в секторе Альфа. 
   Сейчас он и Смехун прошли из этого знакомого квартала в сектор Начальной Академии. За ней — дальше вправо — была Высшая Академия; Элу никогда не хватало храбрости зайти так далеко, но он путешествовал по территории Начальной, наблюдая за старшими ребятами, пытаясь понять их. Он еще не совсем уяснил, как это устроено, однако он слышал, что здесь звенья разбиваются, и детей перераспределяют по классам. Это звучало не слишком весело, но в Начальную Академию принимали лет с двенадцати, так что об этом ему было рано беспокоиться. 
   Когда они прошли террирорию академии, он очутился в местах, ему действительно неизвестных.. Тут проходило что–то вроде невидимой линии, ограды, о которой ребята знали, что никогда не должны пересекать ее, и по большей части они этого не делали. Тут жили семейные пары, и взрослые, управляющие Тэптауном — некоторые из них нормалы. И здесь были здания мэрии, догадывался он. 
   Смехун вел его по не–детской стороне. Эл беспокоился, что это может быть обман — что маска Смехуна нахмурится, и его вдруг накажут за пересечение невидимой границы. 
   Но сквозь страх он начал ощущать новое чувство. Может быть, я иду повидать мать и отца, — подумал он, — лица из моих снов. 
   Смехун привел его в просторное здание, через извилистые коридоры тусклого перламутра, в просторный офис примерно такого же оттенка — или, вероятно, такого же, будь включены лампы. Сегодня они горели очень слабо. Смехун провел его через дверь и вышел, затворив ее за собой. Эл остался растерянно стоять в почти полной темноте. 
   — Подойдите, Альфред Бестер. 
   Кто–то был там, за большим столом. Он заметил, когда привыкли глаза, что в комнате множество полок, сплошь заполненных бумажными книгами — ни на что другое места не осталось. Нет даже картин, как в кабинете у м–с Честейн, ничего такого. Книги, стены, стол. 
   И за столом сидел самый старый человек, какого когда–либо видел Эл. 
   Его волосы были острижены так коротко, что Эл понял, что он не лысый, только потому, что они были белее молока, тогда как остальная часть его головы была как коричневый бумажный пакет, котороый смяли, разгладили, снова смяли, опять разгладили, затем туго натянули на череп. Эл поймал себя на желании прикоснуться к этому лицу, узнать, какое оно на ощупь. Жесткое оно, как кожа — или мягкое, как папиросная бумага? 
   — Знаете ли вы, кто я, м–р Бестер? 
   — Нет, сэр. 
   — Мое имя Кевин Васит. Я директор Пси–Корпуса. 
   Директор. 
   — Рад познакомиться, сэр. Корпус — мать. Корпус — отец. 
   — Разумеется. И, похоже, что матери и отцу пришлось наказать вас, несколько дней назад. 
   — Да–сэр, — смутный страх в его груди усилился. 
   — Подойдите ближе. 
   Эл подошел еще ближе, и внезапно он увидел глаза директора, холодные геммы, лишенные цвета. Как... он не знал, как что. 
   И он ощутил, как тень прошла сквозь его сознание. Это было не как сканирование, даже не как свет. Он даже не был уверен в реальности этого. 
   Но директор улыбнулся. 
   — Ты что–то почувствовал? 
   — Да–сэр. 
   — Интересно. Большинство — не чувствуют. 
   Эл ждал, что директор объяснит, что это такое, чего не замечает большинство людей, но вместо этого старик сцепил руки и подался вперед. 
   — Послушай меня, Альфред, — сказал он низким и скрипучим, но все еще совершенно отчетливым голосом. — Кем ты хочешь быть? 
   Это просто. 
   — Я хочу быть пси–копом, сэр. 
   — Почему? 
   Это было потруднее, и Эл задумался на какое–то время. Он слышал, что директором Пси–Корпуса непременно должен быть нормал, назначаемый Сенатом Земного Содружества. Так что он мог бы отделаться ложью... 
   Нет. Он уже опозорил Корпус однажды, снова он этого не сделает. 
   — Я знаю, что должен хотеть быть пси–копом, чтобы служить и защищать, и все такое. И я хочу делать все это, действительно хочу, но... 
   — Это не настоящая причина. 
   — Нет, сэр. Это потому, что, чтоб быть пси–копом, надо быть лучшим. Самым лучшим. 
   — А ты хочешь, чтобы люди знали, что ты лучший. 
   — Да, сэр. 
   — Тебе известно, что это неправильный ответ, не так ли, Альфред? 
   — Да–сэр. 
   Старик задумчиво кивнул. 
   — У всех разные способности, знаешь ли. Никто не лучше, чем кто–либо другой. Хороший коммерческий телепат, хороший военный телепат — пока наилучшим образом применяешь свои способности, все это равноценно. 
   Эл и думать не смел отвечать, так что не сказал ничего. 
   — Ты в это не веришь, так? — спросил директор. 
   — Я... нет, сэр. 
   — Хорошо. 
   Натянутое молчание было таким долгим и хрупким, что Эл испугался, не сломалось ли что–то. Затем старик вздохнул. 
   — Не рассказывай никому, что приходил повидать меня, Альфред. Теперь ты можешь возвращаться в свою спальню. 
   Он сделал знак, и дверь снова отворилась. Там ждал Смехун. 
   — Сэр? — обратился Эл, когда личность в маске вошла, чтобы увести его. 
   — Да? 
   — Я стану пси–копом? 
   — Посмотрим, м–р Бестер. Но... — он помедлил. — Не думай, что став лучшим, ты станешь счастливым. Выдающиеся качества, которые позволяют одно, мешают другому. 
   — Не понимаю, сэр. 
   — Знаю. Ты слишком молод. А когда поймешь, будешь слишком стар, — его лицо странно сморщилось. — Было приятно познакомиться с тобой, Альфред. Я думаю — да, в каком–то смысле, думаю, твои родители могли бы гордиться тобой. 
   — Мои родители, сэр? Вы имеете в виду Корпус? 
   Старческое лицо снова разгладилось. 
   — Я имею в виду твоих родителей, мать и отца. 
   — Мои мать и отец — Корпус, сэр. 
   — Совершенно верно, — он вздохнул. — И я знал их, их всех. 
   — Сэр? 
   — Не берите в голову, м–р Бестер. Я старый человек, и мои мысли блуждают. На самом деле, я не рассчитываю, что мы встретимся вновь — я скоро уйду, и кто–то другой займет место директора. Корпус — твои мать и отец, как ты сказал. И Корпус гордится тобой. Вот и все, что я имел в виду. 
   Но это было не так, и Эл знал это. Всего на секунду он подумал, что разглядел лицо какой–то женщины — той женщины... 
   Но он отбросил эту мысль. Если кто–нибудь заподозрит, что он читал в разуме директора, даже случайно, нечего и говорить, что с ним произойдет. 
   — Еще кое–что, Альфред. 
   У Эла сжалось горло. Он попался? 
   — Сэр? 
   — Многое может... измениться... после моего ухода. Помни, кто ты есть. Помни, как тебя воспитали. Это важно. Корпус важен. Он куда важнее, чем кто–либо может вообразить. Ты можешь это запомнить? 
   — Конечно, сэр. 
   — Тогда запомни и вот что. Следи за Тенями. Следи и остерегайся, — когда директор произнес „Тенями”, что–то, казалось, оформилось в мозгу Эла, образ, вроде паука. Затем оно погрузилось куда–то и ушло. 
   — Спокойной ночи, Альфред. И прощай. 
Глава 3
   — Эй, Альфи, — позвал Бретт с другого конца общей комнаты. — А как ты думаешь, что такое Смехуны на самом деле? 
   Эл поднял глаза от своей книги на маленькую группу ребят вокруг стола. Он пытался настроиться на их разговор. 
   — Что? Откуда мне знать? 
   Бретт пожал плечами, а Джулия хихикнула. 
   — Что смешного? 
   Казалось, Джулия успокоилась, но за нее ответила Милла: 
   — Потому что ты вроде Смехуна, Альфи. Никто никогда не может сказать, чего от тебя ожидать. 
   Эл вздохнул и положил книгу. Он решил игнорировать замечание. 
   — Прежде всего, они называются наставники, а не Смехуны... 
   — Какое озарение! — фыркнул Бретт, — мы все знаем, как они называются. Не в этом вопрос. 
   — Ну, не наше дело гадать, кто они такие, — сказал Эл. — Они — Корпус, и они здесь чтобы помогать нам. Только это и важно. 
   — Видите, о чем я? — сказала Милла. 
   — Ладно. Вы сами–то что о них думаете? — ответил Эл, выпрямляясь. И в двенадцать лет он был по–прежнему самым низкорослым мальчиком в комнате и меньше, чем большинство девочек, но он знал, что некоторые тем не менее его побаиваются. Некоторым из них он дал для этого основания. 
   — Роботы, — высказалась Джулия. 
   — Человекоподобные роботы запрещены. Корпус не завел бы роботов. 
   — Это я и говорю, — согласился Бретт. — Кроме того, кто слышал когда–нибудь о роботе–телепате? Так что они такое? 
   Эл обдумал все сказанное ими, затем понизил голос: 
   — Я думаю, они преступники с прочищенными мозгами. 
   — Да ну? 
   — Беглецы, которых не смогли перевоспитать. Ученики, которые задавали слишком много лишних вопросов. Им промыли мозги и запрограммировали делать то, что они делают. 
   Джулия вздрогнула. 
   — Ты правда так думаешь? 
   — Что я думаю, так это то, что нам не следует это обсуждать, — ответил Эл. — Это не наше дело. Если бы Корпус хотел объяснить нам, что они такое, нам бы сказали. 
   — Может, мы должны догадаться, что они такое. Может, это такой тест — ты никогда об этом не задумывался? 
   Позднее им предстояли экзамены, при поступлении в Начальную Академию. 
   — Думаю, я узнаю тест, когда увижу. В отличие от некоторых. 
   Джулия и Азмун побледнели. Они поняли, о ком он говорит. 
   — Это было некрасиво, Альфи, — сказал Бретт. — Тебе не следует так шутить. 
   Как и вы были ко мне добры, — подумал Эл. — Как и вас волновало, что я чувствую. 
   Но он заблокировал это и запер. Он не доставит им удовольствия узнать, что они могут причинить ему боль. К тому же, они были просто завистниками. Даже Бретт не мог превзойти его — кроме некоторых нормальных предметов, типа бега, только и всего. 
   Он лишь пожал плечами, зная, что это взбесит их больше, чем словесный ответ. 
   Итоговые экзамены начинались завтра. Те, кто их выдержит, перейдут в Начальную Академию. Он будет одним из таких и, наконец, окажется там, где и должен быть. В Начальной Академии его оценят. Он не позволит Бретту и остальным отвлекать его от этой цели. От того, чтобы избавиться от них, наконец. 
   — Даю вам несколько минут на подготовку, Альфред, Саймон, — сказал учитель Робертс с рассеянным видом. Он сделал несколько пометок в своем блокноте. 
   Эл открыл свой конверт и взглянул на фотографию внутри. Она изображала кирпично–красный автомобиль Cortez Jump Point. Он закрыл глаза, задержал образ настолько, чтобы убедиться, что запомнил его, затем запечатал конверт и положил на стол перед собой. В десяти метрах от него, на другом краю комнаты, то же самое проделал Саймон. Эл с минуту оценивал Саймона. Он был того же возраста, двенадцать лет, но из другого звена. Лисья мордашка, рыжие волосы к тому же. 
   Эл снова закрыл глаза и глубоко и медленно вздохнул, отстранясь от остального мира. Первым делом ушел телепатический прозрачный шум, тот род звука отдаленного океана, что порождался миллионами сознаний в области Большой Женевы. На него накладывались сотни мыслей достаточно близких, чтобы быть наполовину вразумительными — тут слово, там несколько штрихов пейзажа, следы настроений, будто ароматы, некоторые резкие, некоторые мягкие. 
   Прочь. Оставить только ближайшие мысли, осаждающие его мозг почти с той же легкостью, что его собственные. Он вспомнил, как удивлялся ребенком: „Действительно ли я думаю это или кто–то еще?”. 
   Это было самое опасное заблуждение, с которым мог встретиться телепат. 
   Глубокий медленный вдох, глубокий медленный выдох. Голоса отступили, как звезды перед рассветом, пока не остался только один — Саймона. Конечно, нельзя было на самом деле увидеть сознание, но Элу сознание Саймона представлялось в настоящий момент как твердая черная сфера, заключенная в большие, серебристые полупрозрачные шары, помещенные один внутри другого. 
   Эл по–настоящему никогда не воображал, что это требует какого–либо объяснения, но учитель Робертс рассказывал об этом достаточно часто. Он любил объяснять вещи, которые, казалось, не нуждались в объяснении. 
   „В основе своей мы просто много о себе вообразившие обезьяны, — говорил он им на первом занятии. — Наши предки эволюционировали не как волки, или лошади, или киты, чьи пальцы, в результате адаптации, становились когтями, копытами, или плавниками. Нет, эволюция оставила нам те же хилые пять пальцев, какие были у наших предков — рептилий. Обычные, не адаптированные. Все приматы следовали этому образцу — никогда не поддаваясь специализации, всегда пытаясь остаться „мастерами на все руки”. 
   Единственное реальное изменение по сравнению с рукой ящерицы у обезьяны было противопоставление, способность хватать — и в этом мы нуждались, носясь по верхушкам деревьев. Другая вещь, в которой мы нуждались, были глаза спереди головы, бифокальные, чтобы мы могли триангулировать [триангуляция — геодезический термин, один из методов определения положения геодезических пунктов, служащих исходными при топографической съемке и др. геодез. работах — Прим. пер.], видеть глубину — быть способными вовремя схватить следующую ветку, прыгнув на нее. 
   Но это, в конечном счете, обернулось большей переменой. Наши бифокальные глаза нуждались для работы во все новом оборудовании. Как результат, мозг приматов стал больше. Зрение улучшилось, координация рук и глаз улучшилась, другие сенсоры пострадали, но что с того? Потому как этот большой мозг принес неожиданные выгоды. 
   В течение 60 миллионов лет или около того мозг приматов строился вокруг зрения — зрения и манипуляций наших обыкновенных ящеричьих рук. Как следствие, мы научились выражать себя сперва рисунками. Слова пришли позднее. 
   Телепатия — новейший шаг эволюции, а эволюция всегда работает с тем, что есть в наличии. Птицы не просто отрастили крылья — их передние конечности модифицировались. Точно так же мы занимаемся телепатией с помощью тех же старых обезьяньих мозгов, и первичная модальность еще видима. Так, мы „видим” невидимое, изображаем неизобразимое. 
   Подумайте о снах. Сны порождены случайными волнами нейроэлектричества. Эти разряды проходят через мозг и вызывают образы; ваш мозг тогда пытается организовать эти образы, осмыслить их, создать или выстроить еще образы, чтобы заполнить пробелы. Когда мы просыпаемся, то пытаемся приписать им прямой, логический смысл. Мы не „видим” случайных электрических волн, проходящих в нашем мозгу — мы видим себя сидящими в классе в нижнем белье или убегающими в замедленном темпе от рассерженных Смехунов. 
   Когда нелегалы пытаются поджарить ваш мозг ментальным взрывом, вы не „увидите” исходной убийственной силы или структуру электрохимических реакций, запускаемых в вашей нервной сети. Вы увидите меч, разрубающий вам голову надвое, машину, наезжающую на вас, падающее небо. Это в порядке вещей, ибо так мы устроены, мы — усовершенствованные обезьянки. 
   Хитрость в том, чтобы не обмануться, и это важно. Мы относимся к вещам, которых не понимаем, так же, как к вещам, нам понятным — по аналогии. Если вы никогда не видели змею, но знаете о червях, вы увидите змею и подумаете: „Ага! Это вроде большого червяка”. Но если вы сделаете ошибку, думая, что кобра — это и есть земляной червяк, вы допустите очень глупую — и смертельную — оплошность. Если вы действительно думаете, что ментальный взрыв и есть меч — что ж, я могу дать вам посмотреть на тех, кто так сильно ошибся. Вы сможете покормить их с ложечки и сменить им простыни.” 
   Он попытался иметь это в виду, фокусируясь на сфере, обозначавшей психику Саймона. Как он и опасался, прозрачные оболочки начали темнеть. 
   Он был уверен, что его собственные блоки на месте. Они были верные друзья. Все–таки в этом тесте разрешались только общеупотребительные блоки. 
   — Приступайте, — сказал учитель Робертс. 
   Саймон пошел на него штормовым фронтом, ревущей, трещащей массой. Позабавленный непродуманностью этого натиска, Эл встретил его с той же силой, и они столкнулись как ураганы–близнецы. Зазубренные сине–белые языки сконденсировались в виде сверкающих шаров, то молниеносных, вертящихся и брызжущих, то извергавших вихри пурпурного огня. Саймон не смог бы провести его таким способом и наверное знал это. Что же он затевал? 
   Ужасный страх овладел им. Затем ощущение провала. Тест уже завершен. Каким–то образом Саймон уже отыскал скрываемое им изображение и готов рассказать учителю Робертсу, что это было. 
   Нет. Саймон был ловкач. Лобовая атака была ложным выпадом; настоящая атака — этот ужасный упадок духа, прокравшийся медленной, горячей рекой в его лимбическую систему. Эмоция настолько основополагающая и бесцветная, что он не сообразил, что она не его собственная. 
   Но чтобы изобразить отчаяние так хорошо, Саймон должен сам чувствовать что–то подобное. 
   Эл протянул свои ощущения, усилил их и начал с самого начала, с текучей стрелы, которая быстро пронзила наружную оболочку сознания Саймона. Она остановилась вблизи внутренней сферы, но как оседающий нефтяной фонтан, начала там складываться, затоплять и разъедать наружные блоки Саймона унынием. Поскольку его собственное ложное ощущение провала угасло, Эл уловил волну паники у Саймона. 
   На мгновение он забеспокоился, что это может быть новая уловка — попытка преувеличить его успех — но глубинный инстинкт сказал ему, что это реально. Ядовитость атаки Саймона разъела его же собственную защиту. 
   Психический грозовой фронт отбурлил у Саймона, но не у Эла, и внезапно лишившись отпора, он обрушился на разрушенные блоки. Одна, две, три оболочки треснули и исчезли, и Эл жадно ухватился за просочившийся образ, яркий и переливчатый, как бензин в освещенной солнцем луже. Саймон попробовал в последний раз отвлечь его, провоцируя непроизвольную моторную реакцию — отчаянный шаг, ведь разгадав, его было легко отклонить. Это была неуклюжая атака, и Эл просто отразил ее, не вникая, что это было. 
   Последний из блоков Саймона рухнул, и его секрет предстал разоблаченный: изображение рыцаря в доспехах. 
   Смехота. Эл открыл глаза. 
   — Это было изображение рыцаря, — сказал он живо, — четырнадцатый век, я полагаю. 
   Глаза Саймона были расширены и выражали изумление. Он в отключке глядел на свои колени, и Эл, уловив аммиачный дух, вдруг догадался, что за реакцию пытался спровоцировать Саймон. 
   И сумел–таки. 
   — Очень хорошо, Альфред, — сказал учитель Робертс. — И хорошая попытка, Саймон. 
   — Могу я быть свободен, сэр? — выдавил из себя Саймон. 
   — Да, вероятно, так будет лучше. 
   Когда Саймон ушел, губы учителя Робертса искривились в легкой усмешке. 
   — Это было отлично проделано, — сказал он. — А теперь... я не видел, что было в твоем конверте. Я все еще не знаю, каково было твое изображение. 
   — Да, сэр. 
   — Я иду за ним, вот. 
   Эл не успел и глазом моргнуть, а лезвие расплавленной боли вонзилось ему в основание шеи. Он уже расслабил свою боевую защиту, конечно, и оно сокрушило обычные барьеры, будто их и не было. Он отчаянно пытался отвратить боль, но Шалтая–Болтая учителя Робертса обратно было не собрать. 
   Тогда он просто скрипнул зубами и стерпел. Это была только боль, и на самом деле ничего с его телом не случилось. Ничего реального, хотя он чувствовал руки в тисках, сведенные судорогой от их силы. 
   Сознание учителя Робертса было совсем не похоже на сознание Саймона. Оно было полупауком, полуосьминогом, извивающим сотни щупалец–ног из черной крученой проволоки. Одно из них уже обернулось вокруг его шеи, врезаясь в нее, а остальные опутывали его. 
   Видение и манипуляция. Две основополагающие силы телепатии. Он оттолкнул свой страх и нерешительность, сжимая воображаемыми руками пучки скальпелей, спутывая их между собой. Многие исчезали, когда он это делал, но недостаточно быстро. Появились новые, расщепляясь как корни, погружающиеся в рыхлую почву, оканчиваясь пульсирующими зелеными скорпионьими жалами. Он не смог бы остановить их все, и он знал это. Еще больше обвились вокруг него, и боль проходила раскаленной нитью по его нервам. 
   Не поддаваться обману. Он позволил учителю Робертсу контролировать образ. Сознание инструктора было не более монстром, чем сознание Саймона — сферической крепостью, но Эл позволил убедить себя, будто это так, пытался сражаться с метафорой в ее собственных понятиях — обращаясь с щупальцами, как если бы они были настоящими. 
   Он развернул перспективу, развернул снова, и лучистый монстр съежился, превратившись в рыцаря с фотографии Саймона, за исключением того, что он имел четыре руки вместо двух, каждая вооружена здоровенным мечом. Это было восприятие, с которым он мог иметь дело с большей легкостью; один из мечей врубился в его шею, но он ускользнул от него, превратил каждый свой палец в рапиру и сделал ими выпад. 
   Рыцарь упал под бешеным натиском, иглоподобные пальцы Эла высекли искры из его доспехов, затем он ринулся обратно даже сильнее, чем раньше. Три лезвия выросли более длинными и тяжелыми, когда четвертое пропало. Они обрушились на его рапиры, сокрушили их, и Эл был вынужден заменить их щитами, просто чтобы отразить беспощадный натиск. 
   Он еще задумывал новую атаку, когда вдруг заметил, что четвертый „меч” не совсем исчез, а просто трансформировался в пистолет. Он подмигнул красным глазом, когда Эл бросил все, что имел — всё — на последнюю, безнадежную оборону. Что–то в его черепе будто взорвалось, и наступила тишина. 
   Он моргнул, открывая глаза. Кто–то похлопывал его по щеке. Скрежет в его голове был его собственным дыханием, а на губах был соленый привкус. Ярко–медный запах крови забивал ему нос. 
   — Прости за это, Альфред, — это был учитель Робертс, с участливым выражением на лице. — Я позволили тебе удариться слишком сильно. 
   Эл неуверенно сглотнул. Он заметил, что он лежит на кушетке, что недалеко суетится медсестра. 
   — Где я? Это было... — слова не давались ему. 
   — Это больница. Ты в порядке, они просто хотят тебя недолго понаблюдать. Ты был без сознания около двух часов, — он помедлил, затем взял Эла за руку. — Я хочу, чтобы ты понял, что я не пытался причинить тебе вред, Эл. Но в твоем поединке с Саймоном я заметил определенное самодовольство. Ты молодец для своих лет, это факт, как демонстрирует этот случай — но есть и мозгорезы, которые могут сделать то, по сравнению с чем произошедшее с тобой покажется щелчком по носу. Было бы плохой услугой с моей стороны не помочь тебе понять это теперь, до того как заносчивость войдет у тебя в привычку. 
   — Думаю, мне понятно, сэр. 
   — Думаю, нет. Но это начало, — он сделал паузу. — Ты ухватил часть моих уроков, Эл. Ты пытался контролировать образ, метафорическую конструкцию, с которой я нападал на тебя, и проделал хорошую работу. Это одна попытка, но она по–своему опасна. Это разновидность шаманской игры... 
   — Сэр? 
   — Шаманы. Врачи и маги племен. Как правило, им доводилось входить в транс и вести битвы образов, трансформируясь вслед за противниками. Был ли один волком, другой становился львом. Тогда первый превращался в медведя, его оппонент в... тиранозавра или что–то в этом роде. Часто это было даже более искусно; один становился огнем, другой превращался в дождь, залитый огонь подымался туманом — и так далее. 
   Побеждает тот, чьи формы действуют более ловко и убедительно, чем у противника. Это срабатывает только потому, что оба сражающихся позволяют своим сознаниям признавать правила, быть ограниченными тем, что они знают в нормальном мире. И вот теперь я хочу подвести итог. Ты когда–нибудь играл в „камень–ножницы–бумага”? 
   — Да, сэр, — Эл был озадачен внезапной сменой темы. 
   — Сыграем. На счет „три”. 
   Они потрясли сжатыми кулаками три раза. Эл оставил свой сжатым — камень. Учитель Робертс выставил два пальца — ножницы. 
   — Ну? — сказал учитель. 
   — Я выиграл. Камень ножницы затупит. 
   Учитель Робертс потянулся, очень быстро, и схватил руку Эла за большой палец и мизинец, вывернув их. Эл ойкнул, невольно, от неожиданности и боли. 
   — Я выиграл, — сказал Робертс. — Я выиграл, потому что я не признаю, что тут были камень и ножницы. Только наши руки. И моя рука больше, крепче, сильнее, более ловкая, чем твоя. Понимаешь? — он отпустил руку Эла так же быстро, как схватил ее. 
   — Да. Я понимаю, — сказал Эл. Ты сжульничал. Ты нарушил правила. 
   Учитель Робертс уловил это, и его глаза блеснули. Именно, Эл. Именно. Ты должен решиться. Окончилась твоя учеба в школе, и ты перейдешь в Начальную Академию, если поступишь. Если тебе неловко нарушать правила, я советую тебе готовить себя к бизнесу. Если же ты хочешь быть Пси–копом... 
   Он оборвал себя и улыбнулся. 
   — Увидимся завтра перед письменной итоговой. Это домашнее задание. Обсудим — ну–ка — я хочу, чтобы ты сравнил шаманские поединки якутов, полет Локи и подвиги удалого Лемминкайнена. И, я попросил бы, будь готов представить их в действии. Ладно? 
   — Да, сэр, — однако он не имел ни малейшего понятия, что такое якуты — или кто были „Локи” или „Лемминкайнен”. Такого рода задания были типичны для учителя Робертса. 
   — Как дела? — спросил Бретт, когда Эл вошел в комнату с кипой книг в руках. 
   — Подыхаю. И он дал мне задание на дом, — Эл на мгновение зажмурился; его пси–соревнование с учителем Робертсом оставило у него такое ощущение, будто он не спал несколько дней. 
   — Хм. Ну, не раздевайся — послезавтра у нас турнир между звеньями. Думаю, у нас хороший шанс. 
   — Уверен в этом. 
   Бретт вернулся к чему–то, чем занимался. Эл открыл книги и попытался разобраться, какую пролистать первой. Бретт просто подлизывался к нему, потому что он не хотел, чтобы звено выиграло. Это был Бретт, всегда думающий о своем лидерстве. 
   Не то чтобы кто–либо когда–либо выбрал его или что–то подобное. Они просто приняли то, что было вовсе неправильно. Бретт не был ни самым ловким, ни телепатически сильнейшим. Чем он заслужил свою популярность? 
   Но как раз так и обстояло дело! Пока, во всяком случае. Когда они поступят в академию, где положение официально определялось заслугами и способностями, он станет самим собой. 
   Ему осталось подождать всего неделю. 
   Он сосредоточил внимание на книге и, к своему удивлению, нашел, что она ему нравится. Он полностью втянулся в причудливую дуэль двух якутских шаманов, когда дверь внезапно распахнулась. 
   Он не слышал или не чувствовал их прихода. Это невозможно. 
   Смехуны. Обозленные Смехуны. 
   Что я натворил в этот раз? Он опасался, что проворонил это. Страх был сильно смешан со злостью, а это он определенно хотел скрыть. 
   Последний год или около того Смехуны становились более и более деспотичными, наказывая и сканируя. Всем было очевидно, как это несправедливо, но, казалось, взрослые не замечали перемены, даже когда все происходило у них на глазах. 
   Он пытался вспомнить, что такого он говорил за целое утро, чего они не имели права спросить у Смехунов, но это было трудно, очень трудно. 
   — Раздевайтесь. Совсем, — скомандовали Смехуны своими ровными, нечеловеческими голосами. 
   Они с Бреттом возмутились. Эл мог обижаться на них, но никогда не вставал вопрос о том, чтобы не повиноваться им. Они были реалией жизни. 
   Дальше — хуже. Смехуны погнали их обоих голышом из их комнаты в общую, а там были остальные из их звена, все голые, как улитки, и девочки, и мальчики. Эл всегда предполагал, что ему понравилось бы посмотреть на некоторых девочек без их платьев — особенно на Миллу, которая в последний год приобрела интригующие формы — но он обнаружил, что, столкнувшись с ними вот так, он ужаснулся. Они не казались милыми, или сексапильными, или какими–то такими — они казались морскими тварями, вырванными из их раковин, брошенными дрожать и умирать на берегу. 
   Другими словами, они выглядели точно так, как он себя чувствовал. Паршиво. 
   Из общей комнаты всех их вытолкнули наружу. Выражения на масках их мучителей на мгновение выказали некоторое удовлетворение. 
Глава 4
   Смехуны вели их, казалось, целые мили по тротуару, окруженных со всех сторон старшими ребятами, студентами академии, взрослыми. Эл чувствовал себя измеренным, взвешенным, оцененным. Хотя глазеющая толпа не издавала ни единого звука, по телепатическим насмешкам и оскорблениям становилось ясно, что они считали его недоделком. 
   Малявка, да? Крысенок. 
   Эй, парень, что это шестилетка делает, прогуливается? 
   Это у тебя руки или соломинки? 
   Теперь–то Смехуны усмехались, и Эл вдруг понял, что их усмешки всегда были ироническими — даже принося подарки и награды, они всегда усмехались над ним, не для него. Смеялись над ним под своими масками. 
   Наконец „прогулка” закончилась, и их привели в затемненную комнату, просторную, немного затхлую. Было не настолько темно, чтобы он не мог разглядеть других, которые, как и он, начали дрожать от холода, пытаясь сбиться в кучу. Но их удерживала нагота и ужас. Большинство плакало. Все уроки заглушил стыд и унижение, у многих началась и телепатическая истерика. 
   Но с ним им такого не сотворить. Не с Альфредом Бестером. Он не знал, что здесь происходит — то ли Смехуны спятили, то ли это был какой–то заговор, как–то устроенный простецами — но когда пси–полиция выяснит это, кто–то заплатит. Они заплатят, а он будет тут и увидит это. 
   Он вдруг дернулся, как рыба, которую, он однажды видел, выловили из Женевского озера. Сканирование прорвало его защиту, как если бы ее не было вовсе. Он восстановил защиту — и позволил ей рухнуть. Никому не позволено бросать вызов Смехунам. 
   Но если Смехуны свихнулись... 
   Так или иначе, было поздно. Они вытаскивали образы из его сознания, разбрасывая их перед другими детьми: он похотливо глазеет на Джулию. Мочит штанишки в 6 лет. Ворует конфеты, когда никто не смотрит. Вещи, которые он держал далеко спрятанными — черные пауки в укромных углах, блестящие надежды, которые он лелеял как сокровища. Все было отнято у него и подброшено в воздух, будто конфетти, накрошенное из его души. 
   А воздух задыхался от таких конфетти. Тут был Бретт, подглядывающий в приоткрытую дверь ванной за мисс Честейн. Тут была Милла, плачущая при виде крови у себя между ног, ничего не соображающая от страха. Азмун, сидящий в классе, внезапно упустивший из–под контроля кишечник, боящийся, что кто–то узнает, неспособный признаться в содеянном, пока запах становился сильнее и сильнее. 
   Это продолжалось и продолжалось, стенания и крики становились хуже и хуже, пока, наконец, что–то не сломалось в Эле. Он встал, и это было, будто его сознание загорелось, будто он испускал из мозга кометы вместо мыслей. 
   ПЕРЕСТАНЬТЕ! ПЕРЕСТАНЬТЕ! ПЕРЕСТАНЬТЕ! ВЫ, СМЕХУНЫ ВОНЮЧИЕ, ПЕРЕСТАНЬТЕ! 
   Другие дети поддержали его, сперва один, потом другой, затем все они заорали на Смехунов. Эл вдруг ощутил себя частицей воды в гигантской волне, цунами гнева и правоты. 
   И Смехуны — перестали. Но не дети — волна росла и росла, обрушиваясь на Смехунов, пока они поглощали мучения, страх и ненависть друг друга. 
   Тут ужасный белый свет залил комнату, ослепляя, и всё снова пришло в смятение. Когда свет снова стал обычным, когда они снова смогли видеть, они были так ошеломлены, что никто не мог ничего ни сказать, ни телепатировать. 
   Потому что Смехуны сняли маски. Эл узнал их. 
   Учитель Робертс. Учитель Хьюа. Мисс Честейн. Мисс Кицуру. Учитель Альверадо. Мистер Кинг. Медсестра Чайлднесс, которая баюкала его и тихо говорила с ним, пела ему колыбельные. Все они были Смехунами. Все взрослые. Все те люди, кто растил его. Корпус. 
   Учитель Хьюа, самый старший, выступил вперед в оглушенной тишине. 
   — Теперь вы видите, — сказал он кротко. — И теперь, надеюсь, вы понимаете. Корпус это мать и отец — и мы все мать и отец друг другу. Мы те, кто растили вас, учили вас отличать верное от неверного, радовали вас — и, да, пугали вас. Все это во благо, и в будущем вы поймете, даже если сейчас не понимаете. 
   Вы — Первое Звено. Все телепаты особенные, но вы самые особенные. Способности большинства детей не раскрываются ранее 11–12 лет или старше. Большинство же из вас проявили себя почти с момента рождения. Лишь пять процентов проявляют себя до подросткового возраста. Вы все — редкость. 
   Первое Звено. Телепатами рожденные, вы растили друг друга настолько же, насколько мы растили вас. Когда вы покинете это место, звеньевые общежития и перейдете в академии — все изменится. Вы станете жить и трудиться рядом с выросшими нормалами, кто позже узнал о своих способностях, кто не понимает Корпус, как вы. Они произносят слова, но в сердцах своих не понимают, что такое быть Корпусом. Это ваш особый дар — суметь научить их этому, показать им на примере своей жизни, своей учебы, своего труда вместе, и по отдельности. 
   Все мы — все, кто стоит перед вами — когда–то были членами Первого Звена. Мы ваши матери и отцы, мы ваши сестры и братья. Мы стояли перед нашими старшими, как вы теперь стоите перед нами. Мы были напуганы, унижены, злы — как и вы. И вместе, как это сделали вы, мы принялись плакать, сбросили ярмо, становясь сами себе матерями и отцами. Тогда они открылись нам, как мы — вам. 
   Теперь пройден полный круг. Вы были детьми. Теперь, говорю я — вы не дети. Вы — это мы, а мы — это вы. 
   Учитель Хьюа начал снимать одежду. Другие тоже. Без серой сутаны учитель Хьюа был костлявый старик с выпирающим пузом. Он вовсе не выглядел жутким. Он стал перед ними на колени, и другие взрослые последовали за ним. 
   — Только что ваши сознания были подвергнуты насилию. Это чтобы показать вам одну из причин, по которым был сформирован Корпус, почему одному никогда нельзя вторгаться в сознание другого без его разрешения. Этот закон должен быть нерушим. Вам не причинят этого вновь, и вы не должны делать это с другими, кроме особо чрезвычайных обстоятельств. 
   Таких, как сейчас. Наши сознания открыты. Наши барьеры сняты. Воля ваша. 
   Долго–долго в это невозможно было поверить. Никто не двигался. Они просто уставились на коленопреклоненных взрослых, своих учителей и друзей, которые оказались их мучителями. 
   Затем некоторые потянулись, убеждаясь, что это правда, что барьеры действительно сняты. Сначала один, потом другой из детей сунулись в незащищенные сознания, ткнулись в поисках какого–нибудь секрета, а затем сразу обратно, как будто боялись, что выскочит какой–нибудь капкан. 
   Затем, как бы внезапно достигнув критической массы, комната снова взорвалась болью и стыдом. Но на сей раз это исходило от взрослых. 
   Эл обнаружил, что не может участвовать. Он стоял там, моргая на перевернувшийся мир, сердце дико стучало в груди. Зачем взрослые позволяют это? Они были под контролем — кто бы удержался? 
   Но тут он уловил что–то, присутствие... наблюдение. Одобрение. Директор? 
   Это неважно, потому что он внезапно понял. Учителя не были старшими, не более чем он сам. Корпус был матерью и отцом, но не индивидуальности в нем. Слова учителя Хьюа начали обретать больший смысл. 
   Когда это закончилось, они получили черные одежды, и, что более важно — перчатки. Эл натянул их, почувствовал, как тесно облегают они его пальцы. Перчатки, наконец–то. 
   Он больше не ребенок. 
   Учитель Хьюа говорил что–то, кое–что из этого Эл понял, кое–что нет. Но он понял яснее всего то, чего учитель Хьюа не сказал. Это была, на самом деле, очень простая вещь, что–то, что ему давно следовало бы знать. 
   Взрослые не отличались от детей. Им не следовало доверять, не как индивидуальностям. Учителю Хьюа нельзя доверять. Мисс Честейн, несмотря на всю ее доброту, нельзя доверять. 
   Только самому Корпусу можно доверять, и только сам Корпус — его законы, его институты в целом — заслуживали его верности. 
   Он доверял Корпусу. Он больше не доверится ни единому человеческому существу. 
   Этой ночью, глядя на звезды — когда он спал — он искал лицо своей матери, с ее темнорыжими волосами; он искал темноволосого отца. Они всегда появлялись, когда он произносил „Корпус — мать, Корпус — отец”. Может, они были его родителями, биологическими — он знал, у других детей такие есть. Родители Миллы даже приезжали к ней, хотя уже не очень часто. 
   Он однажды спросил о своих собственных, и ему рассказали, что они погибли, когда мятежники взорвали бомбу в Тэптауне. Может, его детское сознание помнило их, или, может, он их выдумал, а то и перенял у другого ребенка. 
   Кто бы они ни были, существовали, или их не было, теперь они ушли. Теперь в ночном небе не было ничего, кроме звезд, ничего в его снах, кроме молчания. 
Часть 2. АНТИТЕЗИС
Глава 1
   Взмах кулака пришелся в дюйме от его лица, но Эл и глазом не моргнул. Еще до выпада Джексона он знал, что тот не попадет. 
   Оборотный удар — другое дело; это была реальная атака, и Джексон метил Элу в солнечное сплетение каждой унцией своей значительной силы и веса. Однако Эла там не было. Он отступил и „передал” свое следующее движение: ребром ладони по затылку противника. Джексон уловил мысль — как понял Эл — и крутанулся, чтобы уклониться от удара, которого он ожидал. 
   Эл упал наземь, припечатав обе кисти к полу, вытянув плашмя ногу назад, и развернулся. Повернувшийся, чтобы уклониться от удара в голову, Джексон получил первый знак, когда нога ловко врезала ему снизу. На голову выше и двадцатью фунтами тяжелее Эла, он произвел порядочный шум, приземлившись на мат. 
   — Стоп! — выкрикнул сенсей Каплан, ступая на ковер. Джексон с трудом встал на ноги. Эл чувствовал его расстройство и враждебность и надеялся, что поединок продолжится; Джексон в таком состоянии терял всякий контроль над стратегией. 
   Но Каплан закончил поединок. 
   — Заметьте, — сказал он, — м–р Бестер использовал минимум необходимых движений. Он вел сражение там, где ему действительно место — в уме. Он победил прежде, чем начал атаку. М–р Джексон крупнее, но его разум слабее, — он оглядел группу — все студенты–второкурсники Начальной Академии. — Внимание. Занятие окончено. 
   Они все дружно поклонились. 
   Джексон зыркнул на Эла, прежде чем уйти, и Эл ответил ему слабой улыбкой. Он мог позволить себе быть великодушным. 
   — Отличный поединок, Эл, — сказал Рафаэль, жилистый юноша с ясными черными глазами. 
   — Спасибо, — он помедлил, пытаясь придумать, как он может ответить на это обращение. Раздумье затянулось. 
   — Рафаэль, — позвала Сьюзан с другого края комнаты, — как насчет ланча? 
   — Конечно. Увидимся завтра, Эл. 
   — Увидимся, — он мысленно пожал плечами. В любом случае, через час у него урок, и Рафаэль, вероятно, знал об этом. Вероятно, поэтому он не позвал Эла на ланч. 
   Вероятно. Эл направился в душ. Все равно у него не было времени на общение. Держать марку в Начальной Академии было абсолютно необходимо, если хочешь прейти в подготовительные классы Метапола в Высшей. Осталось каких–то три года. 
   Эл настолько углубился в свои мысли, что почти налетел на Джулию в холле. Он уловил ее ментальный росчерк уже после того, как обнаружил себя лицом к лицу с удивленной кареглазкой. 
   — Ой, привет, Эл, — сказала она. 
   — Привет, Джулия, — ее лицо стало уже, черты отчетливее, хотя в пятнадцать лет изгибы, просматривающиеся под ее униформой цвета золота и умбры, еще задержались между девичьими и женскими. — Как... как дела? 
   — Замечательно, — заявила она, ее глаза блуждали по белому, почти стерильному холлу, будто искали кого–то еще в торопливой массе студентов. — А как твои? Я слышала, ты получил премию Каргса в том году. 
   — Да, кажется, получил. 
   — На самом деле я не удивлена. Ты всегда был в звене лучшим. Мы на днях интересовались тобой... — она приостановилась, вероятно, только что заметив, что сказала „мы”. Он понял, конечно. Начальная Академия была велика, но не настолько. Он часто замечал Джулию, Миллу, Бретта, Азмуна, Экко и большинство остальных из звена за ланчем или игрой в футбол на площадках. 
   — Ты уже решила? — спросил он. — В какую школу ты могла бы пойти? 
   — О, ну... ага, я подумываю о бизнес–школе. Кажется, стану стряпчей, как ты всегда говорил. А ты? Все еще хочешь стать пси–копом? 
   Эл кивнул. 
   — Да. 
   — Ну... тогда удачи. Это будет непросто. 
   — Спасибо. Я... — как и с Рафаэлем, он хотел сказать что–нибудь еще, но не решался ни на что. Это было определенно неприятное ощущение. 
   — Мне нужно на урок, — сказала Джулия. — Думаю, еще увидимся. 
   — Ага. Мне тоже. Ну, успехов тебе, — он сверкнул улыбкой, которая не была искренней, и пошел прочь. 
   — Эй, Эл? 
   Он обернулся, удивленный, что она все еще смотрит на него. 
   — Да? 
   — Я... кое–кто из прежнего Первого Звена собираются в поход, в Альпы. Что–то вроде неформального воссоединения. Ты тоже приглашен, если хочешь. 
   Он моргнул. 
   — Конечно, — сказал он. — Это может быть весело. 
   Она улыбнулась, немного нерешительно. 
   — В субботу? Мы собираемся встретиться у Хватуна, примерно в семь утра. 
   — Хорошо. Хорошо, я приду. 
   Она заспешила прочь, а он отправился на статистику, удивляясь, отчего это шагать стало чуть легче. 
   На занятии Эл подавил это чувство и постарался усвоить хоть что–нибудь из сказанного профессором Диболдом. Когда прозвучал звонок, он, как обычно, направился в отделение Метапола Вест–Энда. 
   Центральное отделение Метапола было в административном комплексе. Студентам не запрещалось бывать там, но и не рекомендовалось — без особого приглашения. Офис в Вест–Энде был меньше, более знакомый и намного более доступный. Здесь обычно дежурили всего шесть копов, и трое из них, как правило, бывали на задании. 
   Долговязый мужчина с тяжелым, угловатым лицом едва ли светлее эбенового дерева приветствовал его болезненной, какой–то смущенной улыбкой. 
   — А, м–р Бестер. Как поживаете в этот отличный денек? Пришли заниматься, как обычно? 
   — Да, сэр, лейтенант Ван Арк. Вы против? 
   — Отнюдь. Но... э... разрешаю вам кое–какую мелочь. 
   — Сэр? 
   — Мы не называем друг друга по чину. Это для нормалов. Мы тэпы, мы знаем, кто мы такие. 
   — О. Но в фильмах... 
   — Ну, да. Но некоторые нормалы смотрят фильмы типа „Джона Следопыта”. Им удобнее с титрами, чинами и подобным, так что мы оставляем им их иллюзии. 
   — Понял, — сказал Эл. В этом был смысл. — Так как же мне вас называть? 
   — М–р Ван Арк подойдет. 
   — Окей. М–р Ван Арк. 
   Ван Арк хмыкнул. 
   — Сколько вы уже приходите сюда, м–р Бестер? Года четыре? Вы занимаетесь этими Беглецами, как некоторые дети занимаются бейсболом или футболом. 
   — Да, сэр. Когда я стану пси–копом, я хочу знать их. 
   — Когда? Не если? У вас определенно нет проблем с уверенностью в себе, м–р Бестер. Так или иначе, приятно видеть в молодежи столь активный интерес. Вы подаете хороший пример. Все же, — он выразительно развел руками, — вы тут каждый день, в дождь и в солнце! Вы ни дня не пропускаете. А поухаживать, пригласить девчонку на пикник? Когда будете в моем возрасте, пожалеете об этом. 
   Эл подумал — очень осторожно, строго контролируя себя — что в возрасте Ван Арка он намерен иметь чин повыше лейтенанта, безразлично, будет ли этот титул произноситься вслух или нет. 
   — Я иду в поход на этот уик–энд, — заметил он, маскируя всякий намек на свою реакцию. 
   — Ха. По мне, это звучит как еще одно задание. Но каждому свое, — и он взглянул на экран своего компьютера. — Ну, вот сводки, если хотите посмотреть. 
   Элу показалось, что большой человек позаимствовал его собственное озорное выражение. 
   — Ух ты, — сказал Эл, расширив глаза при виде списка фамилий. — Взяли Кашиваду, Д'Амико и Эноха. Они всегда числились в розыске. 
   — Энох еще до вашего рождения, — заметил Ван Арк. 
   — Всех одновременно, похоже. Нынче утром. Эй, и Дайтц тоже тут, — он нахмурился у экрана. — Что–то произошло, не так ли? Что–то значительное. 
   Хохот Ван Арка грохотал несколько мгновений. 
   — Что ж, я не должен был сообщать это тебе, прежде чем оно попадет в новости, но скажу, если поклянешься держать это в секрете. 
   — Корпус — мать, Корпус — отец, — промолвил Эл. — Я никогда не предам Корпус. 
   Ван Арк понизил голос. 
   — Только что разгромили большое гнездо подполья в Объединенных Исламских Нациях — в Казахстане, я думаю. Рапорты все еще поступают. Это там они взяли тех трех. 
   — Могу я посмотреть еще? Какие–нибудь рапорты? 
   — Разумеется. При условии твоей клятвы молчать об этом тоже. 
   — Даю слово. 
   Ван Арк вытащил свою идентификационную карту и активировал ее. 
   — Окей, — сказал он. — Ты получил доступ. Радуйся. 
   Эл кивнул, и Ван Арк, придвинувшись, сел рядом. Перед ним появилось краткая сводка по ситуации, список Беглецов, предположительно скрывающихся там, а затем текущий рапорт. Это был, конечно, лишь четвертый уровень, так что все ключевые детали опускались — источники, рапорты о жертвах, подробная тактическая информация и тому подобное. Тем не менее, было поучительно сравнить первоначальный список с теми, чья поимка была подтверждена. Эноха и Кашиваду они найти ожидали; Д'Амико оказался сюрпризом. Это были крутые парни. 
   Среди второстепенных он узнал Классена, Бразг и Нильссона, все они числились в основном розыскном списке более пяти лет. Из них, кажется, только Классен был пойман в сегодняшнем рейде. Означало ли это, что Бразг и Нильссон проскользнули у Корпуса сквозь пальцы, или их с самого начала не было там? 
   Интересно. С разрешения лейтенанта он вызвал их персональные файлы, надеясь, что их истории дадут ключ. 
   Лара Бразг родилась тридцать лет назад в Канаде. Она была зарегистрирована Корпусом в четырнадцатилетнем возрасте, П5, и получала sleepers. Исчезла в возрасте двадцати одного года. Она была замешана в два покушения на убийство и одну закладку бомбы и похитила, по крайней мере, двух тэпов из исправительных учреждений. Классический тип Беглецов „А”, она даже могла быть хорошим человеком, которого сбили с пути истинного, промыв мозги где–то в высокоорганизованном и циничном подполье. 
   Ее типу можно было показать правду, спасти, исправить и сделать полезным членом Корпуса. Так бывало не раз и не два. На портрете она выглядела красивой, но несколько вульгарной блондинкой с испещренным светлыми веснушками лицом. 
   Портис Нильссон был совсем другое дело. Родившийся в Великобритании, он был моложе Бразг на год, но имел значительно более длинный список преступлений. Несколько зверств: два убийства во время ограбления, один акт кровопролития в кабацкой драке в Мадриде, многочисленные мелкие и два крупных обвинения в краже. Он отсидел шесть лет в тюрьме как несовершеннолетний, но никогда не проходил положительно тест на телепатию. 
   Под конец его срока тюремный психолог, тем не менее, убедился, что Нильссон обладает пси–способностями, но просто не имеет митохондриальной метки — не так уж и необычно; в конце концов, у тридцати процентов телепатов ее нет. 
   По пути в исправительное заведение Нильссон бежал и оставался с тех пор на свободе. За последние четыре года фокус его преступной деятельности сместился на операции, относящиеся к подполью. Нильссон выглядел как Беглец типа „С”, социопат, нашедший организацию, которой пригодился. В то время как любой тэп мог быть вразумлен через исправление, тип Нильссона — преступник от рождения, привыкший злоупотреблять своими силами — труднее всего поддавался изменению. 
   Его фото, казалось, подтверждало это — даже на видео, его глаза излучали злобу, а квадратная челюсть выражала непокорство. 
   — Опасный клиент, — заметил Ван Арк, прохаживаясь позади него. — Даже среди нормалов трудно найти более жестокого типа. 
   — Копы возьмут его, — сказал Эл. 
   — Тебе будет также интересна новостишка, которую я выловил, — как бы по секрету сказал Ван Арк. 
   — Что это, сэр? 
   — Стивен Уолтерс всплыл на поверхность. 
   Эл скорчил скептическую гримасу. 
   — Он умер лет двенадцать назад. 
   — Это мы так думали, но он ловкач. Должен быть, он единственный пси–коп, ставший нелегалом... 
   — ...только после того, как его сознание было поражено и перепрограммировано Декстерами, — напомнил ему Эл. 
   — А... да, — сказал Ван Арк. — Так или иначе, те его останки, что найдены на месте взрыва в Никарагуа, должно быть, состояли из искусственно выращенных тканей, потому что прядь его волос нашли во время рейда в ОИН. 
   — Но не его самого. 
   — Нет. 
   — Не могут ли волосы быть чрезвычайно старыми? 
   Ван Арк покачал головой. 
   — Вдобавок живые клетки кожи. Уолтерс был там. 
   — Ух ты, легенда жива. 
   — Похоже на то. 
   Эл выдвинул челюсть. 
   — Я почти надеюсь, что он останется здесь, пока я не стану копом. Я его поймаю. 
   — М–р Бестер, — сказал лейтенант Ван Арк, — этого я вам никогда бы не пожелал. 
   Эл думал о нелегалах немного позже, на бегу. Он пытался довести свой бег до десяти километров, каждый за шесть минут. Он был на третьем километре — всегда худшем — так что поднажал и попытался занять свой разум чем–то другим, нежели отбивание мяса и костей об асфальт. 
   Почему кто бы то ни было становится Беглецом? Чего они хотят этим добиться? О, людей вроде Нильссона понять нетрудно — они были просто преступниками, использующими других преступников, чтобы избежать ответственности. Но другие? Что они надеялись найти, чего не мог им дать Пси–Корпус? 
   Он попытался представить себя самого, вне Корпуса, поздним, выросшим как нормал. Скажем, ему двенадцать к моменту проявления пси–способностей — что бы он стал делать там, во внешнем мире простецов? Принимать подавляющие наркотики? Таким образом он смог бы спрятать свои способности, вести ту жизнь, к которой привык — исключая то, что нормалы могли обнаружить по личным записям или официальным файлам. Он не смог бы получить работу или даже найти жилье, не выдавая своей природы, а нормалы ненавидели бы его все равно, со sleepers или без. 
   Или он мог бы вступить в Пси–Корпус, получить бесплатное образование, жилье, довольствие, работу, защиту от простецов, общество себе подобных. 
   Так что нелегалы не желают той жизни, что ведут нормалы, и они не желают использовать возможность отточить свои силы до совершенства, жить и работать как телепаты. Они не хотят быть нормалами, и они не хотят быть тэпами. Чего же они хотят? 
   Что ж, они наломали дров. Может, все к тому и шло? Они просто хотели неприятностей. Определенно, такой уж народ. 
   Он поразмышлял над этим еще, но словно бился о стену. Ответ, вероятно, какой–то замечательно очевидный, подумал он. Проблема была в том, что не хотелось соваться повсюду с расспросами вроде этих, насчет Беглецов — если хочешь быть пси–копом. Твоя забота поймать их, а не понять их. Все же — не легче ли поймать их, если их понимаешь? 
   Он почувствовал, как начало открываться второе дыхание, а это всегда было приятно. Он отложил внутреннюю дискуссию ради вида, открывшегося с вершины холма. Он видел через стены и проволоку, защищавшие Тэптаун, текущую в золоте заката Рону. С легкой улыбкой на лице он пустился спринтом, чувствуя себя галопирующей лошадью или запряженным быком, непобедимым, бессмертным. В конце концов, ему пришлось замедлить бег, но ощущение осталось. И созвучное ему, такое славное имя — Джулия. 
   — Эл! Приятно видеть тебя. Рад, что ты смог это сделать, — улыбка Бретта была ослепительна. 
   Эл слегка улыбнулся и коротко, твердо пожал руку юноши в перчатке, такой же, как его собственная. Это звучало весело. 
   — Джулия сказала тебе, куда мы идем? Примерно до Монблана. Бывал там когда–нибудь? — он помедлил. — Ты добыл себе увольнительную, правильно? 
   — Да, для отлучки. Не на Монблан. 
   — На самом деле мы не пойдем на Монблан — но очень близко. Тебе понравится поход. В том месте, где у нас был привал, грандиозный вид, и можно наловить рыбы. 
   Эл кивнул, так как, по–видимому, иного ответа не требовалось. Бретт вытянулся в кости — он был на две головы выше Эла, с красивым суровым лицом такого рода, какие изображались на вербовочных плакатах Пси–Корпуса. 
   Эл отметил слово „мы” и прошедшее время в объяснении Бретта. Эти ребята и раньше совершали прогулки, возможно, часто. Это не было, как сказала Джулия, воссоединением. Они уже были едины; это только Эл Бестер, аутсайдер, присоединялся к ним. Но зачем? На что он им сдался? 
   Другие — Милла, Азмун, Экко — поприветствовали его, но их энтузиазм был сдержанным, и это усилило его подозрения, но Джулия была сама приветливость. Он позволил себе, через силу, счесть свою надежду оправданной: что он нравится Джулии, и она пригласила его по собственному почину, даже сознавая, что остальные могут быть этим совсем не так довольны. 
   — Мы поднимемся поездом до Шамони и пойдем оттуда, — объяснил Бретт, пока они стояли в очереди за билетами. — Когда мы спустимся, то можем сесть на другой поезд обратно до Сен–Жервэ. 
   — Добро. 
   — И, хм... ты не захватил какой–нибудь другой одежды? 
   Эл оглядел свои стандартные казенные коричневые штаны для прогулок, золотистую рубашку и легкую академическую куртку. 
   — Разумеется, у меня есть другая. 
   — Нет, я имею в виду... знаешь, не форменная? 
   — С чего это мне не носить форменную? Я не стыжусь Корпуса. 
   — Не в этом дело, — сказал Бретт. — Просто так лучше... Я имею в виду, никогда не скажешь, что сделают нормалы. 
   — Эй, — сказал Эл в редком порыве старой гордости. — Мы — Первое Звено. Пусть только попробуют. 
   Сказанное, это прозвучало неправильно, неуклюже, и он пожалел, что произнес это. Но глаза Бретта расширились, и он сказал: 
   — Ну, да! Верно, черт возьми! Я позабыл, с нами же лауреат премии Каргса! С тобою мы все одолеем. 
   — Пойдем, Эл, сядешь со мной, — сказала Джулия, когда они прошли через раздвинувшиеся двери в поезд. 
   Первый этап путешествия был легким, хотя Эл обнаружил, что должен сдерживать шаг, чтобы другие могли поспевать за ним. В итоге он оказывался ускакавшим вверх по склону, а потом их дожидался. Ясно, что даже физически он тренировался упорнее, чем они. 
   К разгару дня небольшая неловкость исчезла. В конце концов, они выросли вместе, даже если он виделся с ними мало в последнее время. Они были звеном. Они все вместе предстали Смехунам. Он к ним привык. 
   О других студентах академии нельзя было сказать того же. О, некоторые были из вторых и третьих звеньев, но даже они выросли в большинстве как нормалы или в Подвале. Большинство из них — почти все в его классе — были действительно поздними, не проявляли свое пси прежде двенадцати лет или старше. Он и не пытался завести дружбу с большинством из них; они считали его чудноватым, так сказать, или, может, даже побаивались его. Вероятно, оно было к лучшему — это оставляло ему больше времени на занятия, на лучшую самоподготовку к Высшей Академии. 
   Путешествие было приятным. Дикие цветы усыпали блестками освещенные солнцем луговины и пастбища, а лес был словно вечнозеленый храм. Эл редко бывал в лесу — несколько пикников и экскурсий на природу, когда они были детьми, ни единого со времени поступления в Начальную Академию. Это было нечто, что он подумывал предпринять, но на что вечно не хватало времени. 
   Они устроились отдохнуть возле старой каменной стены — тихая минута, как бы в благодарность дню — когда услыхали голоса поднимающихся вслед за ними. Эл почуял слабые, неупорядоченные сознания — нормалы, конечно. Он принялся отталкивать их, затем из любопытства перестал. У него было немного контактов с нормалами. 
   Те поднялись на холм довольно скоро. Пятеро молодых людей, может, несколькими годами старше него. Двое были высоки и худощавы, достаточно схожи, чтобы быть братьями. Один был не выше Эла, но куда толще, почти как бульдог, с черными сросшимися бровями. Другие двое были среднего телосложения, рыжий и блондин. Они о чем–то бодро болтали по–французски и мимоходом приветствовали телепатов почти незаметными кивками. 
   Все, кроме одного, Бульдога, чей взгляд, с интересом пробежавший по девушкам, вдруг задержался на Эле. 
   — Q'est–ce que c'est que ca? — спросил он скорее резко. Он указывал на академическую одежду Эла. 
   — А? — он тыкал пальцем, будто во что–то вонзал. — В чем дело, ты? Не можешь читать мои мысли по–французски? 
   Его друзья теперь обернулись. 
   — Viens, Антуан, — сказал один из худощавых. 
   — Нет–нет, — уперся Антуан и жестом подозвал их. — Я так давно хотел повстречать одного из этих маленьких вундеркиндов. Вы все мозголомы или просто этого выгуливаете? — спросил он Бретта и остальных. 
   Эл сжал губы и ничего не сказал, но Бретт ответил по–французски: 
   — Послушайте, парни, мы просто путешествуем. Мы не хотим никаких неприятностей. 
   — Неприятностей? Это ты нас назвал неприятностью? 
   — Нет. Я так не говорил. 
   — Просто идите своей дорогой, — посоветовал Эл. 
   — О, это приказ, капитан Мозголом? 
   — Это предложение, — сказал Эл. Он отметил, что у него щекочет в коленках. Вся сцена стала слегка нереальной, будто резко изменилось освещение. Его сердце застучало сильнее. Почти бессознательно он обхватил свои колени. 
   — О, предложение. Что ж, у меня самого есть парочка, — сказал Бульдог. — Я предлагаю, чтоб вы оставались в своей конуре в Женеве и не околачивались здесь наверху, где вас могут увидеть приличные люди. Я предлагаю вам отвалить из моих, черт возьми, мозгов. 
   — Правила Пси–Корпуса запрещают сканирование без допуска, — указал Эл. Он сделал паузу, а затем, к собственному удивлению, услышал, как сам продолжил: 
   — Кроме того, я бы не стал читать твои мысли, как не стал бы нарочно наступать на собачье дерьмо. 
   Бульдог–Антуан усмехнулся, обнажая зубы, похожие на клавиши пианино: 
   — Ух, это остроумно. Писи–Ко пошутил, — он выделял „пи”. 
   Джулия попыталась улыбнуться. 
   — Ладно вам, мальчики... 
   — Эй, парни, п–сучка умеет разговаривать. Что еще ты умеешь, п–сучка? 
   Эл окинул парня пытливым взглядом, вышел вперед и врезал ему по носу. 
   Что случилось потом, было как в тумане. Эл ожидал, что мальчишка нападет на него — он так и так этого добивался, это ясно. Он ожидал, что поймет, откуда будет нанесен удар, как на тренировке по каратэ или фехтованию с более слабым тэпом. 
   Но это была не тренировка, и Антуан вообще не думал, что ему делать дальше — копье чистой ярости вонзилось Элу в мозг, ослепив разум, и кулаки–кувалды последовали почти тотчас, лупя Эла без разбору, но с поразительной жестокостью. Он рефлекторно вытянул руки, так что его предплечья приняли основную часть удара, шедшего в голову, но он все равно качнулся назад, все равно попятился, когда голова противника боднула его и впечатала в дерево. Затем Антуан навалился на него и дубасил теми же толстомясыми кулаками... 
   А потом он убрался, с ревом и задыхаясь. Эл открыл глаза и увидел стоящего рядом Бретта со сжатыми кулаками, излучающего холодную решимость. 
   — Отваливай, — сказал Бретт. 
   Друзья Бульдога забирали его. 
   — Ну же, Антуан, — сказал один из длинных. — Он того не стоит. Он сдаст тебя под арест, и что тогда? 
   Антуан злобно смотрел и медленно поднимался на ноги. Эл, дрожа, сумел вскарабкаться и встать. Его дыхание было прерывистым, и он пытался замедлить его, как учили. 
   Антуан состроил жуткую ухмылку–гримасу. 
   — Спорим, теперь ты не считаешь себя таким бедовым, ты, мозголом? Не будь здесь твоего друга, я отделал бы тебя до бесчувствия, а? 
   Эл потянулся наружу своим пси. Он ощутил разгоряченный, глупый умишко. Он мог сделать с ним почти что угодно. Ударить, как только пожелает. Он мог вызвать у Антуана припадок, наполнить его сознание кошмарами, разодрать его мысли к... 
   Но нет, это было бы против правил — это значило бы предать Корпус. Так что ему пришлось наблюдать, как мальчишки уходят, Антуан — глумясь над ним, пока они не скрылись из вида. Он мог п–слышать их грубый хохот еще долго после того, как слышал его вообще. 
Глава 2
   — Не позволяй им довести тебя, Эл, — успокаивала Джулия. Безутешный Эл следил за новым поленом, начинавшим обгорать на их костре. Как мог нормал побить его? При Джулии, при всех? 
   Если бы он планировал облажаться, то лучше было некуда. 
   — Я почувствовала его разум, — продолжила она. — Он был как у животного. 
   — Да, — ответил Эл, — он и был им. Тупым животным. Одним из таких, кого мне следовало побивать. 
   — Эй, — перебил Бретт, — матадору следует тренироваться сражаться с быками. У нас не было много практики против нормалов. 
   — Ты побил его. 
   — Я нашел слабое место. И я не пытался побивать его, просто оторвать его от тебя. Ну же, не унывай. В следующий раз сумеешь лучше. 
   — Я бы вырубила его за секунду, — проворчала Милла. — Мы бы задали им всем. Какой толк иметь превосходящие мозги, если ими нельзя воспользоваться? 
   — Потому что это было бы эгоистично, — пробормотал Эл. — Мы обязаны защищать и служить, а не использовать свои силы для удовлетворения наших нужд. 
   — Ты в это веришь? 
   Эл взглянул на нее, пораженный. Не то чтобы она так думала, но она это произнесла. 
   — Да, — ответил он. 
   — Мы обязаны защищать и служить таким ребятам, как Антуан? Уволь. 
   — Это азбука, — сказал Эл. 
   — Нормалы написали эту азбуку, Эл. 
   — Корпус написал ее. Правила — благо. 
   Я просто обалдел, — подумал он, — я мог бы одолеть его. В следующий раз... — он вздохнул. Он уже сто раз прокручивал драку у себя в голове. Никакого проку. Что преследовало его — так это тошнотворное чувство страха, ужасающее сознание реальной разницы между противостоянием кому–то на дзюдоистском ковре и столкновением с кем–то желающим действительно тебя изувечить. Физически он не понес настоящего урона — он даже сомневался, что будут синяки. Но воспоминание о своем страхе было как черная дыра у него в животе, и все в нем проваливалось туда. 
   Он поглядел на Бретта. 
   — Все равно, спасибо тебе, — он ненавидел эти слова. 
   — Мы должны полагаться друг на друга, — сказал Бретт. — Первое Звено. 
   Эл вспомнил свое давешнее бахвальство насчет того, что Первое Звено все одолеет, и замечание Бретта о том, что они точно непобедимы, имея на своей стороне Эла Бестера, лауреата премии Каргса. 
   Черная дыра сделала новый глоток, и Эла внезапно замутило. 
   — Я пойду прогуляюсь, — пробормотал он. — Скоро вернусь. 
   Он сделал крюк наверх мимо деревьев, огибая по краю сумеречную луговину, нашел местечко на фиолетовой парче поляны и лег на спину, следя за облаком, на котором парный след самолетов нарисовал унылые глаза. Оно неуловимо напоминало сердце, оранжево–розовое, синеватое, розовато–лиловое от земной тени, придавливающей его. На минуту он ощутил абсолютную тишину, в которой не было никаких голосов. Глядя на угасающее небо, он испытал неожиданный меланхолический покой. Его тело наполнилось тяжестью, будто он стал камнем, окаменел, ощутив грузное, медленное вращение Земли в космосе. 
   Он потерял представление о времени, словно загипнотизированный этим ощущением, когда услышал неподалеку шепчущие, таящиеся голоса. Звуки были едва уловимы, но он узнал по их мыслям, что это Бретт и Джулия. Они были чем–то взволнованы. Ищут его? Беспокоятся? Он закрыл глаза, стараясь яснее уловить их, и вдруг... 
   Теплые губы, прижимающиеся к его собственным, и руки, обнимающие его. Тело, обжигающе–горячее, стройное, восторг обладания, дыхание, щекочущее ему шею... 
   Он отбросил это, блокировал и запер, возвращаясь к искусственной теперь тишине. Джулия и Бретт. Конечно. 
   Вышли звезды, и все же он не шевельнулся и не ослабил блоки. Он не хотел ощутить даже на мгновение то, что уже почувствовал или что могло за этим последовать. Он ждал, пока не уверился, когда похолодел воздух, а его тело–скала потеряло все человеческое тепло. 
   В итоге он, колеблясь, открылся снова, заклиная о тишине. С тяжестью на сердце и слабостью он поднялся и направился обратно в лагерь. 
   Завидев свет костра, он приостановился. Все они были там, их лица выступали в деталях, даже на этом расстоянии, как на старинных полотнах голландских мастеров. Они улыбались и смеялись, и он чувствовал некую эманацию, исходящую от них. Он настроился точнее и вдруг познал красоту. 
   Он никогда не смог бы объяснить это нормалу. Он едва мог объяснить это самому себе. Он ощущал индивидуальный росчерк каждого, но было и нечто большее, переплетение мыслей и чувств, что они издавали вместе, до невозможности запутанное и знакомое. Как мантры–дразнилки, которые они творили в детстве, но бесконечно более сложное, более действенное и одновременно более естественное. Они были разными, каждый из них, но они были также из тех, кто созданы едиными. 
   И среди всех этих сплетающихся нитей, в тонкой игре слов и образов, среди разделенных тайн и эмоций не было ни единой прорехи. Они были полным, законченным, живым организмом. Здесь не было ни места, ни нужды в Альфреде Бестере. 
   К этому всегда и шло, — подумал он. — Я, поодаль, во мраке. Иногда я могу заглянуть в окошко, увидеть людей в любви, увидеть людей с друзьями. Но я всегда в стороне. 
   Также он понял, что это ничего. Один он станет сильнее. Его преданность Корпусу останется незапятнанной. Как бы он по–настоящему защищал и служил всему человечеству, войди он туда, внутрь? Люби он кого–то, люби кто–то его, это лишь ослабило бы его. Будь он частью их переплетения, их песни — их возможность предать его была бы почти абсолютной. 
   Но они были прекрасны. Он станет защищать их — Джулию, Миллу — да, даже Бретта. Он станет защищать их всех, весь свой народ. Но, поступая так, он должен быть тем, чем был сегодня. Камнем. 
   Антуан не смог бы причинить боль камню. Джулия не смогла бы причинить боль камню. 
   Я рад, что чувствую так. Я рад, что все кончено. 
   Но еще один вопрос он должен был задать. 
   — Ничего себе, должно быть, была прогулка, — сказала Джулия наутро, когда они сворачивали лагерь. — Мы все уснули, а ты еще не вернулся. 
   — Я просто раздумывал, — ответил ей Эл. Он сделал глубокий вдох. — И удивлялся. 
   — Чему? 
   — Тому, почему ты пригласила меня в это путешествие. 
   — Потому что ты наш друг, Эл. Потому что мы по тебе скучали. 
   Он помедлил. 
   — Не думаю, что это правда. Не скажешь ли ты мне правду? 
   Она избегала его взгляда. 
   — Я... Эл, мы беспокоились за тебя. 
   — Почему? 
   — Твои преподаватели беспокоились за тебя. Они думали, что у тебя совсем нет друзей. И с нами ты не общался... 
   — Вы не общались со мной, — поправил он. 
   — Эл, мы тебе всегда были не по душе. Мы так всегда думали. Мы думали, ты будешь счастливее, отдалившись от нас. Но учителя беспокоились, и... 
   — ...и они попросили тебя что–нибудь предпринять со мной? Ты нарочно на меня натолкнулась, да? 
   Она кивнула. 
   — Ты сердишься? 
   — Нет, — это была правда. Он совсем не сердился. — Нет, я благодарен. Я вообще–то переживал отсутствие друзей — у всех они вроде бы есть. Иногда, думаю, приятно иметь того, с кем можно поговорить... — он остановился, вспомнив, как наблюдал за ними накануне вечером, вспомнив также украденное ощущение губ Джулии. — Так или иначе, это меня больше не волнует. С этим кончено. И ты можешь сказать учителям, чтобы не беспокоились. 
   — Эл... 
   — Все в порядке, Джулия. Спасибо за приглашение. Я получил урок. 
   Он больше не разговаривал по дороге с гор вниз, и через некоторое время все тоже перестали к нему обращаться. Когда они достигли станции „Сен–Жервэ”, он прервал свое молчание, чтобы предложить купить билеты, если они хотят перекусить в ресторане на углу, а он к ним там присоединится. Они приняли предложение; он знал, что за разговором Джулия передаст им все, что он сказал. Ему было, по сути, все равно. 
   Очередь была на удивление длинной, но он предположил, что тому виной воскресенье — тут, верно, полно людей, возвращающихся в город. 
   Окруженный нормалами, он чувствовал себя малость запачканным. Он почти вообразил, что они и пахнут–то иначе, землей. Он поймал взгляд женщины в черной блузке, застегнутой доверху, на его наряд, ее отвращение под маской того, что, минутой раньше, он принял за приятную внешность. Смуглый полный мужчина, который тоже обратил на него внимание, принял непроницаемое выражение. Эл возвратил женщине взгляд, прищурился и слегка улыбнулся, кивая как бы самому себе. Она покраснела и отвернулась. Он не сканировал ее — даже не касался поверхности ее мыслей — но он позволили ей гадать, что за грязный секретик мог он открыть. 
   Он обнаружил, что это его бодрит. 
   Он был теперь в очереди третьим, а длинноволосая женщина, купившая билеты, повернулась и заспешила прочь, озабоченная. Его она вовсе не видела, но он уловил неясный порыв — страха! 
   Он взглянул ей вслед. Он узнал ее, он был уверен, только не мог понять, откуда. Что–то с ее волосами было не так, и с глазами. 
   Комок в горле, едкий вкус на языке. Это была Лара Бразг. Нелегалка. Беглянка. 
   Рейд в ОИН. Он представил себе тех, которые сбежали и бросились врассыпную, крысами с тонущего корабля, ища другое место, где спрятаться. 
   Бразг таки была там и сумела уйти. И теперь она тут, спешит успеть на поезд. 
   Он не медлил ни минуты. Казалось таким ясным, что он должен делать. Человек перед ним отошел, и он приблизился к окошку кассы. 
   — Пять до Женевы, пожалуйста, — сказал он и в то же время легонько передал женщине образ Бразг. Она, кажется, не заметила ничего необычного — вероятно, потому, что Бразг была тут совсем недавно — но информация выскочила прямо из поверхностных мыслей кассирши. Париж. Билет Бразг был до Парижа. 
   — И один до Парижа, — закончил Эл. Он протянул ей свою кредитку. Это почти исчерпало его скудные карманные деньги, но разве это не лучший способ их потратить? 
   У ресторана он помедлил немного, подумывая, не сказать ли им, но нет. Бретт, в итоге, может захотеть поехать с ним — или, скорее, позвонит в Корпус. Это не соответствовало версии ближайшего будущего по Элу. Так что он улыбнулся и выложил билеты на стол. 
   — Мы взяли тебе сандвич, — сказала Джулия, немного чересчур весело. 
   — Спасибо. Я только пойду помою руки. 
   Но он прошел прямо мимо туалета, надеясь, что там есть задняя дверь, и найдя ее. Он вышел и быстро потрусил на станцию. Там он потратил остававшиеся на его счете деньги на черную куртку и натянул ее, прикрывая свое академическое одеяние. Затем рванул на поезд до Парижа. 
   Он ощущал странный зуд в крови, вроде свирепой радости, которая струилась по его разочарованиям холодным очистительным потоком. 
Глава 3
   Эл смотрел на пробегающую мимо сельскую Бургундию, пораженный качеством и количеством зелени, заинтригованный маленькими деревушками с их старинными церквями, ощущением антикварности пейзажа. Сто лет назад — триста лет назад, если ехать на поезде этим путем, насколько иным он бы был? 
   Это заставляло его чувствовать себя меньше. Его собственная история начиналась и заканчивалась в Тэптауне. Его биологические родители погибли при теракте, и он не знал их. Самые его ранние воспоминания были о яслях. Для Эла Тэптаун был как альбом воспоминаний; куда бы он ни шел, это вызывало постоянные напоминания о детстве и полученных им уроках. Он все еще краснел от стыда, когда проходил ступени, где предал Бретта — то место преследовало его. Дорожка между старыми звеньевыми спальнями и Начальной Академией не уставала напоминать ему тот ужасный и замечательный день, когда Смехуны сбросили личины. Статуя Уильяма Каргса приобретала новое значение всякий раз, как он ее видел, как и парадная площадь, дворы. Его личная история была нитью в ткани истории Пси–Корпуса. 
   Но вне его он чувствовал себя выплетенной нитью, дрейфующей в океане времени. Миллион лет истории нормалов, пейзаж, который не содержал для него ясного смысла, громадная книга, написанная на чужом языке. 
   Он нашел, что ему не так уж не нравится это ощущение. Оно было пугающим, но это был в то же время вызов. 
   Он нашел Лару Бразг старомодным способом, шагая вдоль поезда, пока не увидел ее. Она сидела, прижавшись к стеклу, как рыба в аквариуме, по видимости не обращая внимания на происходящее в поезде. Эл не обманулся; даже сквозь свои блоки, насколько возможно непроницаемые и неуловимые, он чувствовал, что она очень осторожно наблюдает — глазами окружающих. Он прошел через вагон размеренным шагом, оставляя тусклое — он надеялся, „нормальское” — ощущение, что он ищет незанятый туалет. 
   Через два вагона он слегка расслабился. Тэпы часто чувствовали друг друга на больших расстояниях, особенно если хотели того, но вне прямой видимости настоящий обмен информацией требовал обоюдного и совместного усилия. 
   Ну вот, он узнал, где она, что дальше? Самым верным делом было бы позвонить в отделение Корпуса в Париже и вызвать полицейских захватить ее. Но это полностью расстроило бы замысел, с которым он преследовал ее. Он хотел сам поймать ее. Он хотел убедить Корпус, что они хорошо поработали, тренируя и растя его. Он хотел доказать Первому Звену, что выиграл, расставшись с ними — а они, таким образом, проиграли. Ему претила мысль, что Бретт и остальные чувствуют к нему жалость, что почти имело место в данный момент. 
   Но как сцапать ее? Пси–копы носили оружие, коего он не имел. Он смог бы попробовать одолеть ее физически, но его столкновение с Антуаном вселило в него некоторые сомнения в своих возможностях. Оставалась пси–атака, и он умел кое–что, что должно было сработать — она, в конце концов, только П5. Он мог надавить на нее или, может, отключить кору головного мозга, и пока она будет без сознания, связать ей руки за спиной ремнем от своего рюкзака... 
   А в это время стадо нормалов будет вопить о кровавом убийстве. Она может упасть навзничь, и они увидят, как он примется ее вязать. У него нет ни значка, ни чего–либо другого, что подтверждало бы его связь с Пси–Корпусом. Вероятно, дело кончится тем, что его самого арестует полицейское сопровождение поезда. 
   Может, ему просто следует сначала поговорить с охранником, объяснить, кто он, и все такое. Это выглядело неплохим компромиссом. Он останется представителем Пси–Корпуса, произведет захват, потому что полицейский в поезде, должно быть, нормал, а нормал не станет рисковать, идя против Беглеца самолично. Даже П5 может устроить нормалу взбучку. 
   Он пошел дальше в начало поезда. Углядеть охранника было нетрудно — человек средних лет, чья лысеющая голова почти скрывалась под фуражкой с длинным козырьком. Эл призвал всю свою самоуверенность и заговорил с ним. 
   — Сэр? 
   Водянисто–голубые глаза встретились с его взглядом. 
   — Да, сынок? 
   Эл понизил голос. 
   — Сэр, мое имя Альфред Бестер. Есть ли здесь место для конфиденциального разговора? Я думаю, тут в поезде могут быть неприятности, а я бы не хотел вызвать панику. 
   Элу не нужна была телепатия, чтобы уловить смесь скептицизма и раздумья на лице мужчины, но спустя мгновение полицейский кивнул. 
   — Тут, в моем купе. 
   Через минуту они затворили за собой узкую дверь и оказались в купе с кофеваркой, системой видеонаблюдения, столом с компьютером и недоеденным сандвичем на пластиковой тарелке, и узкой койкой. 
   — О чем ты, сынок? 
   — У вас в поезде телепат–нелегал. 
   — Нелегал? — его глаза заметно расширились. 
   — Да–сэр. Я студент Академии Пси–Корпуса в Женеве, и я узнал ее по словестному описанию. Она некоторое время числится в розыске, и она определенно опасна. 
   — Так. Ты позвонил вперед в Пси–Корпус в Париже? 
   — Нет, сэр. Я полагаю, мы вдвоем сможем взять ее — я П12 и могу помешать всему, что бы они ни попыталась сделать, пока вы не поместите ее под замок. Вы вооружены? 
   — У меня шокер. Ну–с, ты знаешь ее имя? Можешь вытянуть ее из моей базы данных? Придется искать ее по билету. 
   — Да–сэр, — Эл повернулся к клавиатуре и начал пролистывать список, надеясь, что коп пойдет с ним, прежде чем вызвать отделение Корпуса в Париже. 
   Париж? У этого поезда полсотни остановок, как до Парижа, так и после. Как охранник узнал, что Бразг сойдет в Париже? Эл не упоминал, что вообще знает, куда направляется Бразг. 
   Если б не эта мысль, следующее ощущение могло уже не выручить. При этом все произошло сразу, и он бросился в сторону, ударившись о переборку, а шокер врезался в то место, где он был только что. 
   На сей раз его первой реакцией был не страх, а гнев. Огрести от двух нормалов за пару дней? Нет. 
   Полицейский поднял шокер для новой попытки. Эл заметил, со странной ясностью обостренного адреналином восприятия, складку морщинистой кожи у локтей копа, грозовой запах озона от оружия. 
   Он ударил. У нормала вовсе не было защиты. Его сознание было жидким, открытым и... восхитительным. Как будто Эл всю свою жизнь колол грецкие орехи, и вдруг ему предложили целую тарелку уже очищенных от скорлупы... 
   То, что он сделал, было незатейливо — он просто вырубил его, послал мощный удар в древний, лимбический, рептильный спинной мозг, первый камень в лавине, ринувшейся на самосознание, накопившиеся страхи, образы и боль неостановимым каскадом разбуженных кошмаров, которая в мгновение уничтожила мыслящее сознание. Коп застонал, как душа грешника, его зрачки внезапно сузились, и он уронил шокер, отшатнувшись к двери. 
   Эл схватил и осторожно поднял шокер и коснулся им виска мужчины. Коп дернулся, упал ничком и продолжал дергаться. Эл нашел пару наручников в его заднем кармане и защелкнул их на несопротивляющихся запястьях. 
   Что теперь? 
   С минуту ему было наплевать. Он чувствовал себя Джаггернаутом из индуистской легенды, стихийной силой, которая слишком долго сдерживалась. Он просто стоял, скалясь, сжимая и разжимая руки, желая, чтобы на него наехал еще нормал. Он чувствовал себя... 
   Глубокий успокаивающий вдох. Он чувствовал себя слишком хорошо. Именно поэтому у Пси–Корпуса были правила. Он всегда держал себя в руках, был сильным — равняясь на то главное, что знал, чем был. Это же вот могло быть заразительно, более заразительно, чем наркотик. Лишь его тренированность спасла его, и строгие принципы, внушенные Корпусом. 
   Вдруг Элу пришло на ум, что теперь он понимает кое–что, чего могут жаждать те нелегалы — свободы упражнять свои способности когда, как и на ком они пожелают. Это мог быть сильный стимул, как он только что узнал — но не самый главный. 
   Так все же, что теперь? 
   Он стащил с копа ботинки, затем носки, скатал их и заткнул мужчине рот. Коп начал приходить в себя, и как только его глаза несколько прояснились, Эл пришел к болезненному решению, что ему придется нарушить предписания. Он уже, вероятно, сделал это — вырубил нормала, даже при самозащите. Все же в данный момент, вероятно, будет куда лучше, если уцелеет Эл Бестер. 
   — Почему вы это сделали? — спросил он вслух, а затем просканировал, ловя и произвольный, и непроизвольный ответ. 
   Он получил его и мрачно кивнул. Копа звали Алистер Хетч, и он симпатизировал нелегалам. Потому–то Бразг и была на этом поезде. Несмотря на это, если сдать Хетча, коп скорее всего доложит о его несанкционированном сканировании. 
   Ладно, это позже. Он пошарил еще, но то ли нормал больше ничего не знал, то ли придется сделать глубокое сканирование. Даже при сложившихся обстоятельствах он не был готов зайти так далеко. 
   Эл знал то же, что и в начале: Бразг сойдет в Париже, и ее дальнейшие планы были известны только ей. 
   Вдруг в дверь постучали, и Хетч принялся издавать отчаянные гогочущие звуки. Сжимая шокер, Эл заколебался. Дверь была заперта, но если у человека на той стороне есть ключ... 
   Он прижал пальцы к двери и сконцентрировался. 
   — Хетч? — услышал он глухо. 
   Его здесь нет. Здесь никого нет (образ пустого помещения; образ Хетча, идущего по коридору поезда). Здесь никого нет. Помещение пусто. 
   Он продолжал, начиная дрожать от напряжения. 
   — Уф, — крякнул наконец некто по ту сторону двери, и Эл услышал удаляющиеся шаги. 
   Хетч с ненавистью смотрел на него с пола. 
   — Пошуми еще, и я постараюсь наверняка тебя утихомирить, — тихо сказал Эл. Он не совсем был в курсе, что это означает, но нормал пока пусть предполагает худшее. 
   Ноги у него ослабли, так что он сел на один из маленьких стульев. Ему придется остаться тут, с Хетчем, пока они не прибудут в Париж, это совершенно ясно. Если он покинет купе, кто–нибудь найдет копа, и тогда они найдут его. Вопреки кое–каким фильмам, демонстрировавшим обратное, он не думал, что можно успешно спрятаться в поезде. 
   К Элу начали возвращаться силы и вся его уверенность. Новый обыск Хетча дал мобильный телефон и девятимиллиметровый короткоствольный Dayak. Теперь у него были пистолет и шокер, и он удостоверился, что может справиться с тренированным охранником без применения какого–либо оружия вообще. 
   И с Беглянкой он тоже сможет справиться. 
   Почти незаметное торможение — и информационная строка на стене — предупредили его, что следующая остановка — Париж. Он засунул пистолет за пояс штанов, обернул шокер вчерашней „Вселенной сегодня”, сделал глубокий вдох и направился к двери. 
   Перед тем, как открыть ее, он помедлил, глядя вниз на Хетча. Он присел возле него, раздумывая, сможет ли внедрить запрет, чтобы полицейский не рассказывал о нем. Возможно, но может и нет. В любом случае, это завело бы его слишком далеко. Он и так попал в достаточный переплет. Но впечатление может быть так же сильно, как реальность, не так ли? 
   — Я внедрил в твое сознание запрет, — сказал он Хетчу. — Ты не почувствуешь его и не узнаешь, что он там — пока не попытаешься рассказать обо мне или об этом происшествии. Если ты вделаешь это, то всякий раз, как ты станешь закрывать глаза, ты будешь видеть отвратительные, навязчивые кошмары. Это будет неприятно. 
   Затем он лишь чуть–чуть попробовал, проник своими ментальными пальцами в контуры сознания Хетча — достаточно, чтобы коп мог ощутить его. Чуть не забыв, он снова коснулся его шокером. Это заставит его замолчать по крайней мере еще на несколько минут. 
   Он открыл дверь, не увидел и не почувствовал никого в коридоре. Вышел и затворил за собой дверь. Затем, выпрямившись, он пошел обратно тем же путем, откуда пришел, пытаясь выглядеть уверенно. „Веди себя, как ни в чем не бывало, и люди решат, что так и есть”, говаривал ему учитель Диболд. 
   Снаружи город набросился путаницей индустриального района со зданиями как гигантские трубы и грандиозные ржавые машины — и мельканием силуэтов в небе тут и там. Он пошел туда, где видел Бразг, и его сердце упало. 
   Ее нигде не было видно. 
Глава 4
   Мгновение он стоял неподвижно. Ее как–то предупредили? Она могла засечь его в тот момент, когда он проходил мимо нее в поезде, сошла пятью остановками раньше, пока он прятался в купе Хетча. 
   Дела вдруг повернулись совсем не так многообещающе, как были. Он напал на полицейского в поезде, а предъявить в ответ на это ему нечего. Как только Хетч сообразит, что Бразг пропала, — а его связь с ней была так же недоказуема, как его нападение на Эла — он выдвинет обвинения без вреда для себя. Сканирование не являлось доказательством в суде, так что это будут лишь слова Эла против его слов. Любое жюри присяжных предпочтет простеца — тэпам вообще не позволено служить юристами. 
   Облегчение было почти головокружительным, когда он осознал, что Бразг покинула свое место лишь для того, чтобы присоединиться к толпе, нетерпеливо ожидающей высадки. 
   Чтоб тебя, — подумал он, выдохнув впервые за несколько минут. И последовал за нею из поезда в хаос, которого он себе даже в диких снах не мог вообразить. 
   Эл, конечно, читал о Париже, городе света. Он представлял себе его как место древней, сверхъестественной красоты, вроде волшебной страны художников в беретах и мыслителей, греющихся праздно и задумчиво в ласковой славе прошлого. Ночью он, должно быть, делался городом звезд, созвездий, принесенных на Землю. Такое он представлял себе в воображении. Не то он увидел. 
   Лионский вокзал был строгим просторным зданием, восстановленным некогда после последней Мировой Войны, в которой он — как и большая часть города — был взорван террористами. Первое впечатление Эла было словно от длинной духовки, полной крыс, только начинающей разогреваться. Грызуны, инстинктивно начинающие понимать свою участь, корчились, извивались, требовали выпустить их на волю. Вот только их тупые маленькие крысиные мозги не знали, где „выход”, так что они просто сбивались в пихающуюся массу. 
   Он никогда до сих пор не сталкивался с пихающимися массами — ни в Тэптауне, ни в Женеве. Он в секунду потерял Бразг из виду, поймал мельком ее быстрое движение, потерял ее снова. Она торопилась. Эл заметил ее походку, попытки просочиться сквозь толпу. Он приоткрыл свои блоки, чтобы поймать телепатический след Бразг. 
   Как будто тысяча человек все вместе закричали ему что–то важное. Он задохнулся, невольно прижимая руки к голове, голове, которая раздулась как пузырь, и натягивалась все туже, туже. Толпа распалась на ряд стоп–кадров, все разные, тысяча движений между ними выпали. Ментальный рев то усиливался, то ослабевал, как будто он был радио с плохим приемом. 
   Затем он сумел выключить их все и понял, что упал на колени. Люди смотрели на него с выражениями от нейтрального до раздраженного, обходя его кругом. 
   Он мотнул головой и встал. Это было глупо. И он понятия не имел, как долго был не в себе. Вероятно, секунды, но — он посмотрел на свои часы, затем вспомнил, что до сих пор на них не смотрел, так что все–таки не знает, сколько прошло времени. 
   Он затравленно огляделся, думая, что же делать. У него было два пути: спуститься по эскалатору в метро, либо выйти наверх на улицу. Если он выберет ошибочное направление, то наверняка потеряет всякий шанс, который у него оставался найти Лару Бразг. 
   Он взглянул на поток людей, утекающий в пучину городской подземки, и содрогнулся. Он не смог бы пойти этим путем, не сейчас. 
   Он вышел со станции на Рю де Лион, узкую, суетливую, мощеную булыжником улицу, окруженную грязными серыми зданиями, которые выглядели так, будто им давно следовало развалиться. Только что прошел дождь, и специфическое зловоние смешивалось с острым запахом мокрого камня, смрад, слагающийся из тысячи смрадов, как будто каким–то невозможным образом город помнил открытые клоаки, горящие керосин и бензин, серу древнего огнестрельного оружия — всякий химикат, который когда–либо тек или распылялся в нем от начала времен. 
   Это было еще одно чуждое место, намного более угрожающее, чем сельская местность — и притом как–то более возбуждающее. 
   Более увлекательным было все же то, что он заметил Лару Бразг, исчезающую за поворотом. На сей раз, более подготовленный, он навел на нее компактный, туннелеобразный щуп и поймал снимок ее сознания, такой же индивидуальный, как отпечаток пальца, или, быть может, уместнее, как запах для ищейки. Он хотел бы отважиться на легкое сканирование, чтобы, может быть, узнать, куда она направляется, на случай, если он снова ее потеряет, но не смог. Тэп со способностями Бразг не заметил бы его слежки, но нечто более явное могло посеять тревогу в ее голове. 
   Эл спешил по улице, снова на охоте. Он шел по ее следу, пересек глубоко вырытый канал по железному пешему мостику. К его изумлению, канал исчез в сводчатом туннеле недалеко по правую руку, убегающем под широкую площадь. Изумрудная прогулочная лодка, украшенная позолоченными лилиями, как раз проплывала под аркой. Он глазел туда мгновение, но не почувствовал, чтобы Бразг пошла туда, ни на лодку, ни на узкую пешеходную дорожку, примыкающую к воде. 
   Он огляделся на уличные знаки и понял, с удивлением туриста, который натолкнулся на место, о котором слышал, что это была Площадь Бастилии, где когда–то стояла самая знаменитая тюрьма города. Теперь ее не было, над сквером ныне доминировала неясно вырисовывающаяся Опера Бастилии, сама примерно трехсотлетняя. Площадь, кажется, была построена над каналом. 
   Там, где когда–то чахли узники французских королей, продавцы торговали вразнос безделушками и сувенирами, а броские лавочки и кафе смотрели на Июльскую Колонну с ее позолоченной статуей Свободы. Маленькая группа центавриан–туристов, одетых в безупречные и богато украшенные наряды, сопровождаемых кем–то, выглядевшим как гвардеец в доспехах и с мечом, пролагала себе путь мимо лавочек. Трудно было не отвлечься на них — он до сих пор не видывал инопланетян вживую — но он пытался удержать свой разум на поставленной задаче. Тем не менее, Беглянка снова исчезла из виду. 
   Но не из разума. Она была где–то тут — он ее чувствовал. 
   Он постоял некоторое время, пытаясь отсеять ее от цветастой толпы туристов и торговцев. В этот раз Эл лучше справился с гомоном — людей было поменьше, но, что еще важнее, он быстро адаптировался к новым условиям. Он уловил кошачьи мыслишки карманника, движущегося к ничего не подозревающим жертвам; страсть двух юных любовников; ненависть старой женщины к сезону отпусков и стаям саранчи–остолопов, которых он принес. Слегка странное ощущение сознаний центавриан, их забавное презрение почти ко всему, что они видели. Он все еще не мог засечь Бразг. Она все же была, как в коконе, вероятно, в одном из зданий. 
   А он, должно быть, вызывает некоторые подозрения, догадался он, стоя открыто и вот так глазея. 
   Он обошел сквер по краю и там, где сильнее почувствовал ее, сел в маленьком уличном кафе. Он пытался придать себе расслабленный вид, чтобы его мимика и язык тела не выдавали его намерений. 
   Он чуть из кожи не выскочил, когда журчащий мужской голос сказал: „Что желаете?” вблизи его уха. Это был французский, более жесткий, нежели мягкий швейцарский диалект, но все же прекрасно понятный. 
   — Чашку кофе, пожалуйста, — сказал Эл на том же языке. — А что у вас еще есть? 
   — Ась? — сказал официант. 
   — Чашку кофе, повторил Эл, — и я хотел бы посмотреть меню. 
   — Мне жаль, сэр, — сказал официант, — я не говорю по–немецки или на каком там. Я говорю только по–французски. 
   Эл нахмурился. Запах Бразг теперь держался у него в уме прочно, как маяк, и это пока никуда не уйдет. Он мог уделить минуту и коснуться мыслей официанта. А официант лгал. 
   — Вы поняли меня очень хорошо, — сказал Эл. — Если вы не хотите обслуживать меня, отлично, но я собираюсь сидеть здесь, тем не менее. Играйте в свои игры с туристами — не со мной. 
   Губы официанта крепко сжались, а затем он по–галльски передернул плечами. 
   — Как скажете, месье, — проворчал он и прошествовал обратно в кафе. 
   Эл вновь сосредоточился на сквере. Он посмотрел на маленькую статую Свободы, покрытую голубями и белыми потеками их помета. Вечер распростер пастельные крылья, и когда он спустился ниже, принеся мрак, возникло смутное чувство, будто вместе с городом погружаешься в волны. Все приобрело синеватый оттенок, чувство глубины, легкой меланхолии. Вдали над крышами был виден огромный слоновой кости собор — Сакре Кер? Таким мог быть храм Атлантов. На той стороне сквера трио музыкантов заиграло перуанскую музыку, легким, но настойчивым трелям их guenas вторил плотный аккомпанемент гитары. 
   Сознания вокруг него были еще деловиты, но город, казалось, сделал долгий, глубокий вдох. Как будто Париж и его обитатели были не совсем одним и тем же. Казалось также, что, настройся он на индивидуальные мысли окружающих, получилось бы нечто вроде узора или орнамента, по–своему довольно красивого. 
   Он снова подумал о подсмотренном всего днем раньше моменте, единении Бретта, Джулии и других. Насколько это было безбрежней и насколько бессознательней. 
   Женева всегда присутствовала как фон. Не то чтобы он действительно заметил или подумал что–то. Но Париж был... иным, нежели Женева, особый букет ее психической ауры и физической атмосферы. Имеют ли города нечто вроде ментального единства, пси–отпечатка, такого, что, однажды поймав, их можно идентифицировать? 
   Это была интригующая мысль. Даже прекрасная. 
   Ему принесли кофе, он выпил его. Заказал что–то вроде сандвича из толстого куска хлеба и устриц. Он ждал, и, как многие и многие до него, пытался постичь Париж. 
   Официант начал поглядывать на него как на засидевшегося посетителя, и было уже довольно темно, когда он вдруг понял, что Бразг снова движется. Он позволил официанту выписать ему счет, но задержался еще на минутку. 
   Город теперь кишел огнями, но Париж и тут снова обманул его ожидания. Ну и ладно, подумал он. Он нашел волшебные созвездия не в его фонарях, но в трудноуловимом сознании города. 
   Фигура прошла теневой стороной площади, а затем освещенной улицей. На взгляд это мог быть и мужчина, и женщина, в бесформенном свитере и мешковатых штанах. Волосы были коротки и выглядели черными. 
   Однако сознание было — Бразг. В этом он был уверен. 
   Он поднялся, когда она достигла дальней стороны сквера, где и пропала, шаг за шагом, под землей — сперва ступни, затем колени, затем плечи и, наконец, голова. 
   Канал. Она спустилась по ступеням в канал. 
   Он последовал за ней, пытаясь шагать непринужденно, но чувствуя, что все равно ускоряет шаг. Он не хотел потерять ее снова. 
   За столетия ноги вытоптали поверхность ступенек. Он почти остановился поглядеть на них, изумленный свидетельством древности. Ничего подобного не было в Тэптауне. Были ли такие места в Женеве? Не там, где он обычно бывал. 
   Когда он достиг дорожки, Бразг прошла под одним из фонарей, освещавших канал. Тень, в которую она удалилась, тянулась футов на сто, а за ней фонари под сводом туннеля снова светили. Ближайший к устью туннеля, очевидно, не работал. 
   Там было всего несколько человек, и они шли далеко впереди Бразг. Он различил три суденышка, безмолвно скользивших вниз по течению. 
   Настал отличный момент задержать ее. 
   Или, может, ему следует подождать и посмотреть, куда она шла? Он мог раскрыть целый подпольный притон. 
   Он скользнул в темноту, пытаясь принять решение. 
   Тихий звук, вздох разума — он дернулся, в сердце бросился адреналин. Что–то тяжелое и жесткое ткнуло его в подбородок и отшвырнуло назад, к каменной стене. Прислонившись к ней, все еще пораженный странным „цок” своих зубов друг о друга, он потянулся за пояс к пистолету. 
   Э, нет. Стой очень смирно, или я зарежу тебя, как свинью. 
   Это было передано с силой, и Эл обнаружил себя глядящим, слегка кося, вниз на узкое дуло иглопистолета. 
   За ним скалилось полузатененное лицо. Хоть он и видел его лишь на фотографиях, узнал он его тотчас по его шрамам, по неподвижным глазам убийцы. 
   Портис Нильссон. 
Глава 5
   — Глянь, Лара, — сказал Нильссон. — Мы попались всамделишному Джону Следопыту. 
   Бразг подошла слева. Даже в тусклом свете ее лицо казалось измученным, с полукругами под глазами, почти такими же темными, как ее недавно перекрашенные волосы. 
   — Почему ты преследовал меня? — спросила она устало, затем нахмурилась: — Порт, это же мальчик. 
   — Но что за мальчик? — спросил Нильссон, затем последовало быстрое, жестокое сканирование. 
   Эл парировал его и отбросил. Нильссон скрипнул зубами и повторил, орудуя своим сознанием как кувалдой. Он был силен, но не настолько, чтобы Эл не смог с ним справиться. 
   Когда Портис остановился, его дыхание заметно убыстрилось. Оно было зловонным. 
   — Я полагаю, это ответ на вопрос, — сказал он зловеще. — Мальчишка — настоящий вундеркинд. Так что ты делал, преследуя моего друга, Вундеркинд? Мне это не нравится. 
   — Я... э... я хочу присоединиться к подполью. 
   — К чему? 
   — Вы знаете. Подполье. Я хочу стать Беглецом. 
   — Беглецом, ха? Забавная штука с этим словом — я слыхивал его только от людей из Пси–Корпуса. 
   — Я вырос в Корпусе, — сказал Эл, пытаясь скрыть свой ужас перед возможной ошибкой, — я сбежал. 
   — Да ну. 
   — Порт, он всего лишь мальчик, — повторила Бразг. 
   — Ага. Рэми был только ребенком, и Джио, а что с ними сделал Пси–Корпус? 
   — Не можем ли мы просто... связать его или что–то такое? 
   — Он щенок, но сознание у него дьявольское. Ты можешь быть уверена, что он не пронзит тебе мозг? Разве ты знаешь, что ему известно? 
   Бразг оглядела Эла долгим взглядом. В ее глазах нельзя было ничего прочесть. 
   — Пойдемте в лодку, — сказала она, наконец. 
   Нильссон кивнул и указал оружием. Маленький катерок покачивался у края канала. Не видя иного выбора, Эл ступил в колеблющееся суденышко. 
   Бразг, не мешкая, завела мотор, и лодка тихо двинулась по каналу, прочь из туннеля, оставляя кильватерный след рябью на черном стекле. 
   — Как твое имя? — спросила Бразг. 
   — Эл. 
   — Эл, если ты действительно хочешь присоединиться к подполью, ты должен позволить нам просканировать тебя. Ты понимаешь это, не так ли? — ее голос был слегка виноватым. — Если же нет, что ж, Порт прав, мы действительно не можем рисковать и отпустить тебя. 
   — Нет, не можем, — подтвердил Нильссон. 
   — Я только хотел... 
   — Дай нам тебя просканировать. Позволь взглянуть, чего ты хотел для нас. 
   Катер покидал устье канала, впадая в более широкий водный поток. Сена? Набережные вдоль нее были широки, обсажены деревьями. Дальше он различал толпы людей. Услышат ли они, если он закричит? Обратят ли внимание? Вероятно, Нильссон просто пристрелит его. 
   — Очевидно, мне придется, а? — спросил он. 
   — Ага, Эл, точно, — ответил Нильссон, скалясь в отнюдь не веселой манере. 
   — Тогда ладно. Я готов, — у него был один очень маленький шанс. Он пытался не думать о том, что будет, если он проиграет. Нильссон был убийцей — оба они, на самом деле, — но Нильссон, наверное, получит от этого удовольствие. 
   Эл сбросил свои заслоны. 
   Они оба вошли внутрь. 
   Эл хорошо понимал, что, если они объединят свои усилия, они, скорее всего, более чем вдвое увеличат силу их действия. Это требовало тренировки, но некоторые телепаты могли сплести сознания, интенсифицируя результаты. И он, может быть, сможет воспользоваться этим против них. 
   Этим двоим придется совместиться с ним и друг с другом. То, что он задумал, ему придется делать против их воли, и это все еще может быть напрасно. 
   Странно, он был спокоен. Его сердце билось ровно как часы, хотя он, возможно, был на волосок от гибели в реке. Часть его отстраненно изумлялась его самообладанию. 
   Сбрасывая барьеры, Эл выдал кое–что другое. 
   Помогите мне. Помогите мне. Я боюсь Корпуса. Корпус охотится за мной. И вас я боюсь. У меня никого нет. 
   Тренированный П12 раскусил бы это за долю секунды. Он надеялся, что Бразг и Нильссону понадобится чуть больше времени. 
   Так и случилось, и Бразг как раз пошла ему навстречу, что было хорошо. 
   — Мы поможем тебе... — подумала она... 
   ...И тут все трое взвыли как проклятые, как только Эл замкнул их сознания на свое и закричал. Усиленный двумя сознаниями, он послал волну, растущую в ночи, поместив на ее гребень одно–единственное слово. 
   ПОМОГИТЕ. 
   Волна прозвучала за мгновение, равное кванту времени, затем их барьеры лязгнули, раскалывая краткий союз, как будто в его мозгу сверкнули два засова. Он был открыт для них, как они для него. 
   Он использовал боль, взнуздал ее, дав команду мускулам, и прыгнул. 
   Изогнувшись над водой, он сделал глубокий вдох, что вышло как–то не так, будто он глотнул сосульку. Они были всего футах в тридцати от берега, и, ныряя в студеную воду, он почувствовал, как что–то обожгло его ухо, крещендо гнева — от Нильссона — и шок преданной Бразг. И кое–что еще, кое–что из–за растворения в них. 
   Явка. 
   Он поплыл очертя голову, не желая выныривать, так как чувствовал, что Нильссон пытается найти его, знал, что у того есть иглопистолет. В норме он мог задерживать дыхание долго, но его легкие уже болели, с ними, похоже, не все в порядке. Фактически боль была действительно, действительно сильной. 
   Однако он вылез на набережную и послал образ себя, показавшегося из воды позади, ближе к устью канала. Он не знал, достаточно ли этого, но не мог ждать: он выкарабкался из воды. 
   Что–то взвизгнуло возле него, жестко отрикошетив от стены. Он вскочил на ноги и побежал, внезапно наполнившись почти электрической энергией. Он не успел убежать очень далеко, когда услышал, как катер ткнулся в берег позади него, а затем по камням застучали шаги. 
   Он рванулся в переулок, повернул за угол, направо, налево. Нильссон все еще был у него на хвосте, но Эл ушел дальше, он это чувствовал. 
   Снова Копы и Беглецы, прямо как в детстве. Он это сможет. Он сможет победить. 
   Он гадал, где находится парижское отделение Пси–Корпуса. Ему следует это знать, не так ли? Он должен был проверить это во время поездки в поезде. Он не имел ни малейшего понятия, куда бежит, только зная, что оторвется от Нильссона или умрет. 
   Его легкие, казалось, полны расплавленной смолы, и она же пузырилась из носа, так что ему пришлось хватать воздух раскрытым ртом. Но воздуха было недостаточно, совсем недостаточно... 
   Он торопливо добрался до конца улицы и обнаружил себя опять на широкой, обсаженной деревьями набережной реки. Он почти столкнулся с группой кутил, угощавших друг друга шампанским. Они возбужденно хохотали над ним, когда он отшатнулся назад, снова пошел, стал как вкопанный. 
   Он оставался на набережной потому, что тут, в этом месте, были люди, выгуливающие собак, совершающие пробежку, переходящие из бара в бар и от кафе к кафе. Он пытался успокоить свое сознание, стягивая опаленные края своих блоков вновь, зная, что они проницаемы, понимая, что, следовательно, если Нильссон сделает верный выстрел, он будет поражен им, даже при всех свидетелях. Иглопистолет был бесшумным, и, кроме того, Нильссон был психопат. 
   Он ощущал себя так, как будто бегал по вращающемуся диску. Огни Парижа были не точками, а хвостами летящих комет. Его ноги стали кусками асфальта. 
   Он больше понятия не имел, где Нильссон. 
   Он прошел через большую толпу, нырнул в переулок и, наконец, запыхавшись, спрятался в глубине подъезда. 
   Когда он распластался по кирпичной стене, темный переулок замигал, и другая — залитая солнцем — сцена заместила его. Он был снова в Тэптауне, и кучка Смехунов прожгла его сознание. Видение трепетало неестественными красками, как будто стены, деревья, травы и небо излучали свет вместо того, чтобы отражать его, как будто каждый их атом был крошечной вольтовой дугой... 
   Радуга угасла, и он снова очутился в переулке, пытаясь замереть, изобразить пустое место... 
   Тихо, тихо... 
   Сейчас он мог только вдыхать. Вода все еще пузырилась у него из носа. Он утер ее. Она была липкой. 
   Он вовсе не был уверен, то ли он осознает, что выдыхаемое им совсем не вода, то ли просто недостаток кислорода лишает его сознания. В какой–то момент он присел, спиной к стене, пытаясь взять себя в руки перед встречей с Нильссоном. А затем его лицо больно впечаталось в мостовую. И больше ничего. 
   Его привел в чувство разговор. Две черные крысы спорили, куда улизнул их лакомый кусочек. 
   — Дохляк с виду аппетитный, свежачок. Он где–то тут. 
   — Может, он и не мертвый вовсе. Может, он станет корчиться, когда мы примемся его жевать. 
   Тут он действительно очнулся, на камнях, лицом в липкой грязи. Крысы из его кошмара все еще беседовали, хотя беседа их стала несколько другой. 
   Я его чую. Думаю, он там. Сюда. Нильссон. 
   Пойдем–ка отсюда, Порт. Тот крик... 
   Нет. Ты почувствовала, что он выведал явку. Он знает, где это. Он где–то здесь. С ним не будет никаких трудностей. 
   Он уже доставил их слишком много. Это затянулось. 
   И теперь он мог слышать их шаги, не своими ушами, но их слухом. Это было нехорошо. Ему надо подняться и снова убежать. 
   Он приказал это своим мышцам. Они ответили, что у них выходной. 
   Он затушил свое сознание, создавая иллюзию его отсутствия, будто он умер. Да так и было, конечно. Это казалось очевидным. Все же он не собирался сдаваться без боя. 
   Интересно, что теперь будет думать о нем Первое Звено. Дурак или храбрец, или просто — самоубийца? 
   Они подошли ближе. Теперь он имел образы их сознаний. „Нильссон” был прост и схематично мог быть изображен как нож. „Бразг” была ее лицом, упрощенным почти как у Смехунов, скорбным, безнадежным. 
   Он позволили им подойти ближе, ближе. Но как только они увидят его, он должен... 
   Они увидели его. Он включил каждый бит оставшейся воли, чтобы поднять голову и установить визуальный контакт. Нильссон был неясной тенью, но этого было достаточно. Он ударил его со всею силой, самым простым ударом в болевой центр. Нильссон хрипло вскрикнул, его колени подогнулись, затем выпрямились. Он грубо засмеялся. 
   — Еще могёшь, а? Весь и вышел. Привет от меня Дьяволу. 
   И тут произошла странная вещь. Нильссон повернулся на пятках и разрядил пистолет в сторону от Эла. 
   В ту же минуту переулок вспыхнул желтым — будто кто–то прикурил сигарету — и стены, кажется, хлопнули друг о друга как гигантские каменные цимбалы. Во всяком случае, это прозвучало так. 
   Затем „сознание–нож” Нильссона треснуло. Эл увидел как бы раскрывающуюся дверь, и белый свет вырвался оттуда, и что–то рвануло его... 
   Он отшатнулся. Дверь захлопнулась, свет погас. Раздавались звуки какой–то возни. Эл выкашлял что–то обильное и мокрое. 
   Тут его коснулась теплая рука, и он вдруг почувствовал доверие. 
   — Скорую. Немедленно, — мужской голос, густой баритон, очень четко артикулирующий. Что звучало как британский акцент. 
   — С тобой все будет хорошо, — сказал голос, сжимая руку Эла. — Не волнуйся, сынок. С тобой все будет в порядке. 
   Открыв глаза, Эл увидал стерильные белые стены, комфортные и знакомые. Сперва он подумал, что вернулся в академию, пока не поднял голову настолько, чтобы увидеть незнакомый горизонт за окном. 
   — Так, — произнес мужской голос, — я было подумал, что вы погрузились в какую–то спячку. 
   Он помнил голос, артистичный баритон из его лихорадочного кошмара. Он попытался повернуть голову, но тут говоривший появился в поле зрения. 
   Первое, что Эл в нем заметил, была, конечно, черная форма и латунно–бронзовый значок. Казалось, улыбка играет на смуглом широком лице с большим гордым носом, похожим на орлиный клюв. Соль и перец — больше соли — в усах и эспаньолке придавали ему облик, который Эл неуверенно определил как шекспировский. Немногие пси–копы носили усы или бороды. 
   — Сэр? 
   — Мое имя Сандовал Бей, м–р Бестер. Вы можете называть меня м–р Бей. 
   Это имя прозвучало как колокол. Бей — д–р Бей, если он правильно помнил — был инструктором высшего уровня. Почему он в форме пси–копа? 
   — Что произошло, сэр? 
   — Не очень точный вопрос, м–р Бестер. Произошло сегодня, вчера, тысячу лет назад? Здесь, в Испании, на Луне? 
   Эл заменил деланную поучительность в его вежливом, веселом тоне или насмешливых глазах. 
   — Я имею в виду, что произошло с Беглецами, сэр, — он немного помедлил и уточнил. — Лара Бразг и Портис Нильссон. Я выслеживал их. 
   — Да, да, м–р Бестер. Думаю, я могу догадаться, что вы имеете в виду, по контексту. Лара Бразг в заключении, благодаря вам, на пути к исправлению. Портис Нильссон — ну, боюсь, ему это не грозит. 
   — Жаль слышать это, сэр. 
   — Правда? Он же пытался убить вас. Проделал аккуратную дырку в вашем левом легком тем своим иглопистолетом. 
   — Да, сэр. Но он мог бы исправиться, если бы... 
   — Если бы что, м–р Бестер? Если бы мы задержали его живым? Да, это чудо могло быть очень вероятным, если бы вы поступили, как следует, и сообщили в Пси–Корпус, как только напали на их след. 
   Эл поморщился. Затем ему пришло в голову: 
   — Будет ли это отмечено в моем личном деле, сэр? 
   — Это, кажется, было бы заслуженно, не так ли? — губы Бея тронула двусмысленная улыбка. — Но нет, интеллект проверяется оценкой его ошибок. Вам придется выдержать теперь в числе прочих и эту проверку, но не Пси–Корпус станет судить ваши поступки — это будет Вселенная, и ее палач, эволюция. 
   Эл устало улыбнулся. 
   — Да, сэр. Естественный отбор почти прикончил меня, я полагаю. 
   — Почти, м–р Бестер. Но не забывайте — то, что вас не убивает, делает вас сильнее, — он задумчиво покачал головой. — Конечно, фактически нечто почти убившее вас может оставить вас инвалидом на всю жизнь, умственно и физически, и очень торопящимся умереть. Я нахожу, что Ницше занимался принятием желаемого за действительное — черта, которую я не ассоциирую с силой, на самом деле, — вопреки мрачности темы, он широко улыбался. 
   Из–за этого голова у Эла слегка закружилась. Но даже в таком муторном состоянии, будто при морской болезни, он кое–что вспомнил. 
   — Сэр, я кое–что выудил из них. Они направлялись в приют на улице... Рю де Рэпэн. 1412, Рю де Рэпэн. 
   — Понятно. Что ж, очень хорошо, м–р Бестер. Мы это проверим, и ваше сотрудничество будет учтено, я уверен. Вы очень везучий парень. 
   — Мне повезло, что вы нашли меня. Благодарю вас, сэр, за спасение моей жизни. 
   — Ну, это функция стариков, м–р Бестер. Когда мы уже не можем больше приносить расе пользу прямым, генетическим путем, мы присматриваем за молодыми. Но вы здорово сами себе помогли, тем криком о помощи. Если бы не он, мы наверняка опоздали бы. Мы искали в совершенно другом квартале города. 
   — Так вы уже знали, что Бразг и Нильссон были тут? 
   — Что? О, нет, м–р Бестер. Мы понятия не имели, что эти двое в Париже. Беглец, которого искали мы, были вы. Я разве не упоминал, что вы находитесь под арестом? 
Глава 6
   Эл одернул униформу и попытался придать себе уверенный вид. Он посмотрел на тяжелую дверь, выровнял дыхание, заставил сердце сменить ритм с джазовой импровизации на бравурный марш. Он толкнул дверь и вошел в комнату, которую до сих пор не имел несчастья видеть. 
   Большинство классов и спален были просторны, белы, чисты, обустроены так, чтобы не отвлекать сознание. Эта комната была так же скромна — более чем — но тяжела и мрачна, будто высечена в базальтовой пещере и отполирована. Единственный столб света поджидал его, а за ним — возвышающихся за длинным судейским столом — он мог разглядеть пятерых членов следственной комиссии, призрачные лица в тусклом янтарном свете низких ламп. 
   — Альфред Бестер, подойдите. 
   Он вышел на свет, стараясь не щуриться. Из смотревших на него он узнал только двоих. Один был д–р Хататли, ректор Начальной Академии; другая — Ребекка Ченс, пси–коп высокого ранга в Тэптауне. Сидевший в центре был третьим, казавшимся знакомым, но Эл не мог опознать его. Кто–то важный, может, из директорского офиса. Может, даже один из заместителей директора. 
   — М–р Бестер, — начал д–р Хататли, — обвиняется в незарегистрированном и несанкционированном выезде. Он испросил и получил разрешение на двухдневную отлучку в Альпы. На исходе этих двух дней, вместо того, чтобы возвратиться вовремя, он приобрел билет в один конец до Парижа. 
   М–с Ченс кашлянула. 
   — Этот факт зарегистрировала наша система наблюдения, но, как образцовому кадету, мы дали м–ру Бестеру возможность одуматься. Когда — через несколько часов — он не вышел с нами на связь, мы отправили специальный наряд для расследования. Офицер из парижского отделения прибыл на вокзал встретить м–ра Бестера. Днем позже он был найден убитым. Мы подозреваем, что это дело рук телепатов–нелегалов или их пособников. 
   Д–р Хататли доложил все это, поглядывая на дисплей перед собой. Теперь он повернул свое утесоподобное, квадратное лицо к Элу. В тусклом свете он напомнил Элу виденные в кино статуи острова Пасхи, его глаза были невидимы в затемненных впадинах глазниц. 
   — М–р Бестер? 
   — Да, сэр. Я просил двухдневного увольнения для прогулки в горы с моим прежним звеном. Когда мы были на пути домой, я опознал Лару Бразг. 
   — А почему вы об этом не доложили немедленно? — спросил Хататли. 
   Эл открыл было рот, но человек в центре прервал его, подняв палец. 
   — У меня есть вопрос получше. М–р Бестер, как вам удалось так легко опознать эту телепатку–отступницу? 
   Эл вдруг вспомнил себя, много лет назад, когда он и Первое Звено играли в ту судьбоносную игру в ловцов и Беглецов. Нормал в военной форме, возле статуи Уильяма Каргса. Эл вспомнил, как разговаривал с ним. Он вспомнил вспышку ненависти... 
   Это был тот самый мужчина. Эл глубоко вздохнул. 
   — Сэр, я надеюсь однажды стать пси–копом. Я люблю ходить в отделение Вест Энд и просматривать списки разыскиваемых. 
   М–с Ченс кивнула. 
   — Это подтвердил тамошний офицер. 
   Нормал к ней и не повернулся. Его голос, тем не менее, стал ледяным. 
   — Когда мне потребуется информация, я спрошу. 
   — Да, директор. 
   Эл почувствовал, что его лицо дрогнуло, и чертыхнулся про себя. Сам директор. И не тот, которого я знаю. Он помнил свою беседу с директором Васитом лишь смутно, но она, кажется, содержала некое предупреждение относительно грядущих событий. Относительно этого человека? 
   — М–р Бестер. Позвольте нам обойтись без увязания в деталях. Вы ушли САМОВОЛЬНО. Вы сделали это явно в компании телепатки–отступницы. Офицер безопасности в поезде был найден связанным и с кляпом, а пси–коп, собиравшийся арестовать вас на Лионском вокзале, — убитым. Вы на несколько часов исчезли в Париже и были найдены, раненым, в обществе не одного, но двух телепатов–отступников. Сканирование, проделанное, пока вы были без сознания, выявило, что вам известно местонахождение подпольного убежища, — он сделал паузу, глядя на Эла. 
   — Ну? — после паузы сказал директор. 
   — Простите, сэр, — ответил Эл, — я не понял, что мне позволено говорить. 
   — Говорите! — всплеснув руками, раздраженно бросил директор. 
   — Сэр, если я был просканирован, и информация достигла вас, то вам также должно быть известно, что я никогда не имел — даже не мог иметь — намерения стать Беглецом. Моя преданность принадлежит Корпусу и только Корпусу. Корпус — мать, Корпус — отец. 
   Произнеся это, он услышал, как Ченс и Хататли пробормотали то же вслед за ним. Он вдруг ощутил большую уверенность. 
   — Вы должны знать, сэр, что я намеревался самостоятельно задержать Бразг. Теперь я вижу, что это было глупо, но, со всем уважением, сэр, это не был акт измены, как вы, кажется, намекаете. 
   — Не говорите мне, на что я намекаю, м–р Бестер. 
   — Да, сэр. Могу я продолжать, сэр? 
   — Пожалуйста. Я жажду услышать, что еще вы имеете сказать. 
   — Я преследовал Бразг в поезде. Тот полицейский был ее сообщником. Будучи уже в поезде, я подумал, что должен обратиться за помощью. Когда я сообщил полицейскому о присутствии Бразг, он попытался ударить меня своим шокером. Сканирование покажет это. 
   — Мы не можем сканировать его без его разрешения. И он его не даст. 
   Но меня ты можешь сканировать в любой момент, когда захочешь, несмотря на закон, — подумал Эл. И ясно было, что директор намеренно подчеркнул этот пункт, особо указав, что Эл обладает только теми правами, которыми директор позволит ему обладать. 
   Эл решил, что ему ничего не остается, кроме как продолжать. 
   — Я никогда не видел парижского офицера и не имею понятия, кто его убил, хотя это мог быть Нильссон. Я ничего не знал о Нильссоне... 
   — Кроме его имени, похоже. 
   — Да, сэр. Точно так же, как я знал имя Бразг. 
   Пока он заканчивал рассказ, директор хранил каменное молчание. 
   — Как я говорил, сэр, — сказал Эл в заключение, — если я был просканирован, вы узнаете, что я говорил правду. Если сканирование было неполным, я, конечно, добровольно подвергнусь ему снова, настолько глубоко, насколько это будет необходимо. 
   — Я не знаю, что вы говорите правду. Я не телепат. Я могу судить только по фактам, имеющимся в наличии, и показаниям. 
   Эл почувствовал волну шока от оскорбления, исходящую от других участников разбирательства, и внезапно он понял. 
   Директор ненавидел телепатов. Он не доверял им. И возможно — по некоей неизвестной причине — он ненавидел Эла Бестера в особенности. Эта мысль была не только его, она витала в комнате, и Эл понял, что кто–то из участников заседания, или же они все, посылали ему сигнал. Мы против него. Ты — наш. Будь осторожен. 
   Позади него кто–то откашлялся. 
   — Директор, м–р Бестер с риском для здоровья пытался задержать Нильссона и Бразг. То, что он был подстрелен Нильссоном, абсолютно ясно. Мне непонятна уместность такой направленности... — он помедлил и закончил с легким оттенком сарказма, — ...дознания. 
   Эл не оборачивался, но он узнал голос и почувствовал себя как тонущий, ощутивший вдруг твердое дно под ногами. Сандовал Бей. 
   Директор перевел глаза–льдышки за спину Эла. 
   — Вы защищаете его, д–р Бей? 
   — Разумеется. Он импульсивен. Ему всего пятнадцать. Ни одно из этих качеств, как я перепроверил, не рассматривается как преступное. Неправомерное, да. Наказуемое, да. Преступное — нет. 
   — Неужели? Очень хорошо, д–р Бей. Вы полагаете, он должен быть наказан — накажите его. Я отдаю его в ваше распоряжение и возлагаю на вас ответственность за любые будущие проступки м–ра Бестера. 
   — Отлично, директор. 
   — Я не нуждаюсь в вашем одобрении, — директор возвел уничтожающий взгляд на Эла. — В будущем, м–р Бестер, настоятельно рекомендую вам помнить ваше место. Вы студент, а не пси–коп. Корпус не может мириться даже с намеком на нелояльность. Я ясно выразился? 
   — Совершенно ясно, сэр. 
   — Заседание закрыто. 
   В холле Эл прикрыл глаза и почувствовал дрожь, хотя и слабую. Он не был уверен, что должен, но расхаживал некоторое время под дверью, пока Бей не вышел и не кивнул ему. 
   — Д–р Бей... 
   — Идемте со мной, м–р Бестер. 
   Они вышли под свет утра. Бей указал на лужайку, и они направились через нее. 
   — Я только хотел поблагодарить вас, сэр. 
   Голова Бея склонилась в кивке. 
   — Не благодарите меня пока, м–р Бестер. Вопреки сказанному мною директору, ваше поведение было непростительным. Ваши необдуманные действия повлекли смерть пси–копа и другого телепата. Мне следовало позволить директору разобраться с вами. 
   — Почему вы не сделали этого, сэр? 
   — Потому что, м–р Бестер, директор — простец. Потому что у него нет чувства справедливости. Будьте уверены — у меня оно есть.
Глава 7
   Почти с ненавистью Эл наблюдал за подходящими через парадную площадку детьми. Их вел учитель Хьюа, но Бестер знал, что это не даст ему права ни на какое милосердие. Нет, он хорошо помнил эти экскурсии, когда сам был в классе Хьюа. 
   Если я проживу достаточно долго, — вдруг пришло ему на ум, — увижу ли я каждую ситуацию с каждой точки зрения? Я был ребенком, теперь я истукан. Стану ли я однажды учителем? 
   Мысли его раздражали. Но чем ему было еще заняться, кроме как думать и терпеть унижение? 
   Да, дети разглядывали его, но вели себя лишь озадаченно. Значит, это их первая экскурсия к „дежурному истукану”. 
   — Это настоящий человек, — заметила одна из детей. — Он вовсе не истукан. — Это была веснушчатая девчонка с грязными светлыми волосами. Ее именной ярлычок представлял ее как „Вики”. 
   — Э, ага, — согласился мальчик. 
   Вики уперла руки в бока. 
   — Чего это он не двигается? Чего это он тут стоит, будто Хватун? Чего это, учитель Хьюа? 
   — Спроси у него, — сказал учитель Хьюа. 
   Вики взглянула на Эла. 
   — Почему ты стоишь тут, м–р Истукан? 
   Эл облизал губы, желая, чтобы сейчас настал один из его пятиминутных перерывов, и он мог бы пойти попить воды. 
   — Меня зовут Альфред Бестер. Я стою здесь из–за гордыни. В своей гордыне я вообразил, что не нуждаюсь в опоре на мудрость старших. Я действовал, не считаясь с Корпусом. Я стою здесь как предупреждение против господства гордыни. Корпус — мать, Корпус — отец. 
   Он остановился. Это были единственные слова, которые ему было позволено говорить кому–либо. 
   — Ух ты, — сказала Вики. — Сколько ему тут еще стоять? Сколько вам тут еще стоять, м–р Альфред Бестер? 
   Ему не разрешалось отвечать на это, да он и не знал ответа. Начинался его третий день, и д–р Бей не проинформировал его, как долго это будет продолжаться. 
   — Эй! — сказала Вики. — Сколько вам тут еще вот так стоять? 
   Он остался бесстрастным. Так ему было лучше. Вики надула губы. 
   — Смотрите на него, и хорошенько затвердите этот урок, — посоветовал учитель Хьюа. — Теперь, если вам нечего больше сказать, идемте. 
   Они было тронулись. Эл только позволил себе глубоко вздохнуть и чуть–чуть расслабиться, как Вики обернулась с решительным видом. 
   — Почему ты должен стоять здесь как истукан? — спросила она. 
   Проклятье. 
   — Меня зовут Альфред Бестер. Я стою здесь из–за гордыни. В своей гордыне я вообразил, что не нуждаюсь в опоре на мудрость старших. Я действовал, не считаясь с Корпусом. Я стою здесь как предупреждение против господства гордыни. Корпус — мать, Корпус — отец. 
   Другие дети остановились, и некоторые выглядели растерянными. Но на лице Вики оставалось радостно–злорадное торжество. 
   — Дошло до вас? — сказала она. — Он должен отвечать на этот вопрос. 
   — Почему ты стоишь здесь? — спросил темноглазый мальчик, судя по ярлычку, Тали. 
   Эл повторил свою речь. Тут они все начали спрашивать его, один за другим, наперебой, так что ему пришлось частить. И они над ним смеялись, маленькие тупицы, и все спрашивали, и затевали дразнилки вокруг него. 
   У нормальных детей этого возраста краткое время внимания. Не тогда, однако, когда они получают шанс помучить — особенно старшего. 
   Но если это худшее, что он видел сегодня, то ему повезло. 
   В конце концов учитель Хьюа прервал веселье, хотя Эл подозревал, что тот не был обязан. Когда они исчезли из виду, он почувствовал легчайшее прикосновение старика. Держись, Альфред. Ты можешь пострадать за чрезмерную гордыню, но кое–кто из нас гордится тобой. 
   Это дало ему ощущение собственной высоты. 
   Недолгое приятное ощущение исчезло в обеденное время, когда студенты академии изощрялись над ним. Он думал, что за три дня привык к их „шпилькам”. Обряжать его во что–нибудь — их это, кажется, всякий раз забавляло. Сегодня это был костюм лепрекона — зеленая шапка, короткий керри–камзол, дудка, которую ему сунули в зубы. Они еще и ели прямо перед ним, сперва пронося еду под его носом, и затем передавая, какой у нее замечательный вкус. Он это не блокировал; он все время блокировал в первый день, и заплатил за это целой ночью и следующим днем бурной головной боли. 
   Они закончили свой обед, и одна из них — девушка лет примерно шестнадцати — встала и шагнула к нему. 
   — Взгляните, что мы имеем, друзья мои, — сказала она. Ее гласные были безупречно чисты, он не мог определить акцент. Она была красива, с волосами и кожей почти одинакового оттенка с коричными янтарными глазами. Он ее уже замечал. Она подошла ближе, разглядывая его. 
   — Прочти нам проповедь, м–р Первое Звено. Расскажи, какой ты великий, что ты сердце и душа Корпуса, и все, что мы, бедолаги поздние, делаем, — это просто догонялки. 
   Она подождала секунду–другую. 
   — Проповеди не будет, а? Но ты выглядишь, как живая проповедь: челюсть вперед, настоящий портрет проповедника. Корпус — мама, малыш, а ты разве не маменькин сынок? Беги к маме, малыш, и она расскажет тебе, как ты велик, силен и прекрасен, как она гордится тобой — после того как она поставит тебя здесь на несколько недель, — она внезапно вспрыгнула на постамент рядом с ним. 
   — Мое имя Альфред Бестер! — крикнула она. — Я здесь, наверху, потому что я такой мелкий, тощий, самодовольный мальчишка, потому что я думал, будто всем покажусь большим храбрым пси–копом! Я думал, они так впечатлятся, а они вот, глядите, что мне сделали! И теперь я вижу, что я и впрямь мелкий, тощий, самодовольный мальчишка! 
   Ее товарищи загудели и зааплодировали, и она сделала маленький реверанс. 
   Его тело гудело как звучащий камертон, так он был зол. Это был вкус гнева, какого он никогда прежде не чувствовал, дикого, фантастического. Он видел себя бьющим девушку по лицу, снова и снова, пока ее самодовольная улыбка не пропадет, пока она не признает, что ошибалась, пока она не поймет — он лучше нее. Что ей следует превозносить его. 
   Подошла другая группа. Он уже мог сказать, что они возбуждены ее выходкой, собираются произнести свои собственные громкие речи от его имени. 
   Врежь ей. Она заслужила. Пусть они убедятся. 
   Он создал послание интенсивной боли, адресовал его в спину отошедшей девушке и приготовился послать. 
   Не смей. 
   Его гнев застыл от прикосновения, но не замерз. 
   Не. Смей. Это был Бей, который сканировал его, который — вопреки своим заявлениям — ничего не смыслил в правосудии, но все — в пытках Альфреда Бестера. 
   Но он повременил с атакой. Он спрятал гнев в клетках своей плоти. Он сможет достаточно легко вытолкнуть его наружу позднее. Он всем покажет, включая Бея. Они все будут раскаиваться, что так с ним обошлись. 
   Так что он остался на месте и стерпел. 
   В восемь часов окончилось его истуканское дежурство, но не его наказание. Он возвратился — не в свою комнату, а в особую камеру, всю белую. Ему не разрешались ни книги, ни фильмы, ничего. Он не мог учиться и ему нечем было развлечься. 
   Не учиться было плохо. Экзамены были не за горами, а так было недолго и отстать. Он не мог сейчас позволить себе провалиться — когда до Высшей Академии рукой подать. 
   Он знал одно: обычно тем, кто нес наказание истуканом, позволялось в конце концов учиться, когда их срок истекал. Условия Бея были более чем необыкновенны. Хочет ли он провала Эла? Возможно. 
   Впервые он задумался о немыслимом — что он может в итоге стать коммерческим или судебным телепатом. В судах, где ему придется лизать башмаки пси–копам, приводящим туда преступников... 
   Эта мысль была непереносима. Он судорожно вскочил, злой, встревоженный. Он проделал серию ударов, выпадов, блоков и ката. Он бежал на месте, чтобы размять затекшие ноги. Он снова принялся бить и пинать и внезапно обнаружил себя дубасящим стену, пачкая ее красными пятнами с костяшек своих кулаков. Он попятился, тяжело дыша. 
   Он бросился на постель и закрыл глаза, пытаясь успокоить себя „чтением” Женевы. 
   Женева была его предметом изучения с тех пор, как началось наказание. Заинтригованный тем, что заметил в Париже, он посвящал большую часть времени своего истуканства — и здесь, в одиночестве, в этой комнате — дистанционному изучению фонового шума, который он всегда считал само собой разумеющимся, проникновению в нюансы. 
   Это были смутные, импрессионистские завитки. Временами они казались почти упорядоченными, но в тот момент, когда он полагал, что уловил систему, она исчезала. Не таковы ли облака, всегда изменчивые, легко и случайно принимающие формы, кажущиеся знакомыми? 
   Настоящая разница была между ночью и днем, так как ночью большинство людей спали, а дневной шум становился живым, менее связным. Это было — он терялся в поисках аналогии, которая объяснила бы это ему самому. 
   Она появилась неслышно и внезапно. Он увидел картину, уличную сценку, женщину в больших юбках. Его позиция по отношению к картине приближалась к полотну, летя волшебным образом. То, что было ясными изображениями, потеряло резкость, растворилось... Затем, по мере того как он оказывался ближе и ближе, полотно разложилось на множество мелких точек разных цветов. 
   Да. Похоже, — ответил он самому себе. — Ночью картина становится точками. Только каждая такая точка — тоже картина... 
   Образ — и мысленное прикосновение, принесшее его — исчезли. Он понял, однако, что это был Бей. Новая попытка помириться, новый трюк. 
   Вы не имеете права меня сканировать. Это против правил и незаконно. 
   Нет ответа. Могло и показаться. 
   На следующий день ему вымазали ореховым маслом волосы, привлекая голубей. Он пытался стоять смирно, весь обсиженный ими, а они гадили на него. Он обнаружил, что голубиные мозги слишком малы и глупы, чтобы по–настоящему испугаться пси–способностей. Они вспархивали, но все время возвращались. 
   Это запомнят навсегда. Когда он станет пси–копом — если такому посмешищу вообще позволят стать пси–копом — с двадцатилетним стажем, у него за спиной все еще будут указывать пальцем и ржать, вспоминая его всего в птицах, их помете и ореховом масле. Как он вообще сможет успешно работать? Бей разрушил его будущее. 
   В восемь он не пошел в свою камеру. Вместо этого он бросился бежать, упал, потому что его ноги от целого дня стояния одеревенели и подворачивались, но снова поднялся. Как раз начинался дождь, холодная октябрьская морось, затянувшая горы, быстро перешла в ливень. Он чувствовал, будто на его коже она становилась паром, таким горячечным казался его гнев. 
   Он знал, где находится кабинет Бея. Он нашел его и забарабанил в дверь. Его ярость сделала его великаном, но он начал терять в росте, когда дверь в конце концов отворилась. 
   Сандовал Бей кротко посмотрел на него. 
   — М–р Бестер, полагаю, вам теперь следует быть в вашей комнате. Охрана станет недоумевать, где вы есть. 
   — Зачем вы так со мной поступаете? Зачем? Директор не поступил бы хуже. 
   Глаза Бея сузились, и он вдруг хохотнул. 
   — М–р Бестер, — сказал он, — в некоторых отношениях вы прискорбно наивны. 
   — Сэр, как мне теперь — я имею в виду, если меня совсем не будут уважать, как я смогу... 
   — Войдите, м–р Бестер, я не хочу, чтобы вас заметили стоящим в холле. 
   Эл перешагнул порог, и Бей захлопнул за ним дверь. В одно мгновение все предстало в ином свете. Он вдруг увидел себя, мокрого, испачканного пометом, стоящим в кабинете одного из самых могущественных людей в Пси–Корпусе. 
   — Итак, м–р Бестер. Вы обманули доверие Корпуса. Вы подвергнуты, если рассудить здраво, мягкому наказанию. На что вы жалуетесь? 
   — Я жалуюсь на то... на то... почему мое наказание должно быть таким... таким... 
   — Публичным? 
   Эл вздрогнул и замер на мгновение. 
   — Сэр, я думал, вы мне друг. 
   Странное выражение прошло по лицу Бея. 
   — Эл, — тихо сказал он, — я и есть твой друг. Я пытаюсь спасти твою жизнь. 
   — Сэр? 
   — М–р Бестер, я произвел много сканирований мертвых и умиравших. Более того, в свое время я сталкивался со сценой смерти много раз, наступая костлявой на пятки, что мог прямо–таки чуять след умирающей личности, эхо ее последних мыслей. Когда я приходил к телу кого–то, кто перерезал себе вены, глотал горстями таблетки, повесился — когда я посещал самоубийц, м–р Бестер, знаете, какую мысль я находил чаще всего, висящую в воздухе, зримо сияющую передо мной? 
   — Нет, сэр. 
   — Теперь–то они увидят. Теперь–то они увидят, — он помедлил и остановил свой лучистый взгляд на Эле. — Знакомо звучит, м–р Бестер? Наверняка. 
   — Сэр, я никогда не помышлял... 
   — Суицид — это форма сознания, м–р Бестер, а не акт. Это обманчивое, презренное состояние. 
   Эла начало знобить. Он задрожал. Он осознал, что его погоня за Бразг и Нильссоном могла выглядеть как попытка... 
   — Сэр, я понимаю, что допустил ошибку, но... 
   — Речь идет не об одной ошибке, м–р Бестер. Речь идет о вашей жизни. Я наблюдал за вами. 
   — Сэр? 
   — Вы экстраординарный студент. Даже слишком, на самом деле. В семи из последних десяти тренировочных заданий вы вышли за пределы безопасного. 
   — Я стремлюсь к мастерству, сэр. 
   — Зачем? 
   — Затем, что Корпуса достойны только лучшие. 
   — Корпуса достойны кадеты, которые живут в плату за свое обучение, которые не заканчивают мертвыми или хнычущими идиотами в больничной палате. Туда–то вы и направились, м–р Бестер. У вас нет друзей. Вы бегаете, практикуетесь в боевых искусствах, вы бесконтрольно тренируетесь в ваше „свободное” время. Вечный одиночка. И вот так вы прожили, насколько я могу сказать, всю вашу короткую жизнь. 
   — Я вообще–то не очень хорошо уживаюсь с другими, сэр. 
   — Вот именно. В этом–то и проблема. М–р Бестер, у пси–копа труднейшая работа на свете. Он должен охотиться на своих собственных соплеменников, а они ненавидят его за это, потому что не понимают. Нормалы, которые извлекают выгоду из его работы, не понимают его тоже, конечно — в лучшем случае допускают его, представляют его как некий вид вонючего животного, годного лишь на то, чтобы избавлять их от более зловонных. В худшем случае, они боятся и сторонятся его. 
   М–р Бестер, никто не силен достаточно, чтобы справиться с этим в одиночку, и особенно не тот, кто помышляет о суициде. „Я им покажу!” Кому покажете, м–р Бестер? Единственные люди, кто может любить вас, поддерживать на пути через все это, удержать вас в здравом уме, позволить вам почувствовать, что вы чего–то достигли, единственные — ваши братья и сестры по Корпусу. Вы нуждаетесь в них, м–р Бестер, еще сильнее, чем в способности блокировать и сканировать. Каковы были ваши ощущения на следствии, когда за спиной вдруг оказался я и поддержал вас? Когда члены суда тайно подбодрили вас? 
   — Это было хорошее чувство, сэр. — Но не такое хорошее, как раздолбать полицейского в поезде совершенно самостоятельно, добавил он с молчаливым вызовом. 
   — Это придало вам смелости, заставило почувствовать, что вы можете снести все? 
   — Кажется, так, сэр. 
   — Вам кажется. Сядьте, м–р Бестер, — Бей указал на обитое кожей кресло. — Сядьте. Сырость ему не повредит. Вы любите Корпус, но этого недостаточно. Вам следует любить людей в Корпусе, а им — любить вас. Вам следует любить Беглецов, за которыми охотитесь. Вам следует любить мир, в котором вы живете, м–р Бестер. Вам следует расширить свои увлечения. Вы должны открыть искусство, музыку и поэзию, которые волнуют душу так же, как долг. Служба сама по себе утомительнее, чем вы думаете, м–р Бестер. Это может вас подвести. Это почти подвело вас перед лицом суда, — он помедлил. — Вы понимаете? Вы понимаете что–нибудь из этого? 
   — Я не уверен, сэр. 
   — Вы с претензиями, м–р Бестер. Хотите показать, что вы лучший, в смутной надежде, что кому–нибудь понравитесь — или кто–то пожалеет, что не уделял вам больше внимания раньше. Это логика, опровергающая сама себя, гарантирующая, что желамое постоянно будет ускользать от вас. Вы знаете, чего в действительности хотите, м–р Бестер? 
   — Я хочу стать хорошим пси–копом. 
   Пощечина последовала так быстро, будто рука Бея прямо–таки материализовалась на лице Эла. Удар потряс его до глубины души. 
   — Это за ложь, — отрезал Бей. Его лицо сильно потемнело. — Вы смеете судить, как становятся хорошим пси–копом? Да? Вы не знаете ничего. Пси–коп, погибший из–за вас, был хороший пси–коп. Я тренировал его. У него были друзья, люди, которые его любили. Он оплакан. Кто–нибудь станет оплакивать вас, м–р Бестер? 
   — Не думаю, сэр, — сказал он со вспыхнувшим лицом. — Мне вообще–то... — он осекся. 
   — Вы собирались сказать, что вам наплевать, не так ли? Но ведь это неправда? 
   — Сэр, не... — у него перехватило дыхание. Последние несколько дней вдруг, казалось, навалились на него грудой камней, но и поверх них громоздилась целая гора. 
   — Как прогулялся с Первым Звеном, Эл? 
   — Я думал — они взяли меня с собой только потому,... — да что с ним такое? 
   — Потому что я велел им, на самом деле. Но ты ведь надеялся? Надеялся оказаться своим? 
   — Я никогда не был своим, сэр. Я всегда принадлежал только Корпусу. Я не понимаю, за что вы на меня так сердитесь. Я не понимаю, почему директор говорил все те вещи, назвал меня предателем, потому что я люблю Корпус. Я не понимаю ВООБЩЕ НИЧЕГО! — он уже кричал, и горячие, соленые слезы хлынули по его лицу. Казалось, будто кости у него в груди таяли и струились из глаз. 
   Бей посмотрел на него, потом вздохнул. Он положил руку на плечо Эла и сжал. 
   Элу этого не хотелось. Чувство было глупое и неловкое и трусливое, но этот простой человеческий жест взломал запруды в его глазах, и, хотя он все еще не понимал, почему, он расплакался безудержно, скрипя зубами. Он не припоминал, кто еще прикасался к нему с добротой и заботой за долгое, долгое время. Это ужасно больно. Он не может довериться этому, разве Бей не понимает? Доверять было глупо, глупее, чем нуждаться. Бей просто был иной разновидностью Смехуна, тоньше. Его лицо было его маской. 
   Но его слезы этого не знали, и он плакал, казалось, долго–долго. Старший не двигался, просто держа руку на его плече, не притягивая его ближе и не отталкивая прочь. 
   — Не беспокойся, — сказал ему Бей. — Не беспокойся. Все будет хорошо. Теперь иди в свою комнату. Я представлю все так, будто вызывал тебя, чтобы сделать замечание. Иди. 
   Вернувшись в комнату, Эл больше не знал, что чувствует. Ему казалось, будто сквозь него промчался водоворот, несший совсем незнакомые воды. 
   Он улегся на спину и снова попытался созерцать Женеву. 
   И пришло прикосновение, легкое, словно перышко. Он знал, что в одной из стен, должно быть, имеется замаскированное окно. До сих пор это заставляло его чувствовать себя рыбой в аквариуме, но теперь это вдруг стало странно приятным. 
   Ты интересовался насчет иной точки зрения, — сказал голос. 
   Д–р Бей? 
   Да. 
   Сэр, что... 
   Когда приходили дети, ты интересовался, увидишь ли однажды ту же ситуацию со всех точек зрения. 
   Да, сэр. 
   Был повод для таких размышлений? 
   Да, сэр. 
   Какой? 
   Я не уверен, сэр. Я все еще думаю об этом, — на самом деле он не думал. Мысль пришла и ушла. Бей, вероятно, понял это, и он вдруг пожалел, что соврал. 
   Хорошо. Я хотел бы, чтобы ты кое–что посмотрел. 
   Внезапно часть стены ожила. Она замерцала бессмысленными тенями серого и черного, с пятнами белых искр, проносящихся как кометы. Затем появились изображения, такие же черно–белые, как пиротехника вначале. Полуразрушенное здание — древняя Япония, может быть, и люди, разговаривающие. Появилось название, на английском и японском. 
РАСЕМОН
   Утомленно моргая, Эл сел на своей узкой койке и принялся смотреть. 
   Он думал о фильме весь следующий день. Исходные данные были на самом деле очень прости: изнасилование и убийство, увиденные с четырех точек зрения — бандита, женщины, ее мужа и дровосека. Все они сходились на нескольких фактах — но в конечном счете все истории были очень различны, каждая менялась для представления рассказчика в наилучшем свете. Как оказалось, даже жертва убийства — муж — не был надежным свидетелем, когда его дух был вызван из могилы. Только дровосек — который казался только наблюдателем — имел нечто близкое к объективному взгляду. 
   И все же персонажи фильма сомневались даже в его версии истории, оставляя Эла при печальном открытии, что он никогда не сможет узнать наверняка правду о том, что же произошло. 
   Будь там телепат, чтобы просканировать каждого, помогло бы это? Может, и нет, потому что персонажи, казалось, убедили себя, что все реально произошло так, как они сказали. В лучшем случае, расследовать дело оказалось бы очень трудно. И телепат мог оказаться, как дровосек, якобы объективным наблюдателем, которым не был. Не мог быть. 
   Очевидно, на некоем уровне реальности, существовал единственный порядок действительно произошедших событий. 
   Но наблюдатель не мог быть объективным. 
   Он определенно не мог, стоящий с глупым видом, униженный и злой. Он мог видеть историю лишь со своей собственной точки зрения, точки зрения жертвы. 
   В „Расемоне” самой сомнительной оказалась в итоге недоказуемая история жертвы. 
   Итак, поскольку ничего лучше сделать он не мог, а смотреть глазами жертвы сил тоже больше не было, он пытался вообразить себя с точки зрения своих мучителей. По сути дела, это было легко. Он нашел, что может понять детей — в конце концов, он однажды стоял на их месте — и он обнаружил с некоторым изумлением, что от этого большая часть его гнева на них улетучивается. 
   Старшие студенты — другое дело. На их месте он не бывал. Когда он стал старше, он просто игнорировал „истуканов” на плацу. Они ему были неинтересны. Тем труднее было ему вообразить, какой толк студенту академии, у которого есть занятия и получше, упражняться в насмешках над беспомощным соучеником. 
   Конечно, ему не приходилось пользоваться одним лишь воображением. Он по крупицам собирал их поверхностные мысли, мысли их друзей. Маленькие картинки Расемона просеивались и по кусочкам составляли биографии. 
   Поначалу было трудно, потому что он сопротивлялся пониманию — он, скорее, презирал бы их — но, познав раз несомненно простую истину, он быстро проникся ее духом. 
   Фатима Кристобан, например, та, что насмехалась над ним так жестоко третьего дня, была „поздней” и не проявляла свое пси до тринадцати лет. Выросши как нормал, она скучала по миру обычных людей, ей было неуютно в академии и глубоко противны все, кто рос в звеньях, особенно в Первом. 
   Однажды Бретт и другие проходили мимо и помахали ему. Фатима была тут — как раз мазала его губной помадой — и заметила их. Ее сжатые губы идеально соответствовали внезапному всплеску гнева в ее мыслях. 
   Нет, не только его ненавидела Фатима. 
   Джеффер Повиллес. Он хотел бы иметь мужество сделать то, что сделал Эл. С другой стороны, он знал, что у него кишка тонка, и если он не может, то не имеет права на существование тот, кому удалось. 
   Джири Белден. Ему нравилась беспомощность. Это уменьшало его собственное ощущение беспомощности. 
   Простая истина заключалась в том, что в дураках оставались они. Все, что они проделывали, каждое оскорбление, было просто новой деталью в мозаике Эла, новым инструментом, которым он мог их анализировать. 
   Однажды проанализированное, ничто не могло оставаться столь же угрожающим. Они стали для него жертвами; но не от его руки, а от их же собственных. Он обладал силой познать их, и это, определенно, была огромнейшая сила. 
   Вечером уроки Бея продолжились. Это не были уроки, какие он получал раньше. Бей преподносил их в виде фильма, или притчи, или поэмы, или картины. Многозначительность выбора часто ускользала от Эла на день или больше. Но в итоге каждый кусочек был как кривое зеркало, отражающее какую–то его собственную мысль, мысль, влекущую выводы, к которым он бы никогда не пришел самостоятельно и с которыми иногда не был согласен. Он спорил с Джойсом, Ницше, Хайнлайном, Вольтером, де Картом, Блейком. Бей определенно питал любовь к великим мыслителям прошлого. Он и с Беем спорил тоже. 
   Это был причудливый способ учиться. Он наполнял его странным волнением. Он также начал понимать, как применить это. Кое–какие вещи, которые он уже изучил, стали приобретать определенную осмысленность. 
   На десятый день своего наказания он увидел приближающуюся к нему девушку, ее темные, коротко стриженые волосы, подпрыгивающие в такт ее стремительным шагам. С виду она, должно быть, была его лет. Она была красивой, но не совсем в общепринятом роде — у нее был большой рот, ее глаза чернели при ярком солнце. Он стал прикидывать ее биографию, и тут понял, что на самом деле она вовсе не направлялась к нему, а лишь шла своей дорогой. 
   А это было плохо. Он собирался разобраться в ней. Может быть — он усилил контроль, касаясь ее поверхностных мыслей, по–настоящему не сканируя. Она казалась глубоко задумавшейся, и, вероятно, не заметит очень легкого... 
   Она встала, скорее резко, и ее взгляд стрельнул в него. Блоки все закрыли. Она задумчиво покачала головой. 
   Ну, ее внимание он во всяком случае привлек. Он ощутил, что краснеет от смущения и посетовал, что не может контролировать свое тело так, как контролирует сознание. Она подошла к нему почти прогуливаясь. 
   Теперь она что–то затевала, или хотела, чтобы он так подумал. Она была стройная, с длинными руками цвета меди. Ее взгляд был настойчиво прикован к нему. Он мимолетно подумал о кобре, подползающей к добыче. Ее губы слегка дрогнули. Он попытался поставить себя на ее место, увидеть сцену ее глазами, но не преуспел. 
   Она вступила к нему на постамент, наклонила голову в одну сторону, в другую, и тут он заметил, что они одного роста. Теперь он мог почувствовать ее запах, с ароматом какого–то цветка. 
   Она поцеловала его в губы. Дважды. Во второй раз она взяла его нижнюю губу в свои и растянула ее, так что чувственный контакт продлился. Его колени тут же подогнулись. Ее глаза опасно сверкнули, и затем она резко засмеялась. Она пошла прочь, все еще смеясь. Ему потребовалась вся до последней капли сила воли, чтобы не обернуться и не последовать за ней. 
   Биография? Его сознание было пусто. Об этой девушке он не знал ни черта, кроме — в ней был огонь, горение, едва прикрытое кожей. 
   Знать бы больше. 
   Но она не показалась на другой день, и в следующие четыре. Но показался Бей, на четырнадцатый день. Он перешел лужайку, заговорщически улыбнулся и сказал: 
   — Ваше время вышло, м–р Бестер. Можете оживать. 
   — Спасибо, сэр, — он неловко помялся. — Сэр? 
   — Да? 
   — Спасибо за все. 
   — Всегда пожалуйста, м–р Бестер. В добрый час, — он заложил руки за спину и направился прочь. 
   — Сэр? — снова сказал Эл. 
   — Да, м–р Бестер? 
   — Я бы хотел узнать — могли бы мы — э... иногда поговорить? Друг с другом? 
   — Конечно, м–р Бестер. Почему бы нам не встретиться в моем офисе завтра, часов в шесть? 
   — Спасибо, сэр. 
   — Идите, м–р Бестер. Вам следует нагнать кое–что. Четырнадцать дней определенно задержали вас, а до экзаменов всего месяц. 
   — Я буду стараться, сэр. 
   — Уверен, что так. До завтра. 
Глава 8
   Эл предвкушал свои встречи с Сандовалом Беем. Он никогда не знал, что собирается сказать старший, но это почти всегда было что–то интересное, открывающее перспективы, о которых он и не помышлял. Мысли Бея обладали массой, инерцией — они были телами в движении. Иногда они входили в мозг Эла пулевыми очередями, иногда крадущимися ворами, но они всегда, казалось, приходились к месту. 
   Ему нравился кабинет Бея, с его ароматом кофе и сигарного дыма, стеллажи забитые книгами — некоторые с потрескавшимися корешками, некоторые такие новые, что он еще мог почуять запах типографии. Ему нравилась гравюра Гогена с ее большеглазыми волами и дремучими джунглями. Ему нравилось тонкое барочное взаимодействие Баха или Телемана, которое подчеркивало большинство из бесед, или — время от времени — неожиданные дни, когда вместо этого был Вагнер или — в исключительном случае — бурные диссонансы Стравинского. 
   — Это вызвало беспорядки, когда впервые было исполнено в Париже, знаешь ли, — пробормотал Бей в тот день. Он был немного странен, подавлен — и притом как–то более взвинчен, чем обычно. Позже Эл обнаружил, что Бей был вынужден убить Беглеца в то утро. 
   Он любопытствовал насчет Бея — он желал знать все о нем, но принимал вещи по мере их выявления, смакуя мелкие детали и крупные черты по мере составления целостного портрета. 
   Он не заглядывал в официальное досье Бея и даже не искал публикаций о нем. Большая часть жизни Эла проносилась как свист ветра, в сумасшедших усилиях победить в том состязании или пройти этот тест, но его время с Беем было „глазом бури”, местом долгой, глубокой передышки. Он не хотел портить этого рассматриванием Бея с другой стороны. 
   Что он знал наверное — это то, что Сандовал Бей был важной персоной. Он понимал это по тому, что его кабинет был в административном здании, по тому, что даже высшие чины считались с ним, потому что он возражал директору и все еще не потерял работу. Он когда–то был кадровым офицером в Метапол — возможно, ее шефом — но всего через два года оставил этот пост, чтобы стать начальником отделения в Женеве. Он был инструктором в Высшей Академии, преподавал высшую криминологию. 
   Как начальник отделения, он все еще иногда надевал форму Метапол — для определенных внутренних целей, но также когда член Корпуса подавался в Беглецы. Потому–то его и вызвал в случае с Элом. Обычно он лишь руководил операциями, и редко когда действительно участвовал в них лично. Эл чувствовал, что ему повезло воспользоваться столь необычным случаем. 
   Отец Бея был турком, деревенщиной, бедняком, который вырос до важного политика. Его мать была британским послом в Турции, и они жили там, пока ему не исполнилось шесть лет, когда его отец был убит политическим диссидентом. После этого Бей рос в Лондоне и проводил долгое лето с дедом, жившим близ Мадрида. Он вступил в Пси–Корпус подростком — Эл не был вполне осведомлен, когда и при каких обстоятельствах. Он был вдовцом, и это была тема, которой он старательно избегал. 
   Сегодня был день Вагнера, увертюра к „Тристану и Изольде”. Бодрая медь восклицала на фоне низких грозовых раскатов струнных, когда Эл подошел к двери. Он постучал по тяжелой древесине, гадая, о чем они станут беседовать. Он как раз читал „Левиафана” Гоббса и хотел поговорить о нем, но Бей, скорее всего, снова его удивит. 
   Так и случилось. 
   — Доброе утро, м–р Бестер. Чем собираетесь занять остаток дня? 
   — Я... — ему нужно было готовиться к важному тесту, но Бей был облачен в черный наряд пси–копа и улыбался загадочно. — У меня нет срочных дел, сэр. 
   — Хорошо, хорошо. Не хотели бы вы составить мне компанию на охоте? Поглядеть, как это следует делать? 
   — С великим удовольствием, д–р Бей. 
   — Полагаю, это возможно. 
   — Мы отправляемся немедленно? 
   — Как только будем готовы, — он протянул Элу фотографию. — Это беглянка. 
   Эл взял снимок и слегка вздрогнул. Это была Фатима Кристобан. 
   — Ты ее знаешь? 
   — Отчасти. Она обычно приходила и надоедала мне, когда я был дежурным истуканом. Мазала помадой и тому подобное. 
   — Но вы не друзья. 
   — Нет. 
   Бей кивнул. 
   — Хорошо. Я оставлю тебя готовиться. 
   Эл взглянул на него, несколько испуганный. 
   — Сэр? Как мне это делать? Нас этому не учили. 
   — Учили. Фактически, я тебя учил. Можешь воспользоваться моим кабинетом. Я буду снаружи, когда закончишь. 
   Эл поглядел ему вслед, несколько ошеломленный, затем снова посмотрел на изжелта–коричневую Фатиму Кристобан. Он вспомнил ее самодовольное глумление и глубокую неуверенность, которую оно прикрывало. 
   Почему? — молча спросил он у портрета. — Почему ты предала Корпус? Он дал тебе всё. 
   Но Эл знал часть ответа. После всего, он мысленно составил представление о ее биографии. Он пытался вызвать ее телепатический автограф, связывая его с фото. Он пытался вообразить ее высказывающей гнев и страх, которые она чувствовала, ее беззащитность перед Корпусом. 
   Это ли имел в виду Бей как подготовку? Попытаться вспомнить „запах” Кристобан, чтобы лучше выследить ее? 
   Каким–то образом, думал он, Бей хотел от него чего–то большего, чем это. Он глубже сконцентрировался на фото, пожелав себе понять Фатиму Кристобан, стать способным предвидеть ее действия. Охотник становится дичью. 
   Через несколько минут Эл расстроенно закрыл глаза, зная, что Бей за дверью, зная, что еще не сделал ничего, чему, как ожидал старший, он должен был уже научиться. Кристобан оставалась фотографией. 
   Ты должен любить тех, за кем охотишься, — сказал однажды Бей. И это напомнило кое–что еще, кое–что давнее. Когда он играл в ловцов и Беглецов с Бреттом и остальными. Бретт тогда настаивал, что Беглецы могут действовать только определенными способами, потому что они глупы или злобны... 
   Но дело было не в этом. По детским понятиям, у Беглецов не было мотива: точка зрения всегда была как у копа, даже когда ты играл Беглеца. Ты никогда по–настоящему не становился на место Беглеца. Поэтому–то в тот день он решил притвориться, будто на самом деле он пси–коп, нежели принять роль нелегала. 
   Подумай о Расемоне. 
   Каким бы безумием это ни казалось, Фатима хотела бежать из Корпуса. Чтобы все это понять, он должен посмотреть не в ее глаза, но ими. 
   Он медленно осмотрелся в кабинете Бея, и его взгляд остановился наконец на том, что он всегда считал странным — маленьком зеркале в рамке из простого отполированного дерева. Бей соблюдал опрятность во внешнем виде — его усы, в особенности, были всегда элегантны и подстрижены. Но он никогда не видел начальника отделения прихорашивающимся перед этим зеркалом, да и глядящимся в него. Фактически, он не мог представить себе Бея за этим занятием. Бей не был суетным человеком, в этом Эл не сомневался. 
   Но зеркало тут было, неуместное в загроможденном кабинете ученого, висящее почти как икона. Он ощутил трепет возбуждения. 
   Знай своего врага. Люби своего врага. Перевоплотись в своего врага. 
   Он взял фото так, что мог видеть и его, и свое собственное отражение в зеркале. Он вновь вспомнил Фатиму, но в этот раз перенес эти воспоминания и ощущения в свое отражение. Давным–давно он проецировал себя на Бретта, чтобы одурачить других. Теперь он проецировал Фатиму Кристобан на себя. Сосредоточиться. Комната вне поля его зрения начала затуманиваться. Долгую минуту он чувствовал, будто давит на некую упругую, но непроницаемую мембрану, натянутую на какую–то поверхность вселенной, существования которой он прежде и не предполагал — и затем он как бы мягко проскользнул сквозь нее. 
   Лицо в зеркале больше не было его собственным. Оно принадлежало Фатиме Кристобан. 
   Корпус мне не мать и не отец, — сказала она дерзко. — У меня есть мать и отец. Я не отправлюсь повидать их, потому что прежде всего меня начнут искать там. Я задыхаюсь здесь, я загнана. Мне хочется неба просторней. Я хочу, чтобы все стало так, как до проявления моего пси. Так и будет. 
   Он медленно закрыл глаза и позволил сердцу сделать несколько ударов, оставаясь в темноте, прежде чем открыть их снова. Он опять видел себя. Но внутри, у него в голове, он ощущал теперь нечто вроде компаса, с магнитной стрелкой, всегда поворачивающейся на север. 
   И севером была — Фатима Кристобан. 
   Глубоко вздохнув, Эл покинул кабинет. Бея, курившего длинную сигару, он застал возле здания. 
   — Я готов, — сказал Эл. 
   Бей окинул его взглядом сквозь маслянистые завитки дыма. 
   — Да, готов, — сказал он одобрительно. 
*  *  *
   Земля внизу пленила Эла. Он до сих пор никогда не летал. Вертолет не производил почти ни звука, и казалось, будто они парят метрах в пятидесяти над деревьями. Как летают во сне. 
   — Мы проследили ее до Амстердама, — объяснил Бей, — она использовала поддельные документы — неплохая работа, но недостаточно хорошая, чтобы мы не засекли через несколько часов. 
   — Не думаю... — Эл осекся, не желая перебивать. 
   — М–р Бестер? 
   — Не думаю, чтобы она сумела подделать документы. 
   — На чем вы основываетесь, м–р Бестер? 
   — Я могу ошибаться. Это всего лишь мое впечатление от нее. 
   Бей погладил свою бородку. 
   — Я склонен согласиться с вами. Вы полагаете, у нее есть связь с сетью подполья? 
   Эл пожал плечами. 
   — Сэр, я не так много знаю о подполье. 
   — Что ж, мы встретимся с другими копами и несколькими охотниками в Амстердаме, на случай, если дело не заладится. Я не предполагаю этого — сопротивление нынче ослабело и лежит на дне. Думаю, она получила документы от умельца в Женеве и надеется найти подпольщиков в Амстердаме. Это город с репутацией именно такого сорта. 
   Эл кивнул. Теперь они были над сельской местностью, и Элу пришло на ум, что это, вероятно, примерно та же территория, которую он не так давно проехал на поезде. Тогда она казалась какой–то подавляющей; теперь он видел ее, как мог бы видеть ястреб, огромной площадью, заполненной маленькими предметами, подвластными ему. 
   Это ощущение ему очень понравилось. 
   — М–р Бестер, я хочу прояснить ваше положение здесь. Вы студент и наблюдатель. Такое не в порядке вещей — обычно я выбираю в спутники лучших студентов из своего класса, или еще кого–то. 
   — Я польщен, сэр, но можно спросить — почему я? 
   — Считайте это вознаграждением. Вы порадовали меня за эти последние несколько месяцев. Я думаю, вы прошли долгий путь. Корпусу нужны пси–копы, которые понимают, что они делают, а не... — он умолк и, нахмурившись, покрутил ус, прежде чем продолжить. — Ну, в общем, так. Мне пришлось пойти на определенные ухищрения для этого. Никто не думал, что это очень благоразумно, после вашей последней маленькой экскурсии. Кое–кто будет очень зорко наблюдать за всем этим предприятием. Я хочу, чтобы они поняли: вы теперь уравновешенный юноша, каким я вас представил. Как вы думаете, мы сможем убедить их в этом? 
   — Да, сэр. 
   — Хорошо. Я выбрал эту охоту, так как не думаю, что она будет очень опасной, но это не наверняка, так что слушайтесь меня. Если я говорю идти, вы идете. Если говорю сидеть, сидите. 
   — Понял, сэр. 
   — Также я думал, что вам может понравиться Амстердам. Вы наслаждались Парижем, не так ли? 
   — Ну, сэр, я был ранен и почти убит, так что я не уверен, что „наслаждался” — самое удачное слово... 
   — Ха. Я вас сканировал. Вы были пленены Парижем, да вы и должны были. Амстердам тоже пленит вас. При некоторой удаче мы можем уделить время краткой прогулке. В образовательных целях, разумеется. 
   — Она была здесь, — сказал Бей, оглядывая грязную комнатенку. — Недавно. 
   Эл тоже чувствовал его, смутный след психики Кристобан. Он был нездешним в этом узком пространстве, на этой жалкой крошечной постели. Он был — извне, откуда–то из–под открытого неба. Он припомнил ее дело, которое просмотрел еще в вертолете. Она была из Аргентины. Там просторно? 
   Он отбросил ощущение. С тех самых пор, как он „подготовился” с помощью фотографии, это было будто дух, витающий у него за плечами, то и дело открывающий ему глаза и делающий их чужими. Возможно ли, что он каким–то образом находится теперь в контакте с Беглянкой? Разделяет ее теперешние мысли? Он спросил Бея. 
   Бей все еще медленно ходил по комнате, будто осматривая в ней каждую молекулу. Он не посмотрел на Эла. 
   — Не знаю, — ответил он просто. — Телепатия и расстояние — очень странные вещи. Однажды в Поясе пропал монтажник. Мы не могли найти его часами, и когда нашли, то сначала на радаре, а затем в телескоп. Он был в скафандре, дрейфовал в двадцати милях. Ни ответа из его коммуникатора, ничего. Все челноки были в другом месте, но мы знали, что можем снарядить буксир в очень короткий срок — если дело того стоило бы. Они спросили меня, не мог бы я сказать, жив он или мертв. Он был маленькой точкой в небе, но установив прямую видимость, я поймал его. Я просканировал его, и он был жив, хотя без сознания. Оказалось, это была попытка убийства, но это долгая история. За двадцать миль и ясно, как божий день. Я даже узнал, кто его собирался убить, тогда же и там же. Мы арестовали преступника даже раньше, чем буксир доставил потерпевшего. 
   — С другой стороны, я неспособен вытянуть поверхностные мысли у прячущегося в сортире в десяти шагах от меня, — он помедлил. — Я знаю, обучают на прямой видимости, но я мог бы тебе такое порассказать... — он, наконец, взглянул на Эла. — Все сводится к следующему: мы все еще не знаем точно, как работает телепатия. Иногда мне кажется, что нет ничего более психосоматичного или перцептивного, чем эти способности. А иначе, как я мог сканировать кого–то в двадцати милях от себя, просто видя крошечную серебристую точку? 
   — Так это возможно, что я установил какую–то связь с ней? 
   — Я не стал бы на это рассчитывать. Это, более вероятно, смыкание — ваш ум делает сопоставления из некоторых фактов и ощущений. Ваше воспоминание о ее сигнатуре, следы, оставленные ею в этой комнате, детали, известные вам о ней — человеческий разум — странная машина, даже помимо телепатии. Главное, м–р Бестер, в том, что это работает. „Почему” — это всегда хороший вопрос, но в данном случае... — он остановился, улыбаясь. — Вы когда–нибудь смотрели мультфильмы? 
   — Да. Мне нравился Скороход. 
   — Хм, Скороход был Беглец, верно? А койот — пси–коп? 
   — Да, сэр. Скороход был ловок, но в конце он всегда попадался. 
   — Бывало ли, когда он забегал за край утеса, не ведая об этом? Просто зависал в воздухе, пока не осознавал, что ни на чем не стоит? 
   — Да, сэр. Тогда он и падал. 
   — Иногда так и с нашими способностями. Убеди себя, что нечто не должно работать, и когда–нибудь оно не сработает. 
   — В данном случае, сэр, я бы хотел сказать вам кое–что, чего я реально знать не должен. 
   — Что такое, м–р Бестер? 
   — Она где–то в парке или в поле. Где–то на открытом месте. 
   Бей задумчиво кивнул. 
   — Так. Интуиция. И вы можете оказаться правы — это может оказаться местом, где она хочет быть. Это совсем не то, что знать ее местонахождение. 
   — Да, сэр. 
   — Предположим, она пытается достичь такого места. Я уверяю вас, оно не в Амстердаме. Что ей понадобится, чтобы туда попасть? 
   — Деньги. Ее собственный счет сейчас невелик, и она должна знать об этом. 
   — Именно. Теперь допросим управляющего. 
   Хлоя Листер была жилистой женщиной старше сорока, с волосами как белая кудель. Ее похожий на клюв рот выщелкивал краткие, резкие ответы на их вопросы. Нет, конечно, она не знала, где девушка. Она рассчиталась днем раньше, отбыла и не возвращалась. Да, конечно, она проверила идентификацию, но как раз в тот момент были проблемы с системой. Нет, она не потребовала сканирования сетчатки — у нее и оборудования нет. Молодая? Да, но миллион молодых людей проезжает через Амстердам за каникулы, с чего ей подозревать что–то? 
   — Если у нее были каникулы, почему она спрашивала вас о работе? — спросил Бей, не поднимая глаз от блокнота. 
   — Некоторые дети уделяют часть времени... — она замерла, осознав, что это было первое упоминание о работе. Бей смотрел на нее немного лукаво. 
   — Я знаю закон, — сказала она зло. — Вы не имеете права делать это. 
   — Делать что? Задавать вам вопросы? Мадам, конечно, я имею право. 
   — Вы не имеете права читать мои мысли. 
   — Я этого не делал, — сказал он тихо. — Я догадался, а вам угодно было сглупить. Это, в конечном счете, вторая ваша глупость по отношению к нам, мадам. Одна — когда вы солгали нам, снова — когда вы позволили мне перехитрить вас. Пожалуйста, не делайте больше глупостей. Сейчас, вероятно, имеются причины для сканирования, если я захочу. Я могу получить разрешение менее чем через час. Вас когда–нибудь сканировали, миссис Листер? Уверяю вас, вам это не понравится. Лично я предпочел бы не делать этого — мне кажется, что изнанка вашего сознания мне не понравится, — он оперся на старинное полированное дерево стойки. — Почему просто не сказать мне то, что я хочу знать? Я доищусь, тем или иным путем. 
   Глаза Листер потускнели, и она потянулась за листком бумаги и карандашом. Она написала имя и адрес. 
   — Я тут ни при чем, — сказала она тихо. — Я их предупреждала. 
   Бей посмотрел на бумажку, затем снова на Листер. 
   — Вы ни при чем? — тихо сказал он. Вытащил телефон и раскрыл его. 
   — Это Бей, — сказал он. — Мне нужна элитная команда, встречающая меня по следующему адресу, — сказал он и прочел улицу и номер дома из записки управляющей. — По крайней мере десять охотников. Держите это в секрете, но будьте готовы к взлому, — он помедлил. — Пошлите также скорую к дому двадцать один по Лагендийк–стрит. М–с Листер подверглась, в некотором роде, нападению. 
   Он закрыл телефон. Листер попятилась, часто моргая. Она повернулась и попыталась убежать. 
*  *  *
   — Сэр? — спросил Эл, когда их машина мчалась по городу. — Почему вы... 
   — Ты достаточно скоро увидишь, почему я это сделал, — сказал Бей мрачно. — Не беспокойся о ней. Она проснется с головной болью и следующие шесть месяцев посмотрит дурные сны. Лучше, чем она заслужила. 
   — Она сотрудничает с подпольем? 
   Бей покачал головой. 
   — Большинство беглецов типа мисс Кристобан не находят подполья. Они находят людей типа Саскии Грийс. 
   — Грийс? 
   — Да. Той, кому наша миленькая старушенция представила м–с Кристобан. 
   Бей припарковался на улице вблизи старинного на вид трехэтажного здания. В верхнем этаже сверкали огни, а на улице собралась толпа, глазеющая вверх. 
   — Нет! — вскричал Бей. — Я велел им ждать! — он стрелой выскочил из машины и понесся к дому с PPG в руке, его черный китель развевался. 
   Эл мгновение сидел ошеломленный, глядя на вспышки наверху, прежде чем заметил двух человек в форме Метапол, лежавших лицом вниз на улице. 
   Бей не сказал ему оставаться в машине. Не сказал ему ничего. 
   В несколько прыжков сердца он был возле одного из поверженных мужчин. Он мгновенно понял, что парень мертв. Не потому, что под ним разлилось около галлона крови, или что расширившиеся глаза затягивала пелена — а потому, что ничего не было в его сознании. 
   Другой мужчина тоже был мертв. На мгновение Эл растерялся, как будто весь мир распался на атомы, а затем собрался вновь, неуловимо изменившимся. 
   Смерть. Это было реально. Они были люди, а теперь — нет. 
   Наверху он слышал перестрелку. Туда ушел Бей. Бей, который тоже мог умереть. 
   Мертвец все еще сжимал PPG. Эл осторожно вынул его из теплых еще пальцев и медленно, совсем медленно, последовал за Беем вверх по ступеням. 
   Он миновал другие тела. Одно на ступенях, одно на первой площадке. Снаружи завыли сирены — регулярная полиция, сообразил он. Он включил PPG, обнаружил, что он уже заряжен. Человек снаружи, должно быть, погиб, отстреливаясь. 
   Цепочка тел вела к открытой двери. Эл заметил, что стрельба, кажется, прекратилась. 
   Он заглянул и обнаружил себя нос к носу с дулом PPG. 
   — Стойте! — сказал Бей откуда–то. — Он со мной! 
   Сердце Эла едва не выпрыгнуло у него изо рта. Лицо, глядевшее на него, было напряженным, почти безумным — но под ним был знакомый значок Пси–Корпуса. 
   Тебе следует быть более осторожным, малыш. 
   Эл энергично кивнул, все еще не в силах что–либо сказать. 
   Бей был в глубине комнаты. Пятеро других копов заняли позиции. На полу валялось тел пятнадцать, и лишь на одном был значок. 
   — Обыщите все, — отрезал Бей. — Взламывайте все, что нужно. Где девушка? 
   Когда глаза привыкли к затемненной комнате, Эл разглядел, что Бей обращается к женщине лет тридцати. Ее платиновые волосы контрастировали с темно–коричневым деловым костюмом. 
   — Мне нужен мой адвокат, — сказала она. 
   Выражение Бея не изменилось — изменилось ее. Ее глаза закатились, спина выгнулась, руки свело судорогой. Она издала кудахчущий звук и неловко упала на твердый деревянный пол. 
   Он кивнул. 
   — Трое ко мне. Эл, я думал, что велел тебе... — он приостановился. — Нет, кажется, не велел, да? Моя оплошность. Тогда идем, — он заторопился. 
   Они вбежали в другой узкий коридор, старого дерева. Довольно необычно — воздух имел странный, антисептический запах. 
   Бей достиг двери и указал. Двое охотников выбили ее. 
   — Эй! — мужчина внутри был рослый, широкоплечий, с орлиными чертами лица. Он как раз надевал белую рубашку. Остальная его одежда лежала кучей на полу. — Слушайте, я хорошо заплатил... — тут он разглядел, кто они. 
   PPG взвыли. 
   — Нет, — скомандовал Бей. — Я хочу, чтобы этот пошел под суд. Сделайте снимки. 
   Один из охотников надвинулся на мужчину и пнул его в пах. Когда тот согнулся, он ударил его прикладом PPG в основание черепа. Парень рухнул со стоном. 
   Бей игнорировал все это и подошел к кровати. Там и была Кристобан. Эл последовал за ним, почти не соображая, что делает. Кровь была повсюду. Он тупо отметил, что она скорее забрызгала простыни, нежели пропитала, как будто простыни с таким расчетом и делались. 
   Она была еще жива, привязана за раскинутые руки. Нагая. Один глаз подбит и заплыл, лицо разбито до неузнаваемости. 
   Помогите... 
   Бей перерезал путы маленьким ножом. 
   — Скорая сейчас будет, сэр, — сказал один из охотников. 
   — Пусть поторопятся. 
   Я разве... мне плохо. 
   — Не беспокойся об этом, — сказал Бей тихо. — Ни о чем не беспокойся. Просто держись, ладно? 
   Я просто не хотела — я хотела, чтобы все было как прежде... 
   — Так и будет. Точно как прежде. Мы позвонили твоим родителям. Они едут забрать тебя. 
   Правда? 
   — Правда. 
   И тут ее не стало. 
   Бей склонил голову, затем выпрямился и встал. Он был ужасен, как бог во гневе, одинокая слеза ползла по его щеке. 
   Проклятие. Будь они прокляты, — уловил вдруг Эл его мысль. Это имело странный подтекст, почти как если бы они говорили вовсе не о преступниках, которые изнасиловали и убили Кристобан, а... 
   Но это было невозможно. 
   — Идемте, м–р Бестер, — тихо сказал он. — Нам пора. 
   Бей помешивал свой кофе и глядел на кремовый утренний свет над каналом. Колесный пароходик с юной парочкой в ярко–желтых футболках разогнал семейство уток. Окно в третьем этаже открылось, и прелестная девушка с длинными белыми волосами высунулась наружу, под дуновение ветерка. 
   — Я сожалею, сэр, — сказал Эл, отпивая свой кофе. 
   — О чем вы сожалеете, м–р Бестер? 
   — Я знаю, когда кто–то гибнет, это вас расстраивает. 
   Бей, казалось, долго обдумывал это, пока Амстердам оживал: улицы начали заполняться мужчинами и женщинами в деловых костюмах, витрины ресторанов и магазинов отворялись. Глаза взрослого воспринимали все это, и лицо его было безмятежно, но Эл был уверен: осмелься он сейчас сканировать Бея, услышал бы Стравинского. 
   — Один парень отправился однажды на природу, — начал Бей, — и остановился на одной ферме. Он разговаривал с фермером, когда заметил свинью с тремя деревяшками. Три деревянных ноги и одна настоящая. Он спросил об этом фермера. 
   „Послушай, что я тебе расскажу об этой свинье, — говорит фермер. — Это та еще свинья. Однажды эта свинья спасла мне жизнь. Дом горел, а эта свинья ринулась внутрь и вытащила нас с женой наружу”. 
   „Это просто поразительно”, сказал парень. 
   „Это не всё. Эта свинья умеет считать и знает всякую математику. Прикинь, говорят, она даже доказала последнюю теорему Ферма”. 
   „Кажется, я читал об этом в газетах несколько лет назад”, говорит городской парень. 
   „Ага. Репортеры из–за этого приезжали. Еще эта свинья умеет играть на пианино — предпочитает Шопена. Она действительно та еще свинья”. 
   „Ну, я должен согласиться, — ответил городской парень, — Но что случилось с ее ногами?” 
   „Ну, — говорит фермер, — когда у тебя такая особенная свинья, ты не захочешь есть ее всю разом”. 
   Эл моргнул, чувствуя, что губы невольно дрогнули. 
   — Да, это был анекдот, м–р Бестер, — отозвался Бей, — разрешаю смеяться. 
   — Да, сэр. Это был ужасный анекдот, если можно так выразиться, сэр. 
   — М–р Бестер, поскольку я не полагаю вас знатоком юмора, то приму это как комплимент. Культивируйте чувство юмора, м–р Бестер. Оно понадобится вам для самосохранения. А если вы будете правильно им пользоваться, то сможете даже убедить простецов, что вы почти человек, — он допил свой кофе. 
   — Что мы будем теперь делать, сэр? 
   — Я должен буду пойти в суд сегодня днем. Я думал отправить вас назад в Женеву. 
   — Если я мешаю, я понимаю. 
   — С другой стороны, у меня большая часть дня свободна, так что вместо этого я подумывал, что мы можем посетить несколько музеев — тут есть очень симпатичный музей современного искусства, знаете ли. Мы можем перекусить фриттами с майонезом, прогуляться по набережной, взглянуть, чем была улица красных фонарей до неолютеранской чистки последнего столетия. Прекрасные здания, которые видели века лучшего и худшего, что может сотворить Человек. Мы можем напомнить себе, что мы еще живы, и что это все–таки хорошо. Что скажете, м–р Бестер? 
   Эл подумал обо всем, что узнал благодаря этой поездке. 
   — Мне нравится, как это звучит, сэр. 
Глава 9
   Клинок блеснул, словно в прямом выпаде, но Эл знал, что это обманка. Он все равно парировал, однако вместо того, чтобы оставаться на месте или нанести ответный удар, как ожидал его противник, он проворно отступил, поймал скользнувшую рапиру, теперь парируя прим, нырнул прямо под кончик клинка противника, и, наконец, нанес укол — трудный прием, но очень элегантно выглядит, если удается. 
   Ему удался. Зеленый свет, очко — его. 
   Счет стал 14–14. Эл вернулся на исходную позицию и стянул свою маску. Он отсалютовал своему противнику, костлявому большеротому парню по имени Эмори. Эл послал ему улыбку. „Еще разок. Проигравший угощает”. 
   Эмори слегка нервно кивнул. 
   Вполне расслабившись, Эл согнул ноги и взял рапиру наизготовку. Они начали танец. 
   Эмори был несколько предсказуем. Удар, стремительный нижний кварт, укол, отход. Он „передал” свое следующее движение — или то, что он хотел выдать за свое следующее движение: выпад — поворот рукояти — укол, но вместо этого сделал финт, надеясь завлечь Эла прямо на свой клинок. 
   Эл поддался. Дай парню передышку — он за целый день не победил, да, в конце концов, это только тренировка. Если они когда–нибудь встретятся друг с другом в официальной схватке, Эмори узнает, к своему огорчению, что Эл фехтовал значительно ниже своих возможностей. 
   — Здорово, — сказал Эл, снимая маску и салютуя. Он с воодушевлением протянул руку и пожал руку Эмори. 
   — Хорошая была схватка, — сказал Эмори. — Я удивлен, что побил тебя. 
   — Не прибедняйся. У тебя были хорошие атаки. Той последней ты меня провел. Похоже, с меня угощение. 
   Эмори ухмыльнулся. 
   — Похоже на то. Я — ой — я обещал кое–кому из друзей, что встречусь с ними в закусочной в парке. Не против составить компанию? 
   — Ничуть, — ответил Эл, — твои друзья — мои друзья. 
   — ...и фермер говорит: „Ну, когда у тебя такая особенная свинья, ты не захочешь есть ее всю сразу”. 
   Все пятеро поморщились. Исключая Эмори, Эл никого из них не встречал — они все были второкурсники, а он выпускник. 
   — Спасибочки, Эл, — сказала одна из девушек, Алемба, — мой сандвич с ветчиной стал куда вкусней. 
   — Я старался доставить удовольствие, — ответил Эл. Они все еще хихикали, включая Алембу. 
   — Расскажи–ка нам, Эл, — сказал Эмори, когда этот момент миновал, — каково было выслеживать Бразг и Нильссона? 
   Эл изобразил рассудительность. 
   — Вы об этом слышали? 
   — Об этом каждый слышал. Некоторые из нас болели за тебя, когда ты был истуканом недели, но мы боялись высказываться. Старшие ребята... 
   — Я ценю это, но все–таки к лучшему, что вы помалкивали. Корпус не наказывает без весомой причины. Преследовать тех двоих было самой большой глупостью в моей жизни. Я искренне принял свое наказание. 
   — Все же некоторые заходят слишком далеко. Фатима... 
   — Я очень о ней сожалею, — сказал Эл. — Все еще. Я хотел бы понять вовремя, насколько она была расстроена. Может быть, я смог бы сделать что–нибудь, — он удивился, поняв, что действительно так думает. — То, что она сделала мне, было симптомом ее собственных проблем. Да и мне это по–настоящему вреда не причинило. 
   — А правда, что ты там был, не так ли — когда ее, ну это самое...? 
   Эл кивнул. 
   — Та охота была частью моего наказания, моим уроком. Корпус действительно хотел, чтобы я понял, какое зло — снаружи, какие вещи могут произойти с телепатами в мире простецов. Поверьте мне, когда я увидел, что тот больной извращенец сделал с ней... — он умышленно запнулся. 
   — Это, должно быть, было ужасно, — сказала Дейдра, округляя фиолетовые глаза. 
   — Давайте поговорим о более приятных вещах, — предложил Эл. 
   — Ага, — ответил Эмори, — вроде нашего путешествия на озеро в будущий уик–энд — тебе интересно, Эл? 
   — Звучит приятно, — сказал Эл. — Можно, я дам вам знать на днях? 
   — Само собой. 
   Позже, когда они с Эмори остались одни, высокий мальчик посмотрел на него слегка искоса. 
   — Ты сдал мне тот последний удар, сегодня в зале? 
   Эл хмыкнул. 
   — Я никогда ничего никому не „сдаю”. Разве ты обо мне никогда этого не слышал? 
   — Старшие ребята так о тебе и говорят, — сказал Эмори осторожно. — Должен сказать, ты не таков, как я ожидал. 
   Эл тщательно подбирал слова. 
   — Это не их вина. Я всегда был малость переполнен духом соперничества. Я... жизнь меня кое–чему научила. 
   — Что ж, — сказал Эмори, с некоторой неловкостью, — по–моему, ты в порядке. 
   — Спасибо, Эмори. Это кое–что для меня значит. Увидимся завтра на фехтовании? 
   — Рассчитывай на это. 
   — Тебе не одурачить меня тем нырком снова. 
   — Посмотрим! 
   Эл смотрел ему вслед, удивляясь теплоте в груди. 
   Он все еще был лучшим в классе. Он все еще имел лучшие баллы по пси–тестам. И у него есть — друзья? Ну, почти друзья. Люди, которым нравится его общество. 
   — Доброе утро, Эл, — Бей убрал со стола бумаги. — Чем могу? 
   — Я хотел узнать, нельзя ли отложить посещение выставки Геру. 
   Бей кивнул. Он казался несколько напряженным. 
   — Я собирался поговорить с тобой об этом. Это так или иначе было проблематично. Появилось кое–что. Ты приглашен куда–то еще? 
   — Кое–кто из второкурсников спрашивал, не схожу ли я с ними на озеро. 
   — Иди–иди, пожалуйста. Это как раз то, что я поощрял в тебе, а? Ты должен быть открытым с другими студентами — для твоей же пользы и потому что это производит хорошее впечатление, — он взглянул на часы. — Однако, если у тебя есть время пройтись... 
   — Сейчас, сэр? 
   — Да. Это затруднительно? 
   — Нет, сэр, — но Бей никогда не выходил в это время дня. 
*  *  *
   — Простите мне эту маленькую увертку, м–р Бестер, — сказал Бей, когда они прогуливались по подобию парка в северном секторе, — я хотел вам кое–что сказать и хотел сделать это там, где никто не подслушает. 
   — Конечно, сэр. 
   — Мое внимание привлекли вопросы, которые помешают нашим беседам. 
   У Эла вдруг перехватило дыхание. 
   — О. Что–нибудь важное, сэр? 
   — Да, но я не могу о них говорить. И это не то, что я... 
   Бей на секунду неуверенно запнулся, и по причине, которую он не мог бы назвать — мысли Бея были, как всегда, надежно защищены — Эл ощутил веяние страха. 
   — М–р Бестер, вы когда–нибудь встречались с директором Васитом? 
   — Почему... да. Да, сэр. Когда мне было шесть лет. Он вызвал меня в свой кабинет. После того инцидента со Смехунами, о котором я вам рассказывал. 
   — Хм. 
   — Почему вы спрашиваете? 
   — М–р Бестер, я тесно сотрудничал с директором Васитом в его последние годы здесь. Он держал многое в секрете, но время от времени доверялся мне. Те из нас, кто хорошо знал его, были в курсе — он был определенно заинтересован в вас, м–р Бестер. Более, чем во всех других учениках. Никто из нас не знал, почему, даже Наташа, бывшая к нему всех ближе. 
   — Я... во мне, сэр? 
   — Да. Это одна из причин, почему я приглядывал за вами, из уважения к нему, хотя, думаю, вы знаете, у меня нашлись свои причины беспокоиться о вас. 
   — Благодарю вас, — сказал Эл, почти не находя слов. — Я... я знаю, вы спасли мне жизнь, и не раз... 
   — Нет, позвольте мне закончить. Я не хочу отвлекаться. Нынешний директор — Джонстон, один из тех, кого ты видел на разбирательстве — сделал все, что мог, чтобы устранить влияние Васита. Все прежние помощники Васита в других местах, в отставке, или — ну, у директора Джонстона есть определенные амбиции. И определенный взгляд на Корпус, который... который, чувствуется, нетрадиционен. 
   Эта туманная речь была совсем не в стиле Бея. 
   — Но вы еще здесь, — заметил Эл. 
   — Разумеется, — Бей подергал себя за бороду. — Он знает, м–р Бестер — Джонстон знает, что у директора Васита был к вам интерес. Как и я, он не знает, почему. Это несколько беспокоит его. И поэтому он втайне следит за вами, м–р Бестер. И за теми, с кем вы связаны. Перед вами блестящее будущее, м–р Бестер, но у вас есть враг. Он станет вам еще большим врагом, если вы и я продолжим общаться, особенно теперь. 
   — Теперь? 
   — Я действительно не могу об этом говорить. 
   — Но, сэр... д–р Бей, мне на это наплевать. 
   — Вам — да. И у вас нет всех данных, чтобы предвидеть последствия. М–р Бестер, — он понизил голос. — Эл. Я не хочу о тебе слышать. Не приходи повидать меня. Не пиши мне. Сделай так, как я хочу, — он повернулся, положил ему руку на плечо. — Но знай, что я горжусь тобой. Ты кое–чему научился... 
   — Всему важному я научился у вас, сэр. 
   — Ты был способным учеником. Я буду считать тебя превосходным, если ты сейчас послушаешься меня. 
   — Я... — в груди у него все сжалось. — Я так и сделаю, если вы мне велите, сэр. 
   — Хорошо. Отлично, — он сунул руку в карман. — Я хочу, чтобы это было у тебя, — он вытащил что–то, что–то умещавшееся в ладони. Эл тупо протянул руку и почувствовал, что к ней прижалось что–то холодное. 
   — Это мой первый. Он всегда приносил мне удачу. Положись на него. В тот день, когда ты заслужишь право носить его — а тот день придет, Эл, я ничуть не сомневаюсь в этом — я буду горд увидеть его на твоей форме. 
   Он помедлил, как будто собираясь сказать еще что–то, покачал головой и внезапно повернулся и пошел прочь. 
   — A bientot [До скорого свидания (фр.) — Прим. пер.], м–р Бестер. 
   Только когда он ушел, Эл разомкнул пальцы взглянуть на то, что, он уже знал, было там — латунь и бронза значка МетаПол. 
   Два шага вправо, Эл, — передал Эмори. Он послал также образ. Эл увидел себя подходящим к неглубокой яме. Она была примерно в ярд шириной. Он немного помедлил, пытаясь заставить себя суметь видеть завязанными глазами, но, конечно, это было невозможно. Он мог видеть лишь глазами своего партнера по команде. В этом, на самом деле, и была суть состязания. Он избегал таких командных соревнований в прошлом по одной причине — они подразумевали полное доверие к партнеру. 
   Доверие. Оно пришло с трудом. 
   Он согнул колени и прыгнул. Пол попал ему под ноги чуть раньше, чем он ожидал, и он почти оступился. Эмори, должно быть, не заметил этого — большей высоты за траншеей. Растяпа, но он, вероятно, не воображал, что Эл станет прыгать, думая, что он вместо этого обойдет кругом. 
   Стрелок, Эл, на два часа! Это была Индира, а Индира всегда была точна. Он упал и откатился в сторону, поднялся, держа свой собственный симулятор горизонтально. Индира, с одной стороны, и Абрахам, с другой, одновременно подали знак. Два образа сразу — это сбивало с толку, но было необходимо. По ним он смог вычислить местонахождение своего противника — тоже с завязанными глазами, тоже ведомого своей командой. Эл надавил контакт и был вознагражден звонком. 
   Его сторона зааплодировала. 
   Ты сделал это, Эл! — передал Эмори. 
   Нет, — ответил Эл, — Мы сделали это вместе. 
   Конечно, они это отметили. Победа вывела их в полуфинал, и все они полагали свои шансы хорошими. Для Эла эта разделяемая им победа была неким откровением. Чувство было смешанным — когда он проигрывал, то подводил всех, а когда преуспевал, то делил славу. Но быть частью команды того стоило, как–никак. Впервые он чувствовал себя в центре чего–то, а не цепляющимся за быстро вращающийся край. 
   Однако недоставало кое–чего еще, и этим чем–то был Сандовал Бей. Эл старался понять ощущение утраты, которое, казалось, только усиливалось с каждым месяцем. Три месяца, и ни слова от начальника отделения. 
   Часть его стыдилась того, что он скучает по Бею, потому что он был достаточно смышлен, чтобы понимать подтекст своих ощущений. 
   Большинство его новых приятелей были поздними — большинство выросли при биологических родителях. Все они были верны Корпусу, все полагали Корпус матерью и отцом — но суррогатными матерью и отцом, заменившими их родных. 
   Для Эла Корпус был его первой матерью, первым отцом, и все же, вопреки этому, его чувства к Бею были — если он был честен с собой — сыновними. Примитивные инстинкты, которые даже лучшие телепаты унаследовали от своих предков–простецов, все еще жили в нем, побуждая воспринимать в качестве родителей человеческие индивидуальности. 
   Лица, которые он когда–то видел во снах, ушли, отступили вместе с детством и Смехунами — но их место заняло лицо Бея. 
   Это было неправильно. Все мы друг другу матери и отцы. Это был урок, полученный от Смехунов. Это был урок Корпуса. 
   Это не очень–то его утешало. Он скучал по Бею. 
   Он встряхнул головой. Возбужденная беседа вокруг него переменилась, и он попытался сосредоточиться, уловить. Он не хотел, чтобы они думали, будто он невнимателен к ним, что он не дорожит ими. Это был один из уроков Бея — если показываешь кому–то, что дорожишь ими, это автоматически делает тебя ценным для них. 
   Так что он включился в разговор, оттолкнув Сандовал Бея на дальний план сознания. 
   Получасом позже в бар вошел пси–коп. Он огляделся, и, едва его взгляд упал на Эла, направился к ним. 
   — Альфред Бестер? 
   — Сэр? Да, сэр, это я, сэр. 
   — Не пройдете ли вы со мной? 
   — Конечно, — он повернулся к остальным. — Ребята, увидимся на тренировке утром. 
   — Ясное дело, Эл. Ты сегодня показал класс. 
   — Вы тоже, ребята. Пока. 
   Пси–коп пошел скорым шагом. 
   — Сэр? Могу я спросить, куда мы направляемся? 
   — В офис директора, — сообщил ему коп. — Директор Джонстон желает вас видеть. 
   — М–р Бестер. 
   Эл никогда не слышал, чтобы его собственное имя звучало так угрожающе. Директор сохранял свою знакомую тусклую улыбку, как при появлениях на экране с какими–нибудь сообщениями. 
   — Сэр. 
   — В последнее время я слышал о вас хорошие отзывы. Да будет вам известно, что многие ваши учителя беспокоились о вас. Как и я сам, после того маленького инцидента в Париже. Мне очень приятно сказать, что с тех самых пор вы ни у кого не вызвали ни малейших нареканий. 
   — Благодарю вас, сэр. Уверен, я усвоил ценный урок. 
   Директор кивнул. 
   — В этом году вы оканчиваете Начальную Академию? 
   — Да, сэр, если мне будут по плечу требования Корпуса. 
   — О, я уверен, с этим у вас не возникнет проблем, м–р Бестер. Все ваши наставники, кажется, совершенно уверены в вас. 
   — Рад слышать это, сэр, но, конечно, я не обольщаюсь. 
   — Уверен, нет, — директор помолчал, взял маленький бокал, до половины заполненный, похоже, водою, и откинулся в своем мягком кресле. — Видели ли вы в последнее время д–ра Сандовала Бея? 
   Тут–то Эл и почувствовал это, слабое прикосновение, покалывание кожи. Кто–то, где–то сканировал его, очень легко, как коммерческий тэп. 
   — Нет, сэр. Уже несколько месяцев. 
   — Вы двое проводили порядочно времени вместе. Вы даже побывали с ним в рейде, я припоминаю. Нет–нет — не бойтесь признаться, он заявил об этом здесь, в этом самом кабинете. 
   — Так он и мне сказал тогда, — ответил Эл. 
   — Знаете ли вы, почему он так интересовался вами? Он защищал вас при разборе вашего дела, взял вас под свою опеку. Вы двое регулярно встречались месяцами. 
   — Не могу сказать, сэр. Он спас мне жизнь в Париже, я полагаю, одно связано с другим. Он думал, что я недостаточно образован. 
   — Действительно? Он это говорил? И в чем же, он чувствовал, Корпус не справился со своей образовательной задачей? 
   Эл внезапно ощутил, будто попался в ловушку. 
   — Я не это имел в виду, сэр. Тут вина не Корпуса, а моя собственная. Уроки, которые, по мнению д–ра Бея, должен был я усвоить, все время были передо мной — я просто не учил их. 
   — И что же это могли быть за уроки? 
   — Я... — Эл осознал, что трудно сформулировать то, что ему дал Бей. — Он научил меня ценить других людей. Сотрудничать с ними, пытаться понять их точку зрения. 
   — Так–так. А эта Беглянка, что вы ловили вместе, эта Фатима Кристобан — он учил вас понимать ее точку зрения? Учил он вас сочувствовать мятежным телепатам? 
   У Эла вдруг стало очень сухо во рту. Было что–то — какой–то подтекст в этой беседе — исходившее от директора. От отчаянно попытался игнорировать это. 
   — Я... она запуталась, сэр. Сильно запуталась. Я полагаю, что чувствовал к ней жалость. 
   — Скажите мне, м–р Бестер, — сказал директор очень тихо. — Если вам придется выбирать между мятежным телепатом и... простецом... который лоялен земному правительству и принципам Корпуса, кого вы выберете? 
   — Я верен Корпусу, сэр. Мятежник есть мятежник. 
   — Так–так. Похвальная позиция. Думаете, д–р Сандовал Бей разделяет ее? 
   — Конечно, сэр, — но он почувствовал искру сомнения в этом. Бей мог — всего лишь мог — при определенных обстоятельствах — предпочесть телепата. 
   И он понял, с упавшим сердцем, что это сомнение услышано и замечено кем–то, невидимым для него. 
   — Очень хорошо. Это все, м–р Бестер. 
   И уходя, он ощутил ту же вспышку ненависти, что почувствовал в тот далекий теперь день, когда впервые увидел человека с ледяными глазами. И было кое–что еще — опасность, угроза. Не ему, а Бею. И смешаны они были с ужасающим торжеством. 
   Он силился справиться с дыханием всю дорогу домой. Бей был в опасности — в серьезной опасности, в этом он был уверен. Он должен его предупредить, пойти к нему в кабинет... Нет, это безумие; послать ему анонимное сообщение. 
   Но что, если Бей действительно предал Корпус? Не будет ли также актом измены предупредить его? 
   Но это же совершенно невозможно. Бей и был Корпус, олицетворяя все доброе в нем. Даже если он и симпатизировал некоторым мятежникам, это не значило... 
   Директор — простец, завистливый, помешанный на власти простец, который... 
   Он гнал эти мысли, но они возвращались. Бей в опасности. Разве можно бездействовать? 
   Тут он свернул за угол и какое–то мгновение не мог понять, где находится, как ноги привели его сюда, почему мир вдруг так ожил. Почему ему снова шесть лет и вся жизнь с той поры — сон. 
   Место. То место, которое Смехуны выжгли в его сознании. Все это вернулось — страх, стыд — больше всего стыд. Он почувствовал спазм в груди, но усмирил его в своем сердце, прочно, холодно и торжественно. Скрипя зубами, с подергивающимися веками, он сжал руку в кулак и поспешил прочь, пока ощущения не угасли, не стали снова воспоминаниями. 
   Они пытались провести его. Вот что они пытались сделать. Директор намеренно заставил его думать, что Бей в опасности, чтобы проверить его лояльность, его обязательства перед Корпусом. Если он сейчас пойдет к Бею, все будет кончено, все. Никакой Высшей Академии, никакого будущего в Метапол, ничего. 
   Бей в порядке. Возможно — он уклонился от мысли, но не мог полностью прогнать ее — возможно, Бей даже в курсе этого. С того безрассудного преследования Бразг и Нильссона все было направлено на это — выяснить, может ли Альфред Бестер стать настоящим пси–копом. 
   Теперь его дыхание успокоилось, а сердце нашло размеренный ритм. Он вернулся к себе и взялся за книги. 
   Спустя три дня он стоял одеревеневшими ногами на коротко подстриженной траве. 
   Должен идти дождь, — подумал он. — Небо должно быть черным. 
   Но все было иначе. Солнце сияло бриллиантом на безбрежной подушке из голубого бархата с белыми кружевами. Листва на деревьях блестела от росы. Птицы пели, хотя музыка — музыка в его голове — почти заглушала их пение. 
   Он был один, здесь, у могилы. Никто больше не пришел. Они сказали, что ему вообще повезло быть похороненным здесь. 
   — Они говорят... — он обнаружил, что гортань не слушается. — Они говорят, что вы помогали нелегалам, что вы симпатизировали им. Они выдали ордер на ваш арест, а придя, нашли вас... 
   Он не мог представить это. Бей встает на стул с петлей на шее, хладнокровно отталкивает стул из–под ног. Это не складывалось. Бей ненавидел самоубийства. 
   Я слышал — передавали шепотом — что вас убили. Что они дали вам выбор, и, чтобы не навлечь позор на Корпус, вы — вы сделали это, а они наблюдали. Как самурай. Правда, д–р Бей? Я доверял вам. 
   (Гнев, печаль, что–то вроде икоты.) Директор был прав, или наполовину прав, не так ли? Вы могли никогда не помогать мятежникам, но вы им симпатизировали. Будь вам предоставлен тот же выбор, что они дали мне — хороший простец или плохой телепат — вы обязательно выбрали бы телепата, да? Как обошлись с вами ваши софизмы? Ваши шутки? Как могли вы предать меня — своей смертью? 
   Могила не давала, конечно, ответа. Эл стоял, уставившись на свежую землю — чувствуя ее запах, как у только что вскопанной перед посадками клумбы, — и думал, сможет ли он жить. Он думал, не разорвется ли человеческое сердце пополам, не извергнется ли его жизнь из него, как извергалось все, что он ни ел, всякий раз, как он представлял себе Бея висящим там, с багровым лицом и все еще аккуратно подстриженной бородкой. 
   Я мог бы предупредить вас. Я этого не сделал. Простите. Я сожалею, даже если вы и впрямь были предателем. 
   Должен был идти дождь. Небу следовало быть черным. Он сомкнул руку на значке в своем кармане, как будто это был гладкий кусочек кости, давно мертвой. Его голову наполняла музыка, нестройная, язвительная. 
   Стравинский. 
Глава 10
   Эл любовался лицом Фрэйи Магнуссунсдоттир. Оно было как гравировка по слоновой кости, замершее, безучастное. Казалось, она разговаривает и смотрит, не действуя мускулами; несмотря на ее года, редкие морщинки были четкими, резкими линиями, которые никогда не собирались в складки, не удлинялись и не укорачивались. 
   — Полевой тест, — говорила она, — повлияет не на какую–либо долю вашей оценки — он решит ее в целом. Те из вас, кто не имеет в среднем „Б” или больше, не получат к нему допуска. К этому моменту вы уже совершенно провалили курс. 
   — Но это... нам не говорили этого в начале обучения. Этого не было в программе! — запротестовал Роджер Филдстоун, дородный выпускник со слабым подбородком. 
   — М–р Филдстоун, сядьте. Я не разрешала вам говорить. 
   — Простите, инструктор, но это просто несправедливо. Если от нас требовалось достичь балла „Б”, нас следовало поставить об этом в известность. 
   — М–р Филдстоун, вы чувствуете, что могли бы работать лучше, если бы знали, что это от вас требуется? 
   — Да, мэм. 
   — Понятно, — она задумчиво кивнула. — Тогда Корпус в вас не нуждается. Мастерство не должно зависеть от условий, оно должно происходить не из необходимости — но из страстной жажды. Вы должны признать, что вы восприняли мои уроки менее чем серьезно, м–р Филдстоун. Если мы дадим вам значок и PPG и сделаем вас пси–копом, с чего нам ожидать от вас большего? Я рекомендую полностью отстранить вас от программы. 
   — Но я выпускник, — сказал Филдстоун с паникой в голосе. — Я не могу... вы не можете... — он постоял с разинутым ртом, а затем плюхнулся обратно на свое место, спрятав лицо в ладони. 
   Молодец, Филдстоун, — подумал, но не передал Эл. 
   — Итак. Как я говорила перед неудачным выступлением м–ра Филдстоуна... — в этот самый момент дверь внезапно распахнулась. Магнуссундоттир запнулась на полуслове и обратила свое неподвижное лицо к вошедшей. — О, мисс Монтойя. Как мило, что вы присоединились к нам. 
   — Простите, мэм, я была под арестом. 
   — Под арестом. 
   — Да. За подсматривание за интернами во время пробежки. Мужчины носят эти узенькие... 
   — Са–ди–тесь, мисс Монтойя. 
   Монтойя улыбнулась, пожала плечами и села. При этом она заметила уставившегося на нее Эла и повела бровями. Он быстро отвел взгляд. 
   Он помнил Элизабет Монтойю, узнал ее в первый же день занятий. Она была той смуглой красавицей, которая поцеловала его четыре года тому назад, когда он был дежурным истуканом. Он подумывал напомнить ей о том случае, но как–то не нашел повода. Монтойя была ветреным созданием, непрерывно флиртовала, обычно скандалила, иногда для ее изгнания с курса оставалось не более слова — и все же, каким–то образом, она, казалось, не произнесет этого слова. Его раздражало, что при таком поведении она движется вперед. Ее отношение, по его мнению, не подобало кадету Пси–Корпуса. 
   — Если меня перестали, наконец, прерывать, — вновь начала инструктор, — я закончу то, что говорила. Для тех из вас, кого все еще интересует полевой тест — вы будете объединены в команды по четыре человека. Вы должны быть готовы в путь завтра в 05:00. Место, продолжительность и суть испытания останутся вам неизвестными. Вам не предоставят инструментов, оборудования или обмундирования. Можете совещаться между собой. Состав групп будет объявлен после занятия. Итак, если вы все обратитесь к диаграмме номер 1 в вашем тексте, мы можем начать дискуссию, заданную на сегодня. 
   — Ну, Альфи, похоже что мы в одной команде, — прощебетала Монтойя, заглянув ему через плечо в вывешенный список. 
   — Я предпочитаю Альфред, — сказал он. 
   — Я предпочитаю Альфи. Альфред звучит по–лакейски. Ладно, где встретимся наметить стратегию? Охо–хо — мы получили в команду Ветча и Нхан. Пара натюрмортов. 
   — Эй! — сказала позади них Тхай Нхан. 
   — Не обижайся. 
   — Ну что, где встречаемся, Капитан Альфи? 
*  *  *
   — Туристические ботинки, — сказал Эл. 
   — Верно. Лучшие, какие можно подобрать в обувном отделе. Разве что нас забросят в гущу официального приема. 
   — Об этом я не подумал, — сказал Ветч, опираясь круглым подбородком на руки. 
   — Нет, — сказал Эл. — Это не может быть чем–то настолько специфичным. Если так, там будет возможность достать нам подходящую одежду. Нам следует начать со средств выживания. 
   — Швейцарские армейские ножи, — предложила Нхан. — Вода. 
   — Это не будет простой тест на выживание, — сказала Монтойя, рисуя на своем списке. — Нам придется выслеживать, я в этом уверена. 
   — Или избежать слежки, — отозвался Эл. 
   — Как так? Это курс детективного мастерства. 
   — Правильно. Ничто не учит тебя охотиться так, как роль добычи. 
   — О! Слова мудрости из уст мастера. 
   — Слушай, — сказал Эл, начиная по–настоящему раздражаться. — Я отношусь к этому серьезно. Я хочу быть пси–копом. 
   — Эй, мы все хотим, — парировала Монтойя, — но нельзя ли отнестись к этому немного веселее? Расслабься! Мы лучшие на курсе. 
   — Знаю, — сказал Эл. Вообще–то он был не согласен. Нхан была ловкая, но не обладала выдержкой. Ветч, скорее, был слабейшим П12 — его следовало аттестовать как сильнейшего П11. А Монтойя — Монтойя была недисциплинированной. 
   Все же, если они думают, что он считает себя лучше них, они не последуют за ним. 
   — Мы лучшие, но это ведет лишь к самонадеянности. Так что, я выбираю легкие парки — мы всегда можем сбросить их, если нас отправят на экватор или в Сахару. 
   — Надень красивое белье, на случай, если придется сбросить с себя все, — добавила Монтойя. — У меня есть симпатичный комплект в нарнскую крапинку. 
   Эл вздохнул про себя. Тот день будет долгим. 
   Какое–то время они были в самолете, или, возможно, симуляторе самолета. Они могли быть в поезде, и определенно были в вертолете под конец. Прошло какое–то время, хотя благодаря затемнению, в котором они перемещались, нельзя было быть уверенным, сколько точно — часы у них забрали перед началом путешествия. 
   Когда они, наконец, снова стояли на земле, все еще с завязанными глазами, Эл медленно и глубоко вдохнул. Воздух был ломким от холода, и он порадовался, что настоял на куртках. Густые запахи земли, сена, отголосок дыма окружали их, и он почувствовал, что высокая трава касается его штанин. Стояла звенящая тишина — ни шума транспорта, ни голосов вдали. То же было в отношении психических потоков. Они были где–то очень далеко. 
   Кто–то снял с него повязку — строгая на вид женщина с короткой стрижкой. Все оставалось темным, но это была темнота со звездами и луной. 
   Когда они и их снаряжение оказались вне „вертушки”, та снова взлетела на почти бесшумных винтах. Эл вяло щурился на неясные очертания окружавшего их ночного пейзажа, глаза саднило от усталости. 
   — Ну, мы тут, — объявила Монтойя. — Где бы это „тут” ни было. 
   — И что теперь? — это Нхан, обхватившая себя руками от холода. 
   Никому не двигаться. Прямо у наших ног могут быть улики, с которыми мы должны разобраться. И не говорите вслух без необходимости. Он медленно огляделся. На горизонте он различал какие–то массы, которые могли быть деревьями, домами, строениями. Несколько огней, очень далеких. Сначала мы послушаем, нет ли кого–нибудь там. Он уже сделал это, но теперь они имели прямую видимость. 
   Есть, Капитан Альфи. 
   Они все сконцентрировались, сканируя ограниченную зону видимости. 
   Через несколько минут: Ну что? 
   Ответом было общее „нет”. Затем двое из них остались на страже, пока двое других присмотрелись пристальней, включив два инфракрасных бинокля, которые они захватили с собой. Как сурикаты, произнесла Монтойя одно из своих раздражающих изречений, которых Эл не схватывал. 
   Когда инфракрасные ничего не показали, они включили фонарики. 
   — Так мы никуда не попадем, — прошептала Монтойя через четверть часа. — Нам надо действительно оглядеться вокруг. Мы не знаем, есть ли у нас время для неспешной оценки. 
   Элу не хотелось, но пришлось с ней согласиться. Он был нетерпелив. 
   Отлично. Идем по часовой стрелке, футах в десяти друг от друга, с фонариками. 
   — Подождите! — сказала Монтойя. — Смотрите туда! 
   Может, в полумиле от них, может, немного дальше, нить света протянулась через темноту. Иногда она распадалась на круги или арки. Автомобиль или что–то такое. 
   — Ты думаешь, это оно? 
   Эл вперился в машину, стараясь не потерять ее из виду, потянувшись к ней, пытаясь найти... 
   Там. Он поймал это. Кто–то в машине, и они думали... 
   Поймай меня, если можешь! 
   Эл открыл было рот повторить это, но Монтойя уже пропала, ускакав в окружающую темноту с удивительной скоростью. Ветч и Нхан поглядели на него. 
   Проклятие. 
   — Вы двое за нами. Держитесь в тридцати футах и старайтесь держать нас в поле зрения. Передавайте, если что–то заметите. Будьте начеку, — и он побежал за Монтойя. 
   Через минуту быстрого бега он нагнал ее, а она едва ли замедлилась. Он мог бы обогнать ее, но не стал. 
   Какого черта ты делаешь? — передал он. — Мы должны сотрудничать. 
   Ну же, Альфи. Ты не перестраховщик. Ты все это предвидел. Это игра в салки. Мы водим. Если будем сидеть сиднем, никуда не придем. 
   Мы не сможем догнать его! 
   Мы, черт возьми, точно не сможем, если не попытаемся. 
   Крыть было нечем. Кроме того, ему нравилось бежать. Трава хлестала их по бедрам, и у него в животе появлялся удивительный жар. В лунном свете Монтойя выглядела неистовой и свободной. Она могла быть львицей. 
   Так что ненадолго он поддался радости движения, приятному ощущению в мышцах, ночному воздуху. Даже когда свет исчез за горизонтом, они не замедлили бег. 
   Рассветное небо цвета разбавленного молока распахнуло плоскую равнину во все стороны, до горизонта. Свет представил пейзаж в неожиданном виде, пробуждая строгую, подавленную красоту. 
   Телепатический пейзаж тоже отличался — слегка — от ночного. Сначала он казался совершенно безмолвным, но это было потому, что Эл был всю свою жизнь погружен в фоновое ворчание Женевы. Здесь, в тихие утренние часы, начали появляться тонкие впечатления — сердцебиения, в сто раз более частые, чем человечьи, острый голод, не знающий отказа или нужды в оправдании, случайные, почти живые, вспышки цвета и фактуры. 
   Степь тоже обладала сознанием. Сперва ему это нравилось, но через некоторое время стало немного сбивать с толку — слишком странное, чтобы совсем отбросить, но бесполезное для выполнения задания. 
   Это Монтойя нашла две полосы примятой травы, которые могли быть следами шин. Они час за часом следовали им, то быстрым шагом, то рысью, а небо постепенно наполнялось светом. 
   Труби привал, Капитан Альфи. Он поднял взгляд на Монтойя, подмигивавшую ему. 
   Устала? 
   Нет, а вот Нхан — да. Она просто слишком гордая, чтобы это сказать. Если мы продолжим идти в том же темпе, она окажется совершенно бесполезной для нас, когда мы придем, куда бы к черту мы ни направлялись. 
   Он взглянул на Нхан и понял, что Монтойя права. 
   — Отдохнем, — сказал он. 
   — Как хорошо–то. Я уходокалась, — ответила вслух Монтойя. 
   Они бросили свою поклажу. Эл прошел вперед на следующий холм. Равнина не была такой плоской, какой казалась; на ней были мягкие возвышения, за которыми прятались неглубокие долины. Они видели несколько построек — домов, ферм, быть может — но поскольку следы не приближались к ним, они тоже не стали заходить туда. 
   Он почувствовал, что сзади подошла Монтойя. 
   — Северная Дакота? Монголия? Как думаешь, где мы? — спросила она. 
   Глядя на огромное небо, Эл вспомнил Кристобан, и Аргентину. И Бея. 
   — Сейчас это не так важно, — сказал он. — Сейчас наша работа очень проста — мы идем по этим следам. Мы на охоте. 
   — Угу. Эй, Альфи... Альфред. Ты собирался когда–нибудь спросить меня? 
   — Спросить тебя о чем? 
   — Почему я поцеловала тебя в тот день. 
   Он минуту подумал над этим. 
   — Нет. 
   — Почему? 
   — Это неважно. Какова бы ни была причина, этот момент давно прошел. Это никак не связано с настоящим. 
   — В курсе, что ты — тяжелый случай? Говорят, примерно на год ты „оттаял”. Как раз дошел до полуфинала в командном чемпионате, и тут бросил друзей, как кучу вонючего дерьма. 
   — Они не были моими друзьями. Они просто хотели победить в чемпионате. 
   — Они думали, ты им друг. Эмори в особенности, он был совершенно взбешен этим. Говорил, что ты как будто просто выбросил их из головы. Он понял, что ты был расстроен из–за д–ра Бея, и никто не ожидал, что ты закончишь чемпионат. Однако они вроде как воображали, что ты снова станешь с ними разговаривать. 
   Внезапное подозрение посетило Эла. 
   — Кто подослал тебя? 
   — Что? Подослал меня куда? 
   — Сюда. Попытаться со мной поговорить. 
   Она секунд на десять воззрилась на него, а потом расхохоталась. Все еще смеясь, она вернулась обратно к остальным. 
   Через два часа следы шин исчезли в реке, один из старых азбучных трюков. Они разбились на группы, двое вверх, двое вниз, исследуя оба берега. Эл взял с собой Нхан. 
   Они встретились вновь через четыре часа. Хороших новостей не было — в обоих направлениях река была ограничена обрывами, слишком крутыми даже для самого мощного автомобиля, а южнее русло становилось слишком глубоким, чтобы в него въехать. Там, где они стояли, было, в сущности, единственное место, где преследуемый ими мог форсировать реку. А жемчужное небо между тем потемнело, смеркалось. 
   Дерево, которое они нашли, было слишком сырым, чтобы развести огонь, так что в итоге они съежились в спальных мешках, не снимая курток. Эл так и сяк переворачивал проблему в уме, но ничего не придумал. 
   Он проснулся от резкого тычка в ребра и затуманенным взглядом увидел улыбающуюся Монтойя. 
   — Нашла машину, — сказала она. Она была мокрой до нитки. 
   — В реке, затопили, — догадался Эл. 
   — Ага. В полумиле вниз по течению. Нашла еще какие–то отпечатки ног в грязи. 
   Он выпростался из спальника. 
   — Впечатляет. 
   — Да? Не думала я, что тебя может что–нибудь впечатлить. 
   — Некоторые вещи меня впечатляют. Математическая точность Баха. Проза Джойса... 
   Она присела на корточки рядом. 
   — Да? Или ты просто говоришь так? 
   Это странно задело его. Он вспомнил — с внезапной живой ясностью — ощущение ее губ, мгновение невозможной близости посреди унижения, и долю секунды, когда, казалось, он знал Монтойю, всегда знал ее. А она знала его, смотрела в самую его сердцевину. В то мимолетное мгновение казалось притворством вести себя как незнакомцы. 
   — Пошли, — пробормотал он. 
   Монтойя привела их к машине, и, по очереди ныряя в неприятно холодную воду, они торопливо обыскали ее. Эл снова ощутил отпечаток того человека, кто бросил им вызов две ночи назад. Это упрощало погоню по следам ног, которые были почти незаметны в траве. Так или иначе, спустя некоторое время стало, кажется, совершенно ясно, куда вел след; вдалеке они могли разглядеть городок, куда сходились дороги с нескольких направлений, включая одну немного южнее их собственной тропы. Вскоре они вышли на нее, и следы их добычи совершенно исчезли. 
   — Это очень плохо, — признался Эл Монтойя, пока они приближались к городу. — В этом городе две, а может и три тысячи людей. Как мы найдем его? 
   — Или ее. Ну, ты меня понимаешь. Но мы что–нибудь придумаем. 
   — Ты не слишком самоуверенна? 
   — Не больше, чем ты. 
   Она пожала плечами, но он мог сказать, что замечание ей понравилось. 
   — Ты ведь вырос в Корпусе. 
   — Да. Мои биологические родители были из Корпуса, но они умерли, когда я был очень мал. 
   — Ты в этом уверен? 
   — Это ты к чему? 
   — Не знаю. Ты когда–нибудь видел какие–нибудь доказательства реальности их существования? 
   — Ты сомневаешься в Корпусе? 
   — Нет. Да. Мы во всем должны сомневаться, разве нет? Даже если только проформы ради. Как можем мы быть хорошими детективами, если сделаем привычкой слепо принимать предположения? 
   — Зачем Корпусу лгать мне о моих родителях? В этом нет никакой логики. — Сама мысли была отвратительна. Монтойя просто не знала — не могла знать. Она была из поздних, выросших как нормалы. Нормалы жили в мире подозрительности и жестокости, и это портило их. 
   — Видишь ли, — мягко сказал он, — мои родители не важны. И не были бы, будь они живы, разве что у Корпуса было бы на два ценных члена больше. 
   — Прости, что я завела этот разговор, — она коснулась его плеча рукой в перчатке. 
   Гальванический шок пробежал по нему, как будто он был разряженной батареей, внезапно вновь давшей ток. Он снова вспомнил, как она подошла к нему, заметив на парадной площадке. 
   — Ну и почему? — спросил он, пытаясь говорить без выражения, беспечно. Пытаясь не капитулировать. 
   — Что почему? 
   — Почему ты меня поцеловала? 
   Ее губы растянулись в улыбке, но какой–то не насмешливой. В ней было нечто честное, что–то личное. 
   — В благодарность, — сказала она. 
   — За что? 
   — Это трудно объяснить. Я... я только что попала в Корпус. Ты должен понимать, это другой путь. Труднее. Корпус очень отличается от внешнего мира, в нем каждый уже примкнул к своей группировке. Я... ну, я была охвачена сомнениями. Честно говоря, я подумывала о побеге. 
   — Это было бы глупо. Другая девушка... 
   — Фатима. Да, я о ней слышала. Но в тот момент я была в порядке, потому что увидела тебя. 
   — Не понимаю. 
   — Я видела тебя там день за днем. Когда я шла мимо, ты был одет как... как Санта Клаус в помаде. И весь в пасте для бритья. Ты смотрелся смешно — я бы не смогла стоять там вот так. Я бы этого не вынесла. А то, что все говорили о тебе — что ты прошел через нечто худшее, чем я могла бы вообразить. 
   — И вот, когда ты потянулся коснуться моего разума, и я ощутила тебя — ты не был зол или пристыжен. Ты любопытствовал. Ты просто стоял там, принимая все это, и ты был в порядке. Тогда я поняла, что тоже буду в порядке, — теперь ее усмешка стала озорной. — И ты был милый. И я могла бы сказать, что ты думал, что я красивая. 
   — Я не... 
   — И теперь думаешь. Я вижу, ты смотришь на меня. Почему бы тебе чего–нибудь не предпринять? 
   — Потому что... Потому что дело в чем? Что это мне даст? Еще один шанс пострадать, еще шанс быть расстроенным. Я могу обладать превосходством, поскольку это зависит только от меня. Счастье — иллюзия, а для меня — еще меньше. Он не сказал этого, не передал этого. Он впервые даже подумал так. Присутствие Монтойя напомнило про этот год радости и печали, и это ощущалось как воспоминание о безумии. Казалось, он так полон — чем–то — снова. Чем–то горячим и живым, как... да, как сама Монтойя. Ее разум был как топка. 
   И она угрожала возвратить все это — безумие, слабость, боль. 
   Он заметил, что они входят в город. 
   — Нам лучше бы взяться за работу, — сказал он. 
Глава 11
   — Это безнадежно, — сказала Нхан. 
   — Ничто не безнадежно, — ответил Эл, хотя ни на минуту не мог вообразить, куда направиться за этой надеждой. Они поняли, наконец, где находились — Туулу, городок в Алтайской Федерации. 
   — Нам не найти его, просто шатаясь по улицам, — сказал Ветч. 
   — Нет. Думаю, я могу уловить след его сигнатуры, но... — Эл наморщил лоб. — Это будто игра в ловцов и Беглецов, правда? 
   — Игра во что? — спросила Монтойя. 
   Эл моргнул. 
   — Ты никогда не играла в ловцов и Беглецов, когда была маленькой? 
   Но все трое смотрели на него озадаченно. Поздние, все до единого. Они понятия не имели, о чем он толкует. 
   Он вспомнил Смехунов, каждое их слово, тяжело впечатанное в него. 
   Другие представляли вас двоих мятежниками. Ты — нет. Ты воображал себя пси–копом, преследуемым мятежниками. Но всё глубже, м–р Бестер. Кем бы вы ни притворялись, вы все члены Корпуса. 
   Могло ли это быть так просто? 
   — В „ловцах и Беглецах” есть множество целей, обычно произвольных. В данном случае, однако, цель должна иметь некий смысл. 
   — Мы уже проверили вокзал, автобусную станцию, продажу и прокат автомобилей... 
   — Верно. Так, может, цель, в конце концов, произвольна. 
   — Не врубаюсь. 
   — Помните, это тест, а не реальная охота, или даже не состязание. Может... может, дело не в том, чтобы поймать Беглеца, а в том, чтобы все сделать правильно. 
   — Но работа пси–копа в том, чтобы ловить мятежников! 
   — Разумеется. Но иногда не получается. Что тогда? Тогда выскажись, доложи, что знаешь, и доверь остальным в Корпусе помочь тебе. В какое единственное место мы здесь еще не наведались? 
   Они тупо смотрели на него, и, вопреки себе самому, он ощутил медленно ползущую по его лицу улыбку: 
   — Местное отделение Корпуса. 
   — Черт побери! — ахнула Монтойя. — Почему мы не подумали об этом раньше? 
   — Потому что мы думали об этом как о состязании. Мы думали, что состязаемся с Корпусом. Настоящие пси–копы не состязаются с Корпусом — даже на тренировке. 
   Глаза Монтойя расширились. 
   — Я должна была подумать об этом. 
   Нет, — подумал он про себя. — Никто из вас не смог бы. Только я, только кто–то выросший в Звене. И я должен был подумать об этом много, много раньше. 
   Широченная усмешка растянула и без того широкое лицо пси–копа. 
   — Ну, — сказал он на чистом английском. — Пришли сдаваться? 
   — Нет, сэр, — сказал Эл. — Мы пришли сообщить начальнику местного отделения, что здесь недавно побывал Беглец. 
   — Поймай меня, если можешь, — сказал коп. — Поздравляю. 
   — Спасибо, сэр. 
   — Черт возьми, ты был прав! — Монтойя издала воинственный клич и пустилась в пляс с Ветчем и Нхан. Эл просто стоял, ощущая гордость и изнеможение — и как–то, вопреки всему этому, слегка отсутствовал. 
   — Увы, — сказал коп, — по логичным причинам, мы не можем отправить вас обратно в Женеву раньше следующего утра. Я снял для вас комнаты примерно в трех кварталах отсюда. 
   — С какого возраста отпускают спиртное в этом „граде”? 
   — С какого возраста? — коп изобразил полную непонятливость, затем пожал плечами. 
   — Ага! — откликнулась Монтойя. 
   — За Альфи, — сказала Монтойя, высоко поднимая свой стакан с выпивкой. 
   Эл с сомнением посмотрел на янтарную жидкость в своем собственном стакане. Но тост был за него... 
   Он выпил залпом, едва не выдув обратно через нос, и они засмеялись над ним, но это был добрый смех, а Монтойя всунула ему в руку дольку лимона. 
   — Пососи, — сказала она. 
   Он так и сделал, и ему полегчало. 
   — Ух ты! — выдал он. Он смотрел на их смеющиеся лица. Разумеется, это была иллюзия, разумеется, это временно, но... 
   Он налил всем. 
   — За всех вас, — произнес он. На этот раз выпить оказалось совсем не так трудно. 
   Позднее они, распевая и пошатываясь, побрели в свои номера. Он так и не вспомнил потом, что именно пели. Воздух превратился в медовый сироп — казалось, сквозь него нужно плыть — и он остро сознавал, что Монтойя прильнула к его руке. Сознавал ее огонь и огонь, пожиравший его самого, вероятно, распаленный жаром текилы у него в животе. 
   Возле номеров последовали „доброй ночи” и шутки — все заплетающимися языками — и потом внезапно он оказался один с Монтойя, очень близко от ее опаловых глаз. Она улыбалась так же озорно, как в самую первую их встречу. 
   — Так, — сказала она тихо. — Почему бы не попросить меня поцеловать тебя снова? 
   — Я... потому что я... — он наморщил лоб. — Я не понимаю вопроса. 
   — Ты сообразительный парень, Альфред Бестер, но в некоторых отношениях ты туп, как пробка. 
   — Слушай, при чем тут сообразительность, — попытался возразить он, хотя вышло „сообразисссть”, — потому что мы пьяны, — он вдруг воззрился на нее. — Мы пьяные, да? 
   — Эй, никогда раньше не напивался? 
   — Ну... нет. Корпус не... 
   — Тсс, — и затем она поцеловала его. Это было не так, как в первый раз; это был взрыв. Это было, как будто все мировые константы враз изменились на порядок или два. Из астрофизики он знал, что это означает: все звезды разлетелись, поскольку ядерные реакции стали невозможны, целые галактики рушились... 
   Конечно, ему было наплевать. Он ощущал ее губы, вкус текилы и соли, и он чувствовал ее ощущение его губ. Он поднял руку, прижав прохладный шелк ее волос, и ответил на поцелуй. Он был, наверное, переполнен желанием и к тому же ни один из них не контролировал своего тела. Они потеряли равновесие и бухнулись о дверь, свалившись прямо на тротуаре. Монтойя рассмеялась и поцеловала его еще. В этом больше не было ничего даже отдаленно похожего на игру. Он видел ее, видел себя через нее, и в это мгновение он хотел по–настоящему узнать ее, все о ней, превратить вчерашнюю иллюзию в пророчество. Он хотел выучить размер ее обуви. Клички ее домашних зверюшек. Ее надежды и мечты. 
   Как расстегнуть ее лифчик... 
   Она смеялась, отпирая дверь, но не одурачила его. Она нервничала, как и он — она лишь была смелее, смелой и неистовой и прекрасной, каким он никогда не мог бы быть. Но он хотел этого, удержать это, низвергнуться в ее жар. 
   — Ветч... Нхан... 
   — В другом номере, Альфи, — прошептала она. — В другом номере. 
   Затем она провела теплыми лепестками губ по его шее, и он перестал беспокоиться об этом. О чем бы то ни было. 
Глава 12
   — Эй, чемп! — сказала Элизабет Монтойя, поднимая глаза от книг, как раз когда он вышел из–за деревьев. Она вскочила с места прямо в его объятия, но когда подалась к нему лицом, чтобы поцеловать, между ними оказались ее волосы. Она рассмеялась и оттолкнула их прочь, и ее лицо материализовалось. Он перехватил инициативу и поцеловал ее. 
   Год. Год прошел, а она не осознала своей ошибки, не позволила ему найти ей кого–то поприятнее, повыше, получше. 
   Он ожидал этого. С первой минуты, когда они сошлись в мотеле в Туулу, он ожидал, что она испарится, как всякое счастье в его жизни. Он смотрел на ее красоту на рассвете и горевал о проходящем времени и о боли, которую принесет ему ее окончательное пробуждение. Вместо этого, когда ее глаза открылись, она состроила гримасу на него, нависшего над нею, но все же поцеловала его. Они вместе позавтракали, и временами она употребляла местоимение „мы”. Всякие вопросы каким–то образом были заданы и получили ответы ночью. 
   Год тайных встреч, украденного времени. Всякий раз, когда он видел ее, он боялся, что это последний. 
   Но теперь... 
   — Так что у тебя за большая новость? — спросила она, отклоняясь так, что, прижавшись живот к животу, он мог полностью, ясно видеть ее лицо. 
   Он прокашлялся, вдруг смутившись. 
   — Мы подходящая пара, — сказал он. 
   — Я подходящая. А ты сухое дерево. Ты хочешь встречаться? 
   — Нет, я серьезно. Я имею в виду, мы... э... мы генетически совместимы. 
   — Эл, ты потрясен. 
   — Э... да, думаю да. 
   Ее брови поднялись. 
   — Ты хочешь сказать, ты проверил наши генетические данные? Чтобы посмотреть, можем ли мы иметь детишек на сертификат Корпуса? 
   — Да. 
   — О. Хм. Могу я спросить, почему? 
   — Ну, потому что... ну, я думал... послушай, я не пытаюсь давить на тебя, Лиз. Я знаю, все может измениться, знаю, ты можешь не хотеть меня потом, когда мы закончим учебу. Мы оба достаточно скоро станем интернами. Но я люблю тебя, Элизабет Монтойя, и теперь мы знаем... 
   — При чем же тут генетика? Альфред Бестер, я тоже люблю тебя. И ты, черт возьми, хорошо знаешь, что я собираюсь остаться с тобой, когда мы закончим обучение. Но будь я проклята, если я нуждаюсь в разрешении Корпуса завести с тобой детишек, если я этого хочу. 
   — Я... Лиз, я понимаю твои чувства на этот счет, но мы должны быть реалистами, верно? И, все–таки, это же замечательно! Теперь они никак не смогут возражать. 
   Казалось, она собирается продолжать спор, но затем ее лицо прояснилось, она пожала плечами и снова его поцеловала. Она отступила, в глазах заплясали кометы. 
   — Ты ведь впрямь любишь меня, не так ли? Ты бы не стал проверять, если б не любил. Прости, Эл. Я чувствую с тобой такую близость, что иногда забываю, что мы выросли в таких разных мирах. Это для тебя что–то значит. 
   Он торжественно кивнул. Она взъерошила ему волосы и затем поцеловала еще раз, медленным, томным поцелуем, сказавшим больше, чем слова. 
   Таково было, он изучил, свойство поцелуя. Сама по себе вещь незначительная; плоть соприкасается, какая–то всегда нежданная щекотка. Но когда он и Лиз целовались, это было изъявление, попытка передать непередаваемое. Показать — через одно прикосновение, так или иначе модулируя орфографию губ, щек, языка, подбородка — то, что лежит на сердце. Впервые он пожалел — истинно, глубоко пожалел — простецов, которые никогда не смогут узнать, каким мощным и глубоким может быть поцелуй, много большим, нежели просто любовной игрой. 
   Неудивительно, что они были неполноценными. Они были такими, каким был он — без Лиз. Незаконченные, недоделанные, злые из–за того, что они понимали, что лишены чего–то важного, имеющегося у других — но никогда не способные познать это сами. 
   — Пойдем куда–нибудь, — сказала она, когда они оставили друг друга. — Отпразднуем. 
   Но он ощутил, в поцелуе. Он больше не мог притворяться, что это его воображение. Что–то уже пошло не так. 
   Год назад этого для него было бы достаточно. Он бы отсек свою утрату, как поступил с Первым Звеном, с Беем, с Эмори и остальными. Но он не мог больше представить жизнь без Лиз Монтойя. Он не видел будущего без ее глаз, ее улыбки, ее души рядом со своей. 
   Она скрыла это ради него. Но их генетическая совместимость беспокоила ее, и беспокоила что–то еще в ней, то, что он пытался игнорировать. Однако на сей раз, он не мог отступить. Он должен узнать, что встало между ними. Потому что он не сомневался в ее любви. Он ощущал ее привязанность как неподвижную звезду, ведь ощущал? Или он превратился в круглого дурака? 
   — Уже празднуем, — тихо сказал он. 
   Он взял ее за руку, сидя за столом напротив и рассматривал ее в свете свечей. 
   — Я думал, ты будешь счастлива узнать эту новость. 
   Она улыбнулась, но, кажется, через силу. Их общение было прерывистым — в определенные моменты они прибегали к словам; в другие они совершенно сливались. Последнее было так мощно, что не могло постоянно поддерживаться. Цикл был необходим, но иногда было плохо не знать наверняка, что она думает. 
   Однако он никогда бы не осквернил их доверие; он подождал бы приглашения. Это было, как заниматься любовью — это должно происходить по взаимному согласию и ко взаимному удовольствию, либо не происходить вовсе. 
   — Я была счастлива, Альфи. Я счастлива. Просто... просто меня беспокоит, что нам вообще приходится проверять. Что ты считаешь, что должен. Мы ведь говорим о нас. Это наши жизни. Почему кто–то еще должен иметь право голоса? 
   — Так делается, — сказал он. — И, не говоря о наших чувствах, так и должно быть. Я люблю тебя, Лиз, и ты для меня самый важный человек на свете. Но мир больше, чем мы, и в нем есть вещи более важные, чем мы двое. Я понимаю это в своем сердце, да и ты тоже. 
   — Я знаю, ты веришь в это, Альфи. Я это чувствую. И я уважаю это, потому что люблю тебя. Но есть вещи, которые я просто не могу принять. Это одна из них. Я счастлива, что мы можем пожениться, когда захотим — и однажды я хочу стать твоей женой, Альфред Бестер, хочу. Ты знаешь, что хочу. Меня только огорчает, что это не наш выбор. 
   — Теперь наш. Так почему ты все еще расстроена этим? 
   Она пожала плечами. 
   — Думаю, нет. Может, я не могу поверить, что нам так повезло. Может, где–то глубоко, я так беспокоюсь, что просто не могу в это поверить. 
   — Мне знакомо это ощущение, — сказал Эл. — У меня оно возникает всякий раз, когда ты смотришь на меня. Всякий раз, как я касаюсь твоей руки. 
   — Осторожно, Альфи. Ты должен оставаться здравомыслящим, помнишь? Ты моя ось. Без тебя, думаю, я улетела бы в космос. 
   — А я без тебя был бы холодной, мертвой планетой. Без жизни, без тепла... 
   — Пойдем отсюда. Мне хочется прогуляться. 
   Они расплатились и покинули ресторан. Они бродили всю ночь — трудно сказать, сколько — и путешествовали по улицам и переулкам Женевы. Они решили предпринять импровизированный тур по церквям и барам — одна церковь, один бар, одна церковь, два бара. Эл был осторожен; он усвоил, что опьянение не для него, даже при Лиз. Алкоголь лишал его контроля. Он и так лишался контроля, когда был с Лиз, но это чувство было головокружительным, замечательным. Добавить излишек крепкого напитка, и вот уже он будто улетал в космос. Лиз была права — один из них должен был стоять одной ногой на земле, и естественней это было для него. 
   Но это было трудно, так трудно с нею. Он хотел потеряться в ней, войти в яркий блеск, что жил в ее груди, даже если он поглотит их обоих. 
   Они оказались в парке, на холме, с которого открывался вид на огни города. Тэптаун был еле виден, в отличие от топазовой необъятности Земного Купола. Они сидели на холме и смотрели на космодром „Порт Тьессен”. Они говорили о Вселенной. 
   — Марс, вот куда бы я слетала, — сказала Лиз. — А затем Калевала. Говорят, там ветер пахнет грозой всегда, что там все время огни в верхних слоях атмосферы, как горящая паутина. Я хочу все это увидеть. Нарн. Приму Центавра. 
   — Увидим. Поскольку мы из Пси–Корпуса, нас могут перевести. Если мы будем женаты, нас даже могут послать вместе. Даже если нет, мы можем проводить вместе отпуск, наших заработков хватит на межзвездные путешествия. Мы можем отправиться куда угодно. Куда угодно, пока мы вместе. 
   Она крепче обняла его, и их томный уют внезапно наэлектризовался. Она стала настойчиво целовать его. 
   — Не здесь, — осмелился он. — Это парк... 
   — У нас недостаточно времени. Ни одному из нас не дадут увольнения еще в течение трех месяцев. 
   — Я могу прокрасться в твою спальню, когда твоей соседки не будет... 
   — Ненавижу заниматься этим там, в Тэптауне. Люди слышат... 
   — Они не услышат, если ты не будешь так громко... 
   Тебе же нравится. 
   Ха. Это уязвляет мой слух и что... что ты... 
   Она была на нем, ее длинная плиссированная юбка легла вокруг них как упавший парашют. Она взялась за его брюки. 
   Лучше заткни уши, велела она ему. 
   Они оставались там до рассвета, и он снова смотрел, как она спит, лаская каждую черточку ее лица взглядом, обводя контур ее лица пальцем. Я люблю тебя, передал он, и она улыбнулась во сне. 
   Неделю спустя они вновь улучили время. Его сосед отсутствовал, и они лежали, сплетаясь на его простынях. Он знал, что она чувствует, но ему нравилось делать это в его комнате. Когда они были где–то, в Женеве или дальше в полях, это было как странный сон. Здесь же она казалась частью его жизни. Это было удобно, реально. Это также помогало ему представить их совместное будущее и сделать его реальным. 
   Сегодня она была беспокойна, более беспокойна, чем неделю назад. Он с тревогой ощутил как будто противную болячку у себя в груди. 
   — Альфи... ты когда–нибудь думал... думал когда–нибудь о том, чтобы не вступать в Корпус? 
   — Не вступать? Я уже в Корпусе. 
   — Только пока не окончишь академию. Потом ты можешь выбрать. 
   — Выбрать что? Препараты? 
   — Знаю. Просто — ты не понимаешь, Альфи. Помнишь фильм, что ты мне показывал? „Расемон”? 
   — Конечно. 
   — Ты вырос в Корпусе. Я знаю, ты любишь его. Но — ты знаешь, ты должен знать — что они показывают лишь одну сторону истории, не так ли? Ты знаешь, что есть целый мир за пределами Корпуса, которому нет до него никакого дела. 
   — Что случилось, Лиз? Кто–нибудь из преподавателей... 
   — Ничего определенного не случилось, Альфи. Дело лишь в том, что мне не нравится быть под контролем, а Корпус и есть контроль. Дело в том... 
   — Дело в том, чтобы быть телепатом, — сказал Эл. — Лиз, мы то, что мы есть. Для нас нет другого места. Никакого. Корпус — все, что есть, и я знаю, что здесь есть некоторые вещи, которые тебе не нравятся, но... 
   — Откуда ты знаешь, что ничего другого нет? Откуда тебе знать? Всю жизнь тебя учили одному — что Корпус — единственный путь. Ты не видишь, что это им на руку? 
   — Кому „им”? Нет никаких их. Корпус — это мы, Лиз... 
   — Неужели? — она села в постели. — Когда это „мы” имели право высказаться о регулировании воспроизводства? Когда „мы” вообще имели право что–то сказать? Когда мы приняли решение никогда не становиться адвокатами, или биржевыми брокерами, или политиками... 
   — Это закон Земного Содружества, Лиз. 
   — Это то же самое, Альфи. Все это контроль, и мы просто делаем, что нам говорят они. 
   — Ты говоришь, что у меня не хватает мозгов понять, что я под контролем? — спросил Эл, вдруг немного разозлившись. — Что я верю, будто Корпус лучше всего, лишь потому, что мне так сказали? Лиз, я был вне его. Я видел, что случается с нашими без Корпуса. Я увидел... 
   — Ты увидел лишь то, что они хотели тебе показать. 
   — Нет. Я сам погнался за Бразг и Нильссоном. Нильссон был больной. Он бы убил меня. Все подполье такое. 
   — Как много из одного примера! Ты хотел лишить его свободы. Конечно, он... 
   — Нильссон был преступник. Какой, по–твоему, свободы заслуживает преступник? 
   Она посмотрела на него сверху пылающими глазами, и он вдруг ужасно испугался. Не ее, но за нее. Но тут она нагнулась и поцеловала его в лоб. 
   — Прости, Альфи. Я расстроила тебя, а я не хотела этого делать. Просто иногда мне хочется, чтобы ты увидел больше, чем видишь, хоть на минуту. 
   — И я хочу, чтобы ты поняла, — сказал Эл. — Я знаю, это трудно. Нам в Первом Звене всегда говорили, что наша работа — довести до понимания поздних... 
   — Так это все, что ты со мной делаешь? — сказала она, снова вспыхивая. — Доводишь до моего понимания? Выполняешь обязанность интегрировать поздних как хороших членов Корпуса? 
   — Тебе лучше знать, Элизабет Монтойя. Ты знаешь, что я к тебе чувствую. 
   Ее лицо было жестким, но теперь вновь расслабилось. 
   — Знаю, — она вздохнула. — Иногда я хочу не знать. Однако ты лучшее, что когда–либо со мной происходило. Я тебя люблю. — И она снова вернулась к нему, и они совершенно погрузились друг в друга. Скоро она уснула. Элу это удалось не сразу. Он ощущал какое–то небывалое удушье, будто его стукнули в солнечное сплетение. Как в бреду. И он не понимал, что это означает. 
*  *  *
   Недели шли, и Лиз, казалось, успокоилась. Приближались заключительные экзамены, это означало, что они меньше виделись, но когда они прокрадывались друг к другу на час или больше ночами, им было хорошо. Она все еще казалась несколько рассеянной, но и он был таким же. Менее чем через месяц долгое испытание академией закончится, и они станут, наконец, пси–копами — интернами, во всяком случае. 
   За неделю до выпуска они встретились за ланчем, и она попросила его о встрече в ее комнате той же ночью. 
   Он пришел, немногим позже девяти. Связи, подобные этой, были из области двусмысленности — в сущности, каждый знал, что студенты посещают комнаты друг друга, и официально это было запрещено. Пока вы был осторожны, пока видимость была сохранена, никому по–настоящему не было дела. Как добрый родитель, Корпус знал, что иногда лучше быть подслеповатым на один глаз. 
   Так что прокрасться было просто ритуалом, хотя пойманного и ждало наказание. Ему могли на время запретить общаться с Лиз; увольнительные, и так добываемые с трудом, могли быть совершенно отменены. 
   Элу нравилось окно. Это было традиционно и давало ему шанс отточить свое умение лазать. 
   Он постучал в стекло. Немного погодя штора отодвинулась, и там была Лиз. Она мелькнула неуверенной улыбкой и впустила его. 
   Он сразу увидел, что происходит нечто странное. Одежда была аккуратно сложена на кровати, а ее рюкзак открыт и уже наполовину собран. 
   — Что такое? Ты получила отпуск? 
   Она помедлила и закусила губу, и он внезапно понял, что она собирается ему сказать. Что она встретила кого–то еще. Что они взяли отпуск вместе. 
   Нет, передала она, я не получала отпуск. 
   Почему же ты собираешься? 
   Я не получила отпуск. Я ухожу. 
   Это плохая идея. Я ушел однажды в САМОВОЛКУ, помнишь... 
   Она вдруг бросилась в его объятия, обхватила его так крепко, что прямо чуть не задушила. Не в САМОВОЛКУ, Эл. Я ухожу. Ухожу из Корпуса. Она немного отодвинулась, так что он смог увидеть ее глаза, увидеть, что она серьезна. 
   Нет, ты не уходишь. Ты просто чем–то расстроена. Ты не обдумала как следует. Ты страшишься экзаменов... 
   Да. Я боюсь их выдержать. Я проверяла, Эл. Никто из выдержавших экзамены никогда не покидал Корпус. 
   Конечно, нет. С чего бы? 
   Кое–кто пытался. Их отправили в центры реабилитации. Я уйду сейчас, до того как кто–то засечет, что я чувствую, до того как они пошлют меня туда. 
   Он чувствовал, как бьется о него ее сердце. Своего собственного он совсем не чувствовал. Странно. 
   Лиз, я люблю тебя. 
   И я люблю тебя, Эл. Потому я и прошу тебя — умоляю тебя — идем со мной. Мы можем быть вместе. Не во время отпуска, а всегда. Мы можем делать все, что собирались, и более того. Мы можем быть свободны. 
   Мы стали бы преступниками, Лиз. Такими же преступниками, как те, на кого нас учили охотиться. 
   Верно. Мы знаем все хитрости. Нас никогда не поймают. И мы можем отправиться во внешние миры, где никому нет дела, куда не дотянется Корпус. 
   — Господи, — прошептал он. Он не мог стоять. Он сел на кровать возле нее. 
   — Я сделаю это, Эл. Я должна, и я хочу, чтобы ты понял. Я хочу, чтобы ты был со мной. Но если я останусь здесь, я зачахну. Я задохнусь. Ты единственная причина, чтобы оставаться, и если я сделаю это, то в итоге возненавижу тебя. Я не хочу тебя ненавидеть. 
   Он обхватил голову руками. Он не мог думать. 
   — Только... подожди еще несколько дней. Дай мне время подумать. 
   — Нет. Эл, если я дам тебе время подумать, ты никогда не уйдешь. Именно сейчас, глубоко–глубоко, ты знаешь, что это правильно. Я это чувствую. Ты знаешь, что так лучше для нас. Для тебя. Что дал тебе Корпус, кроме боли? Ты думаешь, что твое место здесь, но был ли ты ему когда–нибудь родным? 
   — Только тебе, — пробормотал он. — Только ты и Бей когда–либо заставляли меня чувствовать такое. 
   — Видишь? Впервые в жизни, Эл, поступи как велит тебе сердце. Как велит страсть, я знаю, живущая в тебе. 
   — Ты не можешь просить меня об этом. Это слишком много. 
   — Знаю. Но я должна. Если бы я не любила тебя так сильно, я бы просто ушла. Но я люблю, так что я должна была увидеть тебя, — она взяла пальцами его подбородок. — Я хочу, чтобы сейчас ты ушел. Я хочу, чтобы ты встретил меня там, где мы занимались любовью, в парке, в полночь. Если ты не придешь, мы больше никогда не увидимся. Так тому и быть. 
   Он бродил, пытаясь думать. Мимо статуи Уильяма Каргса, в квартал звеньев, где он не бывал много лет. Неосознанно, он оказался у подножия дуба, того, на который он столько времени пытался взобраться. 
   Теперь он доставал до нижней ветки. Ему не нужно было для этого прыгать. Он прислонился к коре, ощущая ее знакомую корявость, как старый друг. 
   В каком–то смысле, когда он жил здесь, дерево было его единственным другом. Дети и Звено никогда не были, а взрослые, которых он воображал заботливыми, были те же Смехуны, которые наказали его так ужасно. Только дерево оставалось прежним, день за днем, всегда призывая его влезть выше, никогда не меняя правил. Как сам Корпус. 
   Он подтянулся на ветку и полез. 
   Правила изменились. Он стал больше. Расстояния и промежутки в ветвях, доставлявшие когда–то такие проблемы, больше не были помехой. Он без усилий миновал наивысшую отметку своей юности. Вверх и вверх, туда, где он никогда не бывал, где ветки были тонки, где он ощущал, как дерево покачивается под его весом, а ноги дрожали от усилия его держать. 
   И он увидел звезды над собой, те самые звезды, в которых он видел лица родителей, звезды, которые он и Лиз мечтали повидать намного ближе, вместе. 
   Да, правила изменились, не так ли? Бей, а теперь Лиз. И он изменился. 
   Он сидел на этих новых и опасных ветках долгое время, раздумывая, проигрывая будущее в голове, как кино. Опасное, неопределенное будущее. Будущее с правилами, которые еще требовалось установить. 
   Со вздохом облегчения она бросилась к нему в объятия и страстно приникла к его губам. Они качались на вершине холма, как деревца, сплетающиеся, чтобы поддержать друг друга. 
   — Я знала, что ты придешь, — сказала она, задыхаясь. Ее лицо сияло, огонь в ней пылал ярче, чем ему доводилось видеть. В это мгновение он любил ее больше, чем когда–либо, больше, чем считал себя способным любить. 
   И в это же мгновение она поняла. Он почувствовал, что ее тело застыло, и теперь ему пришлось схватить ее крепче, потому что, побеги она, было бы только хуже. Он ожидал, что она будет бороться. Он хотел этого. 
   Но она не боролась. Она просто умерла в его руках. Ее сознание ушло от него, захлопнувшись на засовы и двери, которых он никогда не ощущал, с тех пор как они были вместе. 
   Когда копы вышли из–за деревьев и забрали ее, она даже не посмотрела на него. Она просто смотрела в землю. 
   Он оставался пригвожденный к месту призраком их последнего объятия, все еще переживая его. 
   — Вы в порядке? — он поднял глаза на одного из копов. Это был Ван Арк, тот парень с вест–эндского участка. Его темное лицо было участливо собранным. — Вы правильно поступили, м–р Бестер. Я понимаю, это должно было быть тяжело для вас. 
   Эл кивнул без слов. 
   — Подвезти вас обратно домой? 
   — Конечно. 
   — Не беспокойтесь о ней. С ней все будет в порядке. В исправительных лагерях знают свое дело. Однажды она даже поблагодарит вас. 
   — Я знаю. 
   — Вы правильно поступили. 
   — Я знаю. „Корпус — мать, Корпус — отец”, — Эл заглянул в глаза пси–копу. — Это ведь единственное, что действительно принадлежит нам, не так ли? Единственная постоянная вещь. Единственная вещь, которая не умрет или не покинет нас. — Он не знал, зачем объясняет это Ван Арку. Потому что, он полагал, то понимает. 
   Ван Арк кивнул и похлопал его по плечу. 
   — Поехали домой, — сказал он. 
   Эл кивнул. Ему нужно было готовиться к экзаменам. 
Часть 3. СИНТЕЗ
Глава 1
   Мысли проскальзывали мимо него угрями в темных водах, в основном хвосты и плавники, но там и сям — случайное мерцание глаза, отблеск зуба мурены. Он был не среди друзей, что, по крайней мере, означало: он, несомненно, в правильном месте. 
   Это было хорошо, потому что прибыть сюда было очень рискованно, и обосновать этот риск для получения разрешения на выезд было нелегким делом, особенно преследуя того, кто официально был мертв уже три месяца. 
   Беглецы пользовались такими способами передвижения, которые большинство людей оставили в подходящем для этого каменном веке. Верхом. На плоту. В данном случае, в полинезийском парном каноэ. Копия, собранная почти без металла. Со спутника надо было только взглянуть, чтобы найти его. 
   Три месяца назад никто не додумался сделать это, включая его самого. Джонатан Стоун, мятежный телепат, вновь попал в список разыскиваемых с грифом „местонахождение неизвестно”. Большинство более или менее позабыло о нем. 
   Не Альфред Бестер. Альфред Бестер терпеть не мог выглядеть глупо. А больше всего он ненавидел проигрывать. Его знобило при мысли, насколько близко он подошел в этот раз. Еще день, и было бы уже слишком поздно. 
   А может быть, уже так и есть, напомнил он себе. 
   Он любезно улыбался в смуглые лица, густо татуированные, следящие как он прогуливается по пляжу. Они в ответ не улыбались, не пытаясь скрыть свое недовольство его присутствием. Многие, вероятно, сообразили, почему он здесь. Кое–кто готов действовать. Как раз сейчас кто–то, возможно, понял, что его телефон не работает, что отключена местная сеть. В то же время они наверняка заметили, что он — один, пси–коп без прикрытия. 
   Да, он был садовником, перевернувшим камень, и очень скоро все начнет выползать наружу. 
   Вскоре так и случилось, и это сыграло ему на руку. Все их шушуканья прямо за его спиной ясно указывали ему нужный дом. Он наверняка узнал, что это верное место, когда шестеро здоровенных мужчин заняли позицию на веранде, между ним и дверью. 
   — Привет, — любезно сказал он. — Как поживаете, джентльмены? 
   Они все были смуглые, одеты в саронги или шорты. У всех, кроме двоих, были татуировки на лицах. 
   — Замечательно, — ответил один из них, его живая новозеландская мелодика противоречила тону легкого намека на опасность. — А вы? 
   — Я — просто прекрасно. Морской воздух, прелестный пляж... 
   — Частная собственность, — заметил один из мужчин. 
   — Правительственное задание, — парировал Эл любезно. — Я ищу парня по имени Джонатан Стоун. 
   — Был у меня кузен по имени Джонатан Стоун, — объявил один из мужчин. — Утонул в море некоторое время назад. Парень он был с прибабахом. 
   — Он здесь, не так ли? 
   — Ну. Или повсюду, я думаю, зависит от вашей религии. 
   — Моя религия говорит, что он жив и находится там, — заявил Эл, мотнув подбородком за их спины. 
   — Что говорит ваша религия насчет загробной жизни? — проворчал другой мужчина. 
   — Скажите ему, пусть выйдет, — сказал Эл. — Скажите, пусть выйдет, и мне не придется вызывать „вертушки”. 
   — Вам не хочется это делать. Это вызовет всяческие политические неприятности. 
   — Да, я знаю. Фактически, я думаю, если вертушки прибудут, по крайней мере, одна из сторон откроет огонь. Это означает ввод войск Земного Содружества — для чего долгое время подыскивали повод. Поэтому я и пришел сюда один — я хочу всех от этого избавить. Теперь, кому–нибудь здесь может взбрести в голову причинить мне вред. Я могу остановить нескольких из вас, может быть, большинство, но в итоге вы, вероятно, одолеете меня. Я это понимаю. Я здесь потому, что готов спорить, что у вас хватит здравого смысла не делать этого, а ваш кузен Джонатан достаточно печется о семье и друзьях, чтобы не втягивать их в это. Ему удался отважный побег. Он почти надул меня. Но я быстрее всех прочих, и победил я. Настало время ему признать это. 
   — Как тебя звать, м–р Быстрее–Всех–Прочих? 
   — Альфред Бестер. 
   — Бестер–Всех–Прочь, — продолжал говоривший. — Ладно. Я пойду с вами. 
   — М–р Стоун? 
   — Ага. 
   — Не делай этого, Джонни, — возразил другой. 
   — Да ну, он прав. Если бы они так и не поняли, это одно. А он взял меня открыто и честно, — он поднялся. 
   — Не желаете что–нибудь с собой захватить? 
   — Неа. Не оскорбляйте во мне разум, идет? Я понимаю, что направляюсь в исправительный центр. Я их видел. Так не будем притворяться, что вы забираете меня в летний лагерь. 
   Эл пожал плечами. 
   — Ладно. 
   Они направились обратно на берег, пройдя длинную косу. Стоун останавливался, вглядываясь в море. 
   — Не возражаешь? — сказал он. — Я не доставил тебе хлопот. Ничего, если я немного посмотрю? Вряд ли я теперь скоро увижу океан снова. 
   — Валяйте. 
   Стоун вперил взгляд в далекий горизонт. 
   — Мои предки — некоторые из них, во всяком случае — уходили в море на тысячи миль отсюда, без компасов, астролябий, компьютеров или спутников — ну, кроме луны, конечно. Лишь мужество и искусство навигации. 
   — Как и вы, — сказал Эл. 
   — Да уж, зная, как это делается. Это не то же, что плыть в неизвестный океан, не зная, есть ли там что–нибудь вообще, только с тем, что смог взять с собой... — он слабо улыбнулся. — Мне всегда этого хотелось, там, где так все еще делают, среди звезд. Но мне не позволили, вы знаете, когда выяснили, что я такое. Меня не оставили в покое. 
   — Такова жизнь, — сказал ему Эл. — Мы не можем иметь все, что хотим. Я не прочь быть повыше ростом. Но нет. 
   — Да уж. 
   — Во всяком случае, вы могли вступить в Корпус. Так вы могли бы попасть туда, к звездам. 
   — О, конечно. Как коп, или охотник, или ручной волшебник при каком–нибудь генерале. Это не то, чего я хотел. — Он посмотрел на Эла. — Почему ты это делаешь, Бестер–Всех–Прочь? Тебе чем–то насолило подполье? 
   — Убило моих родителей. Погубило всех, кого я любил. Мелочь, наверно, но я могу быть таким же мелочным, как следующий, кто соберется разрушить мою жизнь. Подполье — ложь, и ложь разрушительная. Корпус — правда. Он может быть несовершенен, но он — правда. 
   Стоун пожал плечами. 
   — Догадываюсь, что увижу его правду в лагерях. Не навестишь ли меня через годик — проверить, жив ли я буду к тому времени? Посмотреть, не угробили ли меня или не свели с ума карательными сканированиями? Или ты просто собираешься сдать меня и позабыть о моем существовании? 
   — Я только делаю свою работу. 
   Стоун засмеялся. 
   — Да уж. Ладно, я готов идти. 
   Тут Эл что–то уловил, горький сардонический юмор. Он резко посмотрел на Стоуна. Стоун увидел, что он понял, и улыбнулся. 
   — Моя взяла, м–р Бестер–Всех–Прочь. Ты остановился поймать мелюзгу, а кит уплыл. Теперь уж поздно. 
   Эл моргнул, а затем ударил жестким сканированием. Ему следовало начать с этого, хотя бы это и было незаконно. Разумеется, в суде это не используешь, но... 
   Стоун боролся с ним зубами и когтями. Он был силен, где–то П10. Они стояли на взморье, поднимался шторм. Море и небо полосовали друг друга, земля сошла на нет. Акулоголовые звери и птицеголовые люди штурмовали его барьеры. 
   Шаманские схватки, вспомнил Эл. 
   Это продолжалось долго. Стоун был ловок и решителен, но, в конечном счете, Эл был сильнее и более искусен. Большой человек рухнул на землю без сознания, и Эл получил от него три важные вещи. Имя, сигнатуру, направление. 
   Он повернулся и побежал обратно по пляжу со всей возможной быстротой, вытаскивая PPG. 
   — Прочь с дороги! — прорычал он, подбежав к дому. Его не пытались остановить; они расступились и впустили его. 
   Он нашел немногое — одеяло, слабый остаток телепатической сигнатуры, той же, что Стоун берег в своем сознании. 
   Ему следовало понять, что Стоун сдался слишком легко, что он пожертвовал собой ради кого–то еще. Ему следовало понять, что в том проклятом каноэ был кто–то еще. 
   Самая крупная рыба. Лидер подполья с 2190 года, больше тридцати лет. Стивен Уолтерс. 
   Эл упустил его. Но у него была его сигнатура, и он знал, куда тот направляется. 
   Эта охота только начиналась. 
Глава 2
   — Объясните, почему я должен поручить это вам, м–р Бестер, — мягко сказал начальник отделения Найлс Раманаша. 
   Бестер чуть–чуть поднял подбородок. 
   — Сэр. Потому что я единственный, кто напал на след, сэр. 
   — Мы все в Корпусе единственные, м–р Бестер. Вы этого не знали? Если это повод для гордости — если вы просто хотите доказать, что можете поймать этого парня, то этой причины недостаточно. 
   — Нет, сэр, дело не в этом. Я — единственный, кто напал на след, поэтому я единственный, кто его чует. Это не просто какой–то Беглец — это Стивен Уолтерс, и я думаю, нам понадобится любое преимущество, которое мы сможем получить. Если вы проверите мое досье... 
   — О, я проверял ваше досье, м–р Бестер, незачем беспокоиться на сей счет. И, конечно, ваша репутация вас обгоняет. При вашей молодости вы уже создали себе имя. Вам сколько? Тридцать? 
   — Тридцать три, сэр. 
   Раманаша взглянул на дисплей у себя на столе. 
   — Интернатура Оливии Вонг, где вы показали выдающуюся храбрость под огнем. Первая командировка в санкт–петербургское отделение — вы стали лейтенантом меньше четырех лет назад. Я даже не стану тратить время на список произведенных вами арестов, — он помедлил. — Есть кое–какие замечания. Несколько инцидентов в отношении гражданских. 
   — Всего две официальных жалобы, и в обоих случаях люди были, в конце концов, признаны виновными в пособничестве и подстрекательстве, так что, конечно, они дрались и кричали. 
   — Понимаю, м–р Бестер. Большая часть тревожных комментариев — от ваших начальников, в частности Жоффрея де Ври, который вывел вас из своего подчинения. Похоже, вы его нервировали. 
   — Командир де Ври хороший человек, сэр. 
   — Разумеется. Но, возможно, немного робок? 
   — Я бы не сказал. 
   — Уф. М–р Бестер, если я пошлю вас на Марс, то именно я получу нагоняй за любой инцидент там. Я не робок, и, чтобы быть совсем искренним, я мало симпатизирую простецам, препятствующим расследованиям Пси–Корпуса. С другой стороны, Корпус сам по себе получил кое–какие политические нагоняи за последние годы, так что ради нашего общего блага, необходим определенный... декор. Следите за мыслью? 
   — Да, сэр. Значит ли это... 
   У меня есть другая информация, м–р Бестер, не записанная в вашем досье. Директор Джонстон — он вас недолюбливает. Знаете, почему? 
   Не совсем, сэр. Что–то в связи с заинтересованностью во мне его предшественника. 
   Нда, вы у нас в некотором роде сорвиголова, м–р Бестер, но я давно не видел более одаренного молодого офицера. И, как вы говорите, логично дать эту работу вам. Я перевожу вас в мое отделение немедленно. Директору это не понравится, но это уже не ваша забота. Я командирую вас на Марс так скоро, как это будет сделано. Одевайтесь теплее, м–р Бестер. Я слышал, на Марсе холодновато. 
   — Святая матерь Божья, — выдавил Эрик Андерсен, закрывая глаза. Корпус шаттла начал гудеть каким–то недобрым тоном, а далекий ржавый контур планеты выравнивался с неприятной быстротой. 
   — Тебя это совершенно не беспокоит, Эл? 
   — Не само падение тревожит меня, — ответил Эл, — но то, что оно очень быстро закончится. 
   Но Эл должен был признать, что на самом деле не совсем спокоен. Он никогда не боялся полетов, но тогда его ни разу не бросали как камень через сотни миль. За последние несколько дней он наблюдал, как Марс превращается из мраморного шарика в бейсбольный, потом в баскетбольный мяч, но он все время был снаружи. 
   Теперь же он был внизу, в полном смысле слова. Он вспомнил давний урок учителя Робертса о животном происхождении человеческих чувств. Он как раз сейчас мог оценить этого предка–древолаза в себе — это было плохо, плохо, плохо находиться на такой высоте без единой ветки, чтобы ухватиться. 
   Нет, это был не полет, это было падение. 
   Стало еще хуже, конечно, когда они ударились о непредсказуемый нижний слой атмосферы, густой, влажный и — казалось — разозленный преобразованием климата. Как раз когда вы твердили себе, что вы в безопасности в чреве превосходной технологии — что такие приземления обыкновенны — ваши внутренности падают, инерция дергает вас в каком–то противоестественном направлении, и даже самый призрачный шанс на спасение кажется совершенно невозможным. 
   Он дышал равномерно и позволил Эрику стенать за них обоих. Быть испуганным иногда полезно, иногда нет. Он в чьих–то руках и либо уцелеет, либо нет. Никакие вопли его подсознания этого не изменят. 
   Все же, когда корабль, в конце концов, замер, его тело было как мокрое полотенце, которое какой–нибудь ребенок бросил в раздевалке. Он покинул борт на дрожащих ногах и встал в очередь на таможню. 
   Впереди него стояла женщина с маленьким мальчиком (на буксире). Мальчик, непоседливый — и, по–видимому, легко перенесший посадку — без конца оглядывался вокруг, пока не заметил позади себя Эла и Эрика. Тут он принялся тянуть женщину за рукав. „Мамуля, — сказал он, — тут за нами один из этих мозголомов”. 
   Женщина повернулась, ее лицо потемнело с бронзового до темно–коричневого. 
   — Джереми! — одернула она. — Чтобы я больше никогда слышала от тебя таких слов! 
   Она сконфуженно посмотрела на Эла: 
   — Не знаю, где дети набираются такого, правда, не знаю. Я очень сожалею. 
   Она лгала, и Эл знал это. Он улыбнулся. 
   — Что ж, за ними можно уследить только дома, — ответил он. 
   — Я пытаюсь учить его правильно, — сказала женщина несколько оправдывающимся голосом. Она присела перед сыном. — Послушай, Джереми, я хочу, чтобы ты извинился перед этим милым человеком. Он пси–коп — один из хороших телепатов. Он помогает защищать нас от плохих. 
   Мальчик елозил по полу ногой. 
   — Привет, Джереми, — сказал Эл. — Меня зовут м–р Бестер. Как сказала твоя мама, я хороший телепат. 
   — Ой, — мальчик невольно потянулся к его руке. — Зачем ты носишь перчатки? 
   — Потому что, если я не стану, то могу случайно выжечь тебе весь мозг, — сказал Эл, все еще улыбаясь. — Мы не хотим, чтобы это случилось с таким милым маленьким мальчиком. 
   Он снова взглянул на мать, чье лицо претерпело резкое изменение, и было теперь скорее бледным. 
   — Я думаю, — сказал он, указывая ей за спину, — что таможенник вас уже вызывает. 
   Он бросил якобы понимающий взгляд на ее чемодан. 
   — Помочь вам с багажом? 
   Он не сканировал ее, так что яркая вспышка паники была тем более удивительна. Каждому есть что скрывать, какое–то грязное, маленькое исключение, на которое, как они воображают, у них есть право. 
   — Нет, благодарю вас, — быстро сказала она. 
   Эл пожал плечами. Но, когда она отошла, он шепнул легкий подсознательный совет таможеннику обыскать ее чемоданы более тщательно, чем обычно. 
   — Вы привыкли к этой чепухе? — спросил Эрик. 
   — Какой чепухе? 
   — К фанатизму. К ненависти. 
   Эл пожал плечами. 
   — Когда–то и динозавры жили, — заметил он. 
   — В каком смысле? 
   — Ничего, Эрик, ничего. Гляди, наша очередь. 
   Мужчина и женщина в форме Метапол приветствовали их по выходе с терминала. Он — высокий блондин с ранними залысинами — вышел вперед. 
   — Добро пожаловать на Марс. Я Фарен Макклеод, а это мой ассистент Роксанна Даст, — он указал на широкую в кости молодую женщину с симпатичными скулами и зелеными глазами. 
   — Приятно познакомиться с вами обоими. Я Альфред Бестер, а это Эрик Андерсен. 
   Последовали любезные кивки. 
   — Что ж, как только мы получим ваш багаж, мы можем отправиться на совещание, если вы оба готовы к этому. 
   — Абсолютно, — сказал Эл. — Я жажду приступить. 
   Джудит Уль села в свое кресло с выражением презрительного развлечения, игравшим на ее каком–то кошачьем лице. 
   — Так вы знаете, что сам Стивен Уолтерс на Марсе, а, м–р Бестер? На Марсе. Где–то на планете. И это степень вашей осведомленности? 
   — Почти. Я узнаю мою добычу, конечно, по его сигнатуре. Но я изучал Уолтерса. Если он здесь, он не один. Фактически, можно поспорить, что где–то тут на планете есть обширная, высокоорганизованная ячейка сопротивления. Это, должно быть, трудно скрыть, но теперь мы знаем, это здесь есть. Я ошибаюсь? 
   Уль улыбнулась с явно фальшивой искренностью. 
   — Да, вы правы, м–р Бестер. И в Женеве предвидели это, когда посылали вас. 
   — Уверен, они не знали, или они не направили бы меня. 
   — Позвольте мне кое–что объяснить вам, м–р Бестер, — сказала Уль, делая движение к окну. Она покинула свое место, будто подброшенная пружиной, и постучала по обзорному окну в фиоритуре стаккато. Эл встал и присоединился к ней, обозревая пейзаж. 
   То, что выглядело как битый кирпич, простиралось до низких гор на горизонте. Они смотрели на восток, и маленькое, как будто больное солнце только начинало вползать в долгий марсианский день. Небо было темно–оранжевым — не очень отличавшимся от земли — ограниченное с северной стороны горизонта грязновато–красными и черными овалами — как предположил Эл, облаками. 
   — Выглядит отталкивающе, не так ли? Так и есть, но людей нелегко оттолкнуть, м–р Бестер. Что у нас есть, так это планета с большей площадью суши, чем Земля. Чтобы ее стеречь, мы имеем сорок подготовленных пси–копов. Сорок. 
   — Так мало? — сказал Эл. — Все же, неважно, сколько тут суши, ситуацию трудно уподобить земной. Кроме всего, здесь даже воздух небесплатный. Ваше население более сконцентрировано, по необходимости. Они могут прибывать и отбывать по считанным маршрутам — через космопорты, городские воздушные шлюзы... 
   Она перебила его усмешкой. 
   — Ах, м–р Бестер, до чего же восхитительно было бы жить в таком воображаемом мире. Корабли садятся на Марсе каждый день, повсюду, незамеченные и неконтролируемые. У нас три больших города, двести тридцать исследовательских станций и шахтерских поселений — большинство частные — и около трех тысяч зарегистрированных колонистов в отдаленных районах. Добавьте сюда по крайней мере столько же незарегистрированных скваттеров [Лица, незаконно захватывающие жилье или землю — Прим. ред.] — религиозных экстремистов, утопистов, преступников, отъявленных индивидуалистов, строящих из себя героев вестернов. Ну да, Космофлот останавливает транспорты и шахтерские грузовики, которые пытаются ввезти и вывезти с планеты что–либо без уплаты налогов и сборов — но не воображайте, что у нас есть такая же спутниковая сеть, как на Земле, или столько же кораблей. От силы десятая часть этой нелегальной деятельности раскрывается. 
   Другими словами, м–р Бестер, планетарная безопасность протухла, и никому реально до этого нет дела. Марсианам уж точно. Марсианам нравится свобода. Им нравятся всякие поганцы, даже скваттеры. Люди покидают города и присоединяются к ним все время, некоторые с разрешения, некоторые без. Суть в том, что разрешения на поселение так дешевы, что правительство по большей части даже не посмотрит, есть ли оно у вас или нет. Марс пытается привлечь поселенцев, а не отпугнуть их. 
   — Так что ваши мятежники могут быть здесь где угодно. Где угодно. Если только у вас нет какой–то конкретной идеи, где вы хотите начать поиски, вы зря потратите свое время и деньги Корпуса, — она сделала завершающий жест в сторону пейзажа и вернулась в свое кресло. 
   — Ну–с. Я полагаю, что у вас есть, по крайней мере, перечень того, с чего я могу начать, и транспорт. 
   Она кивнула, ухмыльнулась и толкнула к нему через стол электронный блокнот. 
   Глаза Эрика расширились, когда он взглянул на список. 
   — Тут сто пятьдесят мест перечислено. Разбросаны по всему Марсу. На это уйдет вечность. 
   — Да, — сказал Эл, просматривая другую базу данных. 
   — Наверно, мы можем это как–то сузить. Я имею в виду, Беглецы, вероятно, замаскированы под группу, которую мы вообразим в последнюю очередь, верно? Может, адамиты или какая–нибудь еще „пуристская организация”. 
   — Возможно. Но их тоже слишком много, а местное отделение не даст нам больше двух–трех человек за раз. Предположим, мы наткнемся на них, что тогда? Мы исчезнем в марсианской пустыне, ты да я. А когда мы начнем поиски, слово будет произнесено, так что они будут готовы. Нет, мы должны попасть в цель с первого раза, либо оказаться там чертовски быстро. 
   — И как мы это сделаем? 
   Эл откинулся на спинку стула, оглядывая их тесное обиталище. 
   — Уль говорит так, будто тут сотни тысяч независимых поселений. Но этого быть не может. 
   — Что ты имеешь в виду? Они есть, — он махнул на блокнот. 
   — Они не независимы. Они не могут производить все, в чем нуждаются, и они определенно не могут производить все, что им хочется. Ты когда–нибудь изучал теорию централизма? 
   — Не то чтобы... 
   — Человеческие существа не селятся, как попало. Теория централизма — один из способов смоделировать человеческое расселение. Вот, давай я покажу тебе кое–что, — он очистил стол и взял ручку. Эрик нагнулся посмотреть, как Эл нарисовал большую точку и заштриховал ее. 
   — Это город — назовем его Метро, — он надписал. — Города производят готовую продукцию. Компьютеры. Телефоны. Модную одежду. Предметы искусства. Готовую пищу. Развлечения. Все, что тебе нужно или хочется, ты, вероятно, найдешь в городе. 
   — Допустим. Но все сырье для этого должно поступать откуда–то еще, верно? 
   — Да, но оставим это в стороне на минуту. Просто думай, как потребитель. Во вселенной вещей, которые тебе могут быть желанны или нужны, город является центром. 
   — Ясно. 
   — Теперь, — он нарисовал четыре меньшие точки вокруг Метро, и надписал их по часовой стрелке — 1, 2, 3, 4. Все были в двух дюймах от Метро и примерно в двух дюймах друг от друга. — Эти мы назовем городками. Они все примерно одинакового размера. Представим, что каждый производит что–то свое — этот железную руду, этот зерно, этот хлопчатобумажные ткани. Ты живешь в городке 1, где выращивают пшеницу. Так что если ты хочешь хлеба, ты просто сидишь дома. Что, если тебе понадобились железные инструменты, производимые в городке 2, или ткани, производимые в городке 4? 
   Эрик рассмотрел диаграмму. 
   — Метро, — сказал он. 
   — Почему? 
   — Городки 2 и 4 не дальше, чем Метро, но в противоположных направлениях. Другие городки еще дальше. Я могу один раз съездить в большой город и достать все, плюс посмотреть шоу и отлично поесть. 
   — Верно. Ну, на самом деле, ты все же можешь получить некоторые блага и обслуживание в родном городке — он мал, но в нем все–таки есть бакалейная лавка, торговые центры, и так далее. Теперь добавим еще меньшие пункты, — он быстро нарисовал группы еще меньших точек вокруг „городков” — по четыре вокруг каждого. — Это селения. В них меньше благ и сервиса, чем в городках, потому что они меньше. 
   — Понял. Я время от времени езжу в городок за вещами, которых не могу достать в моем собственном селении, и я еду в Метро за вещами, которых не достать в городке. 
   — Да. И если мы добавим еще меньшие точки — назовем их деревнями — и еще меньшие — фермы — ты получаешь картину. Но каждый связан через иерархию все больших и больших пунктов с Метро — или Марсианским куполом 1. А Марсианский Купол 1, в свою очередь, связан с еще большим космополисом, Землей. 
   — Фактически, на Марсе эта модель работает даже лучше. 
   — Учти вещи, которые каждая из этих деревень непременно должна иметь: оборудование для производства и поддержания годной для дыхания атмосферы и питьевой воды, и детали и инструменты для обслуживания оборудования, и это для начала. В конечном итоге все это должно поступать из Марсианского Купола 1 или с Земли. Тяжелых металлов здесь легко не добудешь. Пищу производить в больших количествах трудно. Может быть, что–то из этого поступает прямо с Земли на кораблях контрабандистов, но цена должна быть непомерной, да еще завышена нелегальностью. Нет, тут должна быть плотная торговая сеть, и все это ведет обратно сюда, в Метро, в центральный пункт. 
   — Я понял. Путь куда бы то ни было, где прячется подполье... 
   — Начинается прямо здесь. Мы не станем начинать с этого списка поселений. Мы начнем с Сирийского Плато и пойдем оттуда. 
   — Подожди–ка. Как насчет Олимпус Монс и Солнечного Плато? Не может ли одно из них быть „Метро”? 
   — Разумеется. Три центра на Марсе, которые все–таки замечательно упрощают дело. Думаю, мы могли бы добавить туда же Землю Ксантье, хотя он слишком мал и молод, чтобы реально конкурировать с большой тройкой. Но мы начнем здесь, поскольку здесь находимся. 
   — Так, как мы выйдем на след? 
   — Подумай вот о чем. Эти люди в глубинке — чем они торгуют в обмен на детали машин, на пищу, на новые молекулярные фильтры, на энергетические элементы? У них там мало что есть, не так ли? Я проверял; большинство работают где–нибудь в шахтах или на местном производстве — железо, алюминий, разные редкие ископаемые. Другие производят диковинки — меннониты, например, делают сосуды из полированного гематита, которые отсылаются на Землю богачам. Но это сбывается трудно, очень трудно. Всякий полезный товар, которым ты располагаешь, должно использовать, просто чтобы выжить. Теперь думай. Какой товар есть у подполья для сбыта, какого больше нет ни у кого? 
   Эрик догадался. Его глаза засветились пониманием и восхищением. 
   — Нелегальные сканирования. 
   — Конечно. Так что нам вовсе не нужен список этих деревень. Что нам нужно — это список лиц на Сирийском Плато, кому нужны пси–услуги, которые членам Корпуса запрещено оказывать, — он зло усмехнулся. — Каковой, могу добавить, я почти закончил. 
   — Я поражен, м–р Бестер. 
   — Я ценю комплимент, но это лишь здравый смысл. И, Эрик? 
   — Да? 
   — Мы не станем упоминать об этом в местном отделении прямо сейчас? 
   — Уверен, вы не думаете... 
   — Я бы не оставлял ничего на волю случая, — сказал Эл сухо. — Всякому, кто теперь живет на Марсе, следует знать, что мы лишь дискутируем, совсем не обдумывая это. Уль даже не побеспокоилась указать мне на это. По каким бы то ни было причинам, она хочет, чтобы мы потерпели неудачу — или, по меньшей мере, у нее трудное время. 
   — Хорошо, с чего мы начнем? 
   — Сперва слабое звено. Есть некто, кому, кажется, поразительно везет в покере. 
   — Гляньте–ка, — хмыкнул Эрик, указывая на переполненное казино, — это Макклеод и Даст. 
   — Да, — согласился Эл, узнав двух местных пси–копов. — И они расспрашивают как раз нашего Чео. Очень интересно. Они на шаг впереди нас. 
   — Но они не в курсе. Хотите, я подслушаю? 
   — Я сам. Прикрой нас. 
   — Есть. 
   Эл сфокусировал зрение на Чео, грузном парне с трудом поддающейся описанию внешностью и волосами, украшенными замысловато переплетенными шнурками. Тот сидел за карточным столом, его партнеры, кажется, проиграли — так или иначе, тут еще было трое спасовавших. Сотня или около того сознаний в казино создавали ощутимую завесу, но, сузив свое внимание, Эл начал чувствовать модуляцию речи мужчины. Когда нормалы говорят вслух, их поверхностные мысли — то есть то, что они говорят — достаточно сильны, чтобы засечь их на прямой видимости без сканирования. 
   ...ничо не знаю, — говорил Чео. С упрямым выражением, он теперь слушал ответ. Похоже, беседу ведет Даст; он мог различить ее решительные до свирепости черты. Однако ее Эл не мог подслушать. Она бы почти наверняка заметила, сделай он это. А на этом расстоянии, без прямого сканирования, он не мог уловить „отражения” ее слов в сознании Чео, лишь что–то вроде впечатления. Это было, как слышать только половину телефонного разговора. 
   Просто я ловкий сукин сын, вот, — сказал Чео. — Мне не нужен легаш, чтобы выиграть, так что я его при себе не держу. Кстати, вам–то чего, ребята? Раньше вам на легашей плевать было... 
   Эл вдруг почувствовал, как будто ему в голову вонзились гвозди, много гвоздей. Он задохнулся и схватился за виски, закрыв глаза. 
   Это не должно было помочь, но помогло. Немедленно боль потускнела, что, через мгновение понял он, означало, что жестокому сканированию подвергнут не он, а Чео, и это боль Чео просто передалась ему. Он решительно заставил себя открыть глаза, возобновляя контакт. Чео трясся на стуле, словно его било током, и завсегдатаи казино, уже державшиеся на почтительном расстоянии, быстро удалились еще дальше. 
   Эл получил это одновременно с ними. Имя, адрес, карикатурный образ внешности. 
   — Эрик. Идем. Сейчас же! 
   — Вы в порядке? 
   — Да. Давай, пока они нас не заметили. 
   — Так мы собираемся в один из „городков”? 
   Эл поморщился, держась за лоб. Он чувствовал себя как с чудовищного похмелья. Движение поезда почти не ощущалось, не считая разгонов, но когда он открывал глаза, перед ними был шершавый красный пейзаж, пролетающий с тошнотворной скоростью. 
   — Да. Второразрядное поселение. Следующая остановка поезда. 
   — Что если Даст и Макклеод нас обойдут? 
   Эл пожал плечами. 
   — Не знаю, как могли бы они добраться туда скорее, чем на поезде. Флаером, может быть, но тут их немного. Вертолеты здесь, конечно, не работают. Вездеходы были бы слишком медленны. По–моему, они либо в этом поезде, либо будут в следующем. 
   — Это безумие, работать против других копов. 
   — Согласен. Но мы не знаем, что происходит. Они проделали нелегальное сканирование Чео — жесткое, глубокое, явное — при всем честном народе. Сделай что–то подобное на Земле — где угодно — и будешь отстранен как минимум. Похоже, что у Пси–Корпуса здесь какой–то иной статус. Чео еще намекнул, что копам обычно наплевать на Беглецов. 
   — Вы думаете, они заодно с ними? Что здешние копы предатели, помогающие подполью? 
   Эл развел руками: 
   — Что–то происходит. Может, они хотят только оттеснить нас в сторону, чтобы заграбастать награду за облаву. 
   — Даст и Макклеод, вы имеете в виду. 
   — Или местное отделение. Если они получат награду за успешную охоту без помощи посторонних шишек, то смогут в будущем препятствовать присылке сюда дознавателей. 
   — Но даже это говорит о том, что им есть что скрывать. 
   — Вы быстро схватываете, м–р Андерсен. 
   Они сошли в Новой Хараппе, поселении человек на шестьсот. Примерно миллиард лет назад, когда Марс был юн и влажен, текущая вода вырыла каньон почти в четверть мили глубиной. Когда вода улетучилась ионами в космос или скрылась под планетарной корой, след от того потока остался. Его узкие, почти отвесные стены служили напоминанием о том, как активна была планета когда–то, и как молчалива и неподвижна она была с тех пор. 
   До сего дня, конечно. Ныне ледяные полярные шапки были растоплены, и тщательно выведенные микроорганизмы размножались и жили на почвах, по сравнению с которыми антарктическая мерзлота казалась плодородной. Каньон был накрыт тем же макромолекулярным стеклом, из которого делались купола. Почва в нем была пережевана машинами, сдобрена органическими компонентами, засеяна бактериями, засажена арахисом, картофелем и викой. Бурились скважины в поисках остатков прежнего водяного изобилия, сохранившихся в кристаллической форме. Тогда поселение превратит их в жидкость, пар и сопутствующие газы. 
   Городок возвышался над ними по вертикали, выдолбленный в красных скалах, построенный на уступах. Экзотический и поразительный, он чем–то напоминал Средний Запад, или был похож на древние пуэбло в Северной Америке, какие Эл видел только на фотографиях. 
   Так или иначе, у него не было времени глазеть по сторонам. 
   — Мы хотим попасть туда, — сказал он, указывая на точку на половине высоты справа. — Тут по пути должен быть лифт. 
   На первый взгляд, планировкой Новая Хараппа напоминала термитник, хаос туннелей, но на самом деле в нем было не так трудно ориентироваться. Лифты и круто изгибающиеся лестницы именовались стритами, вдоль плоскости скалы шли авеню. [Намек на планировку американских городов, где улицы, идущие с севера на юг, называют avenue, а с запада на восток — street — Прим. ред.] Все были застеклены — марсиане испытывали исторически весьма обоснованное недоверие к крышам каньонов и куполам. 
   Эл и Эрик поднялись на лифте Изи–стрит до Лоуэлл–авеню и быстро дошли оттуда до номера 12, адреса, вырванного Даст и Макклеодом из сознания Чео. 
   Эл руководил Эриком, шедшим следом в нескольких шагах. Он замедлил ход, увидев номер 11, и как раз повернулся дать Эрику заключительные инструкции, когда заряд раскаленного гелия пронесся у него над ухом. 
Глава 3
   Рефлексы Эла бросили его в кувырок через плечо наземь. Его PPG был уже наготове, ожив с воем, а дуло лихорадочно выслеживало цель, когда он перевернулся на живот лицом в направлении атаки. Второй выстрел разорвал протестующий воздух, а затем третий. Эл ощутил сознание, желающее убить его, нацелился и выпалил в него из PPG. 
   Эрик стрелял, лежа на животе. Мозг Эла тем временем составлял полную картину из быстро мелькавших образов. Эрик стрелял первым, через плечо Эла, в человека, шагнувшего на авеню из ниши подъезда. Вероятно, Эрик в самом деле почувствовал его — швед был хорош в этом, в улавливании надвигающейся беды. Именно выстрел Эрика дернул Эла в маневр уклонения, и это было хорошо — потому что позади них действительно кто–то был. 
   Эл и Эрик были заперты перекрестным огнем, двое за ними, двое впереди все еще на ногах, и один лежал после первого выстрела Эрика. 
   Первый выстрел Эла ранил в плечо одного из появившихся сзади. Тот отшатнулся к прозрачной стене авеню, и Эл пальнул снова. Вспышка плазмы ударила по стеклу в двух шагах впереди мужчины. Заряд, текучий как жидкость, несколько деформировался и срикошетил в его сторону. Быстро остывающий, гелий был все же горячее точки кипения свинца, и незадачливый парень получил его прямо в лицо. 
   Двое других держали Эла на мушке. 
   Меня тут нет. Он метнул в них видение пустой авеню, надеясь, что они не были тэпами. 
   Сработало. Они оба в изумлении завертели головами. 
   Простецы! Эл выстрелил в сердце одному и выбил оружие у другого. Он повернулся, приподнялся, пригнувшись, — и обнаружил перед собой PPG Эрика. 
   Оба сделали шаг влево, оглядывая коридор. С тремя на стороне Эрика было покончено. 
   — Прикрывай меня, — велел Эл. Мужчина, которому он прострелил руку, пытался встать на ноги, задыхаясь в приступе икоты. Эл выстрелил ему в одно колено, затем в другое. Всполохи плазмы прожгли ткань и сухожилия, опалив кости под ними. 
   — Ты бы мог надеть ему наручники, — заметил Эрик. 
   — Так быстрее. Там могут быть другие. 
   Первый стрелявший вышел из подъезда дома 12. С Эриком за спиной и PPG в обеих руках, Эл толкнул шведой приоткрытую дверь. 
   Маклеод сидел у стены, одна сторона его мундира вымокла в крови. Он вяло попытался поднять одну руку — ту, в которой все еще сжимал оружие. 
   — Брось, — рыкнул Эл. 
   — Нет, это ты брось. 
   Слева от него была Даст. Он ее не заметил. 
   Эл оставил оружие наготове. 
   — Убей меня, а мой друг убьет тебя. Возможно, я убью Маклеода, если он уже не мертв. Почему бы нам просто не успокоиться и не обсудить это? 
   — Потому что я вам не доверяю, — объяснила Даст упрямо. 
   — Вы не доверяете мне? Это очень забавно, м–с Даст. Я как раз делаю свою работу. Я вообразить не могу, что делаете вы. Утаиваете информацию... 
   — Не очень–то успешно, похоже. 
   — Пытаетесь убить м–ра Андерсена и меня самого. 
   — Я ничего подобного не делала. 
   — Извольте. Тогда ваши люди. 
   — Вы идиот. Они не мои люди. Кто, по–вашему, подстрелил Маклеода? 
   — Не я, это все, в чем я могу быть уверен, — ответил Эл. — Бросай оружие. 
   — Нет. Я... 
   Эл нанес ей ментальный удар. Она была почти готова к этому и почти достаточно сильна, чтобы противостоять. Она даже сумела нажать на контакт PPG, но слишком медленно, чтобы попасть в Эла, бросившегося прямо на пол. Эрик вихрем ворвался за ним. Пока Эл поднимался, младший коп обезоружил оглушенную Даст. 
   — Итак, — сказал Эл, отряхивая форму. — Где Чандлер? 
   — Там, — указала Даст. Эл посмотрел в том направлении и увидел светловолосого мужчину, валяющегося на тахте. 
   — Мертвый? 
   — Нет. В шоке. Вы позволите мне помочь Маклеоду? 
   — М–р Андерсен, присмотрите за м–ром Маклеодом. 
   — Есть. 
   — Значит, эти люди напали на вас, а затем на нас, вы говорите? 
   — Должно быть. 
   — Вы думаете, что в настоящий момент мы в безопасности? Не блокируйте. 
   Она не стала. 
   — Я думаю, да, — он не думал, что она сильна достаточно, чтобы одурачить его. Она говорила правду. 
   — Хорошо. Меня это устраивает, — он сунул PPG в кобуру. — Теперь вы собираетесь рассказать мне, что происходит — верно? 
   Даст кивнула. 
   — Верно, — она тяжело уселась, потерла глаза рукою, затем уперла лоб в кулаки, а локти в колени. Она говорила в пол. 
   — На Марсе все по–другому, — начала она. — Это граница. Все грубее. Сюда собираются дурные люди. Кто–то должен поддерживать порядок. 
   — И этот кто–то — вы. Это славно. У меня на это нет возражений. 
   — Нас здесь уважают больше, чем на Земле. Марсиан не очень заботит, если мы действуем грубовато, жестоко — пока этим мы защищаем их от плохих парней. 
   — Пока я с вами согласен. Звучит как приятное местечко, где мне могло бы понравиться. Так почему же люди стреляют в меня? — он одернул мундир. — Видите? Та же форма. 
   — Потому что для марсиан, плохие парни живут и на Земле. Вас прислала Земля. 
   — Меня прислал Пси–Корпус, — поправил Эл. — Уверен, вы понимаете разницу. 
   — А „Автономисты Барсума” — нет. 
   — Террористическая организация? 
   — Некоторые — террористы, большинство — бизнесмены, ученые, обыватели. Что бы вы ни слышали на Земле, большинство марсиан за независимость. Многие против жестокости, но вы знаете, как это происходит. 
   — Те мертвецы снаружи обстреляли нас не риторически. 
   — Как и нас, — перебила Даст. — Потому что мы пытались найти ваших мятежных телепатов. 
   — Угу. Расскажите мне об этом. 
   — На Марсе есть Беглецы. По большей части мы смотрим на них иначе, потому что они помогают делу. Они... 
   — Погодите. Вы только что проделали логический скачок, который мне кажется трудным для понимания. По моим сведениям, Пси–Корпус не признает независимости Марса. 
   Даст кивнула. 
   — Это так. 
   — Однако местное отделение считает иначе? Вы это хотите сказать? 
   — Я говорю, что мы эффективны здесь, только пока люди видят, что мы не мешаемся в это дело. М–р Бестер, нас здесь всего сорок... 
   — Эту песню я уже слышал. Уль на стороне автономистов? 
   — Официально нет. 
   — Что означает „да”. Кто еще? 
   — Большинство ее офицеров. 
   — Но не вы? 
   — Сэр, Корпус — мать и Корпус — отец. Маклеод и я защищали Корпус. 
   — Вы хотели найти подполье прежде нас, потому что знали — если мы доберемся до них, то выясним все это. 
   — Да, сэр. Это опозорило бы Корпус. 
   — Неверно. Уль и каждый, кто игнорирует Беглецов по соображениям местной политики, забыли, в чем состоит их работа. Корпус с удовольствием разберется в ними в назидание другим. Они получат по заслугам. 
   — Сэр, думаю, вы можете быть удивлены. Мне было ясно приказано — найти подполье прежде вас и... э, успокоить его. 
   — Но ваши приказы шли от Уль. 
   — Нет, сэр. Уль, вероятно, подсказала автономистам, что нас можно подстеречь здесь. Мы пытались скрыть свою деятельность, но, очевидно, не преуспели. 
   — То, что вы говорите — чушь. Женева послала меня, так что ваши приказы пришли не оттуда. Если они исходят не из Женевы и не от Уль, то от кого же? 
   — Это распоряжения Департамента Сигма. 
   На мгновение Эл онемел от изумления. 
   — Департамент Сигма? 
   — Да. Маклеод и я оба назначены сюда Департаментом. 
   — Вы можете это доказать? 
   — Думаю, вы понимаете, насколько глуп этот вопрос, м–р Бестер — уж извините меня за такие слова. 
   — Что вам предписано было делать, когда вы найдете ячейку подполья? 
   — Связаться с департаментом. Они собирались прислать подкрепление. 
   — Аж с самой Земли? 
   Она отвела глаза и ничего не сказала. 
   Ого, — подумал он. — Так слухи были правдой. Секретная база на Марсе, о которой знают немногие даже в верховном командовании. Даже через межпланетное пространство директор держал мертвой хваткой. 
   Он задумчиво кивнул. 
   — М–р Андерсен, как м–р Маклеод? 
   — Будет жить, я думаю. 
   Эл снова посмотрел на Даст. 
   — Вы из него что–нибудь вытащили? — он указал на лежащего без сознания телепата. 
   — Да. Он живет не здесь, но бывает в городе дважды в неделю, чтобы купить припасы для подполья и завязать контакты. Он зарабатывает деньги, помогая игрокам, определенным бизнесменам и политикам. Они меняются — теперь его очередь, но на следующей неделе он собирался отправить кого–то еще. 
   — Знает ли он, где штаб–квартира? 
   — Да. Но я не смогла вытащить это из него. 
   Бестер сверкнул акульей усмешкой. 
   — Посмотрим, что я могу сделать, — прошептал он. 
   Мало что, к несчастью, осталось от Чандлера, когда Эл закончил. Исправление сможет что–нибудь с ним сделать — может быть, даже вернуть его в полное разумение, сделать дееспособным человеческим существом. Но как бы ни обернулось, он никогда снова не станет Тарстоном Чандлером 
   Это огорчало Эла больше, чем он ожидал. Да, подполье было заблудшим, а также преступным. Прямо или косвенно, оно задолжало ему обоих людей, которых он когда–либо любил. И подполье будет расплачиваться до тех пор, пока совсем не исчезнет. 
   Но все же они были его народом. Все же они были телепатами. Они все должны бы быть на одной стороне — настоящим врагом были простецы. 
   Он отмел неприятное раскаяние, сочтя его помехой. 
   — Сделаем так, — сказал он Даст. — Я знаю, где мятежники. Вы знаете, как вызвать подкрепление, которое может нам понадобиться. Предлагаю работать вместе. 
   — А Маклеод? 
   — Мы поместим его в лазарет. Ему не до путешествий. 
   Она неохотно кивнула. 
   — Мы можем достать вездеход так, чтобы это не дошло до Уль? 
   — Думаю, да, — ответила Даст. 
   — Хорошо. Потому что я готов довести это до конца. 
   Ночь на Марсе. Несколько высоких, тонких клочьев облаков глазурью лежали на звездах, но в основном они были почти так же чисты и отчетливы, как созвездия в вакууме. Фобос был призрачным черепом луны, тусклым. Неправильным. Меньший, Деймос, укатился за горизонт несколькими часами раньше. 
   Дарст спала, и Эл убедился в этом легким прикосновением. „Быстрый сон” был сам по себе сигнатурой, почти невозможной для имитации. Сны плыли от нее как испарения, но он игнорировал их. 
   — Чего ты так разгорячился из–за этого, Эл? Я имею в виду, известно, как ты раскалываешь мятежников, но то, что ты сделал с Чандлером — тебе действительно нужны те ребята, да? 
   Эл кивнул. 
   — Когда я был ребенком — когда я был еще в Младшей Академии — я обычно зависал в Вест–Эндском участке, проверял списки розыска и арестов. Вожаки подполья приходили и уходили, но было несколько... слышал когда–нибудь о Стивене Уолтерсе? 
   — Черный Лис. Пси–коп–предатель. 
   — Он на самом деле никогда не был копом — он был агентом–нелегалом. Даже не П12. Но из всех вожаков подполья он единственный, кто спрятался еще до чистки 89–го. Это все из–за него, Эрик. Если бы не Стивен Уолтерс, сопротивление умерло бы с Фионой и Меттью Декстерами. Оно бы загнулось больше чем тридцать три года назад. Только подумай, что мы могли бы делать, если бы на нас не висела необходимость охотиться на своих же — если бы мы не были разобщены. Мы были так близко. 
   И Бей был бы все еще жив, — молча добавил он, — потому что не было бы подполья, которому он симпатизировал бы. И Лиз все еще была бы моей, потому что не попыталась бы уйти в Беглянки без подполья, извне подстрекавшего ее, сулившего ей нечто невозможное... 
   — Так что, да, — продолжил он тихим голосом, — на этого у меня зуб. Уолтерс — причина, отбросившая телепатов на столетие назад. Настала пора легенде о Черном Лисе закончиться. 
   На марсианском рассвете они прибыли в то место, которое выдал Чандлер. Тонкий розовый край появился вдоль слишком близкого горизонта. Они разбудили Даст и втроем облачились в костюмы для поверхности и респираторы, затем открыли шлюз вездехода. В первый раз Эл ступил на настоящую, неприкрашенную поверхность красной планеты. 
   Было холодно. Холод просачивался сквозь облегающее тело трико, сквозь парку, и Эл укутал капюшоном лицо. Термометр показывал 50 по Фаренгейту. Кожу покалывало. Здесь, в долине, терраформинг уже создал атмосферу достаточно плотную, чтобы можно было обойтись без настоящего скафандра, и они медленно понижали давление в кабине вездехода всю ночь, чтобы предотвратить кессонную болезнь. Все же воздух казался разреженнее, когда ты оказывался им окружен на деле. 
   Это был, конечно, яд — в основном двуокись углерода, так что они все же полагались на кислород в резервуарах у себя за спиной, резервуарах, которые быстро потяжелели даже при низкой марсианской гравитации. 
   Но идти им было недалеко. Хотя было темно, ландшафт, вырванный Элом из сознания Чандлера, вполне соответствовал тому, что он сейчас видел. Вход в подземный комплекс, должно быть, будет легко найти — а он нашел пароли, ключи от входной двери, в тайнике в подушке кресла. 
   Даст отправила свой вызов, но лишь ступив ногами на то, что выглядело и ощущалось сквозь обувь как плотная сырая песчаная отмель, Эл заметил флаеры, летящие со стороны восхода. Четыре штуки, чернотелые, безымянные, их причудливо большие крылья делали их похожими на стрекоз. 
   Эл проверил свой PPG, когда летательные аппараты сели, и тяжеловооруженные фигуры повалили наружу. 
   Трое из них подошли к Элу. Вместе они выглядели совершенно одинаково, лиц почти полностью скрыты респираторами, телосложение искажено тяжелыми парками. 
   М–р Бестер, не так ли? 
   Да, сэр. 
   Мое имя Наташа Александер. Я из Департамента Сигма. 
   Честь познакомиться с вами. Он вспомнил имя — Бей называл ее. Одна из старых сотрудниц Васита. 
   Посмотрим. Во всяком случае, вы здесь свою роль отыграли. Теперь возьмемся мы. 
   Не ради спора с вами, мэм, но у меня другой приказ. Я должен найти и арестовать участников подполья на Марсе. Полномочия даны мне правительством Земли, и они не предписывают безделья во время рейда. 
   Безликая фигура, казалось, рассматривала его, и он почувствовал подкрадывающийся страх, вспомнив Смехуна. Прошла минута. 
   Очень хорошо, м–р Бестер. Действительно, может быть, так будет лучше. Пока не будет необходимости, у меня нет желания официально вовлекать Департамент Сигма. Рейд официально ваш. 
   Он позволил себе скрытую маской, небольшую торжествующую улыбку. 
   Таиться было незачем. Флаеры снова поднялись в воздух для наблюдения; они глубоко просканировали радарами цитадель, сбросили людей всюду, где, согласно их тактической схеме, могли оказаться выходы, и начали все взрывать. В разреженном воздухе первая очередь разрывов прозвучала как фейерверк, и дым потянулся долгой струей, когда первый коридор, очевидно с едва ли более высоким, чем внешнее, давлением, отдал лишние миллибары. 
   Эл был внутри одним из первых, прямо за четырьмя охотниками, которые впали почти в неистовство, паля во все, что двигалось. Стены и пол были скользкими от внезапно легшего инея, и облака все еще конденсирующейся влаги и дыма от взрывов флюоресцировали как туманность в пламени PPG. 
   В этой сюрреалистической атмосфере у Эла возникло бесстрастное впечатление вторжения в муравейник, и насекомоподобные маски защитников усиливали это впечатление. Он поставил свое оружие на минимум — в конце концов, они были телепаты, и он не хотел убить их. Подножки и поверхностных ожогов от первого уровня было достаточно, чтобы остановить большинство людей. 
   Защитники цитадели не оказали ему встречной любезности. Рядом с ним упал охотник с пробитой в шее дырой размером с кулак. 
   Они пробивали себе путь по коридорам, подрываясь на минах–ловушках; двоих охотников подстерегла засада в вентиляции на потолке, но остальные пробирались внутрь, казалось, целые часы. 
   Последним оплотом мятежников было что–то вроде контрольного поста, полного компьютеров и коммуникационного оборудования. Двери были забаррикадированы. Люди из Департамента Сигма были ужасающе дотошны; они сканировали, закладывали снаряды, а затем стреляли через бреши. Несколько человек там упали, и Эл виртуально окинул помещение взглядом ворвавшихся из–за завала. 
   Он упал ничком за консоль, когда плазма и старомодные свинцовые пули свистели и стучали вокруг него. 
   И тут он поймал ее, сигнатуру. Внезапно он ощутил ошеломляющее чувство близости, теплоты. Таинственное воспоминание о чьих–то руках, державших его, и неких запахах... 
   Он выставил руку за угол, выстрелил. Где–то рядом Бог одною рукой поразил мир, и другою выключил свет. 
   Он очнулся минуту спустя, в темноте, силясь вдохнуть. Взрыв разбил фильтр его маски, и хотя его легкие надрывались, воздух, который они втягивали, не насыщал их. Он прижал фильтр на место. 
   Гремевшие у него в ушах тимпаны сменились медными гонгами, но это не заглушило достигавших его мозга стонов мертвых и умирающих. 
   Он резко поднялся. Что–то было не так с ногой, но что, он не мог сказать. Она болела, это точно, и не действовала, как следует. Из носа тоже шла кровь, кровь начала скапливаться в его респираторе. Пещера была освещена несколькими тусклыми аварийными лампами и немногими индикаторами на консолях, каким–то чудом еще работавшими. 
   Он все еще чувствовал сигнатуру поблизости, вместе с огромной долей страдания. Он заковылял туда. 
   Он нашел Стивена Уолтерса вмятым в переборку, с очень странно подогнутой ногой, и рукой, оторванной по локоть. На нем все еще была маска, но у Бестера было отчетливое впечатление, что глаза за ней были открыты. 
   Я знаю тебя. 
   У Эла волосы на загривке встали дыбом. 
   Я был в новой Зеландии, — ответил Эл. — Я тебя выследил. 
   Нет. До этого. Я знаю тебя. О, господь всевышний. Это моя вина. Фиона, Мэттью, простите... 
   Это парализовало Эла. Ощущение близости было как наркотик. Оно не было приятным, оно было ужасно, но каким–то образом оно было той его частью, что он утратил. 
   О чем ты толкуешь? 
   Я тебя чувствую. Я видел, как ты родился — после всего, что я сотворил, после всей крови на моих руках, но они позволили мне видеть твой приход в этот мир, и ты был такой замечательный, что я плакал. Ты был нашей надеждой, нашей мечтой... 
   Мое имя Альфред Бестер. 
   Мы звали тебя Сти, чтобы тебя не путали со мной. Они дали тебе мое имя, сделали меня твоим крестным. Твоя мать, Фиона, как я любил ее. Мэттью, его я тоже любил, но, боже... — тут ужасный приступ боли остановил его и почти остановил его сердце. Эл чувствовал эту дрожь. 
   Это я потерял тебя, — продолжил Уолтерс. — Я думал, что смогу спасти их, но они знали, что это невозможно. Все они просили меня вынести тебя, сохранить тебе свободу, а я подвел их. Подвел... 
   Мэттью и Фиона Декстер были террористами. Они погибли, когда бомба, которую они подложили в жилом комплексе, сработала слишком рано. Бомба, которую они взорвали, убила моих родителей. 
   Ложь, — его голос слабел. — Тебя накормили ложью. Ты Стивен Кевин Декстер. 
   Нет. 
   Уолтерс изнуренно мотнул головой, а затем потянулся вверх к лицу Бестера. Дрожащей рукой он стянул с себя респиратор. В темноте его глаза были бесцветны, но Эл знал, что они синие. Ярко–синие, как небо. Женщина с темно–рыжими волосами и переменчивыми глазами, мужчина с черными кудрями, оба улыбающиеся. Он знал их. Всегда знал их, но не видел их лиц с тех пор, как Смехуны прогнали их. Они смотрели на дитя в колыбели и разговаривали с ребенком. И он чувствовал любовь так сильно — это была любовь? Он никогда не ощущал ничего подобного, потому что в этом не было ни намека на физическую страсть, ни отчаянной необходимости, просто глубокая, верная привязанность, и надежда... 
   Он видел глазами Уолтерса, через сердце Уолтерса. Но затем, о ужас, выступил другой образ. Те же два человека, но глядящие на него, и он был ребенком в колыбели, а позади матери и отца стоял другой человек, человек с ярко–синими глазами, блестящими, как солнце... 
   Они любили тебя. Я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Пси–Корпус убил их и забрал тебя. Я пытался тебя найти... 
   Эл бессознательно искал PPG. Вдруг он оказался здесь, в его левой руке, протянутой вперед. Его рука сжалась, и лицо Уолтерса стало ярко–зеленым, непонимающим. 
   Замолчи. 
   Его рука сжалась снова, новая зеленая вспышка. 
   Замолчи. 
   Мысленные картины стали распадаться, но недостаточно быстро. Он попытался выстрелить снова, но заряд кончился. Он пытался и пытался, давя на контакт, стараясь задушить лживые видения в своем мозгу. 
   Фиона... Мэттью... Уолтерс был еще тут, стягивая на нем образы сияющим плащом. Его глаза тоже были еще здесь, уходящие, полные ласкового укора. Он стоял у ворот, створки которых как раз начали открываться. Тебе не уничтожить правду. 
   И он ушел, и образы, наконец, рассеялись. Тысячи изображений его родителей, танцующих, сражающихся, держащих его... 
   Нет! Он зажал все это в кулаке и давил, пока оно не ушло прочь. 
   Следующим, что он осознал, был Эрик, стоящий возле него на коленях. 
   — Эл? Эл? Ну же, отпусти, он мертв, — Эрик пытался вырвать PPG из его руки. Он, кажется, не понимал, что Эл не мог отпустить. Не мог
Глава 4
   Наташа Александер была и старше, и поразительнее, чем представлял себе Эл. Ее волосы — того сорта седины, который говорил, что некогда она была рыжей или блондинкой — едва закрывая уши, обрамляли властное, красивое лицо. Ее черная униформа — без знаков различия, за исключением обычного значка Пси–Корпуса — облегала худое, изящное тело. 
   — М–р Бестер. Вы хорошо себя чувствуете, я надеюсь. 
   — Не стану лгать, м–с Александер — мне определенно бывало лучше. 
   — Если это вас утешит, уверена, настанет день, когда вы будете чувствовать себя хуже, — сказала она с кривой усмешкой. 
   — Боюсь, это меня не утешит, — признался он. Эл попытался сесть, не вышло, и он ограничился тем, что приподнялся в кровати на несколько дюймов. — Но еще меньше утешает, что мне не говорят, когда выпустят отсюда. Полагаю, и вам ничего не сказали? 
   — Только то, что лечение ваших физических травм займет несколько недель. Но вас, похоже, продержат дольше, я думаю. 
   — Не понимаю. 
   — Вы были плохи, когда мы нашли вас. Невменяемы, фактически. 
   — Мне так и говорят. 
   — И, я так понимаю, вы не расположены были рассказывать докторам, что именно произошло во время вашей встречи с Уолтерсом. 
   — М–с Александер, это потому что я не помню, — солгал он. 
   Она слегка кивнула. 
   — Как рука? 
   Он поднял сведенные пальцы. 
   — Не болит, но я не могу... — он поглядел на бездействующие фаланги, затем пожал плечами. Что он покалечен, было очевидно. 
   — Известно ли вам, — спросила Александер, продолжая беседу, — что они не могут найти физической причины вашего паралича? 
   — Это не так уж необычно, правда? — спросил Эл. — Поражение нервов может быть трудноразличимым, говорили мне. Даже необнаружимым. 
   Александер вздохнула. 
   — М–р Бестер, вы, без сомнения, один из лучших молодых офицеров в Корпусе. Ваше досье подтверждает это, и я видела вас в деле. Ваши действия были образцовыми, и я выношу вам благодарность в приказе. Но Уолтерс вам что–то сделал, а вы не говорите, что. Это... не в вашу пользу. 
   — Мэм, я же сказал... 
   — Да, м–р Бестер, я знаю, что вы сказали докторам, и я знаю, что вы сказали мне. К несчастью. 
   Представьте наше положение — отлично тренированный сильнейший П12, подвергшись в некотором роде ментальной атаке одного из самых отъявленных мятежников всех времен, отделывается некими легкими повреждениями и вообще ничего не может об этом вспомнить. М–р Бестер, мы хотим помочь вам, но вы должны помочь нам. 
   — Вы думаете, я лгу? 
   — Необязательно. Частичная амнезия обычна после тяжкого ментального удара. Я бы предпочла, чтобы вы разрешили небольшое диагностическое сканирование. Мы могли бы суметь реконструировать, что произошло в действительности. 
   Эл пытался изображать на лице равнодушие. 
   — Это приказ? 
   Она глядела на него минуту, затем вздохнула. 
   Нет. Должен бы быть. Но старый директор был в вас весьма заинтересован, а я... его чту. Она отвела взгляд, на мгновение. Я знаю, вы натерпелись за то, что были его любимчиком — вы можете, кстати, однажды извлечь из этого выгоду. Даже хотя я не уверена, что это выгодно — я думаю, вам следует пройти сканирование. Но решать вам. Я, вероятно, единственная, кто вам позволит об этом рассуждать. 
   Мэм... можете ли вы мне сказать, почему директор Васит был во мне заинтересован? 
   Он никогда мне не рассказывал. Я никогда не знала. 
   — Нет, я не приказываю, — сказала она вслух. — Но вам следует это обдумать. 
   — Я так и сделаю. 
   Она коротко кивнула и собралась уходить. Затем она обернулась и пристально глядела на него с минуту. 
   — Мэм? 
   — Ничего. Просто вы мне кое–кого напомнили. 
   — Возможно, вы знали моих родителей. 
   Ее реакция на это была своеобразна, что–то вроде ментальной икоты, которую она быстро скрыла. 
   — Вы уверены, — спросила она очень тихо, — что не помните ничего, что сказал или сделал Уолтерс? 
   — Ничего. 
   — Это, вероятно, к лучшему. Всего хорошего, м–р Бестер. И удачи вам. 
   Он посмотрел ей вслед. На самом деле, он точно знал, что проделал Уолтерс. Гадкий старик дотянулся до глубинных воспоминаний Эла — до родителей, которых тот едва помнил — и взбаламутил их. Умело, жестоко, метко. Он, вероятно, даже знал их, до того как стал предателем Корпуса. 
   В безнадежном усилии спасти свою собственную жизнь Уолтерс смешал те воспоминания о Метью и Фионе Декстер со своими собственными, пытаясь сбить его с толку. 
   Это сработало. Теперь Эл сомневался в своем сознании. От этого его мутило. 
   Если позволить им сканировать его, это помогло бы... но нет. Уолтерс был искусен. Кто–нибудь, проверяя его, может и впрямь подумать, что это правда — что он действительно сын Декстеров. Если кто–нибудь в Корпусе заподозрит это, хотя бы на секунду, его карьере конец. 
   Конечно, это проверяется, правильно? В базе данных должны быть генетические записи, которые убедительно докажут, что он не состоит в родстве с Декстерами. 
   Но если он проверит себя сам, это может быть замечено, а, как указала Александер, были люди, к нему не равнодушные. И что, если Уолтерс — или кто–то еще, кто–то изнутри — подделал данные? Он не мог исключить такую возможность. 
   Все это было как бомба с часовым механизмом, готовая взорваться ему в лицо. Он должен был быть осторожен, чтобы не подорваться на ней, пока у него нет способов ее разрядить. 
   Примерно через неделю ему разрешили встать с постели, но продолжали темнить о том, когда он сможет покинуть госпиталь. Александер была права — его хотели держать под наблюдением. Его прогнали через бесчисленные ментальные и пси–тесты и обследования, и, казалось, удовлетворились результатами. Кое–какие тесты также провели с его рукой и кистью, но, кажется, ни к какому заключению не пришли. 
   Вскоре он уже сходил с ума. Он никогда в жизни не проводил больше недели в абсолютном бездействии, и ему это не нравилось. К тому же, постоянное скрытое сомнение в его способностях нервировало его — они, конечно, никогда ничего не найдут, но чем дольше он остается в госпитале, тем более подозрительным это будет выглядеть в его досье. 
   Он должен был суметь сделать что–нибудь, что–нибудь чтобы убедить их, что он не только здоров, но и дееспособен. 
   На третий день он обнаружил, что тут же, в госпитале, содержат под строгой охраной трех мятежников. От нечего делать он навестил их, запросил их дела, изучил, что мог. 
   Он выяснил, что двое из них были никем, но третьим оказался Энтони Селто, один из лейтенантов Уолтерса. 
   Селто был плох; у него случилось две остановки сердца. Его пока не допрашивали, потому что у него не было достаточно сил. Возможно, уже и не будет. 
   Эл незамедлительно запросил для себя формальное разрешение на сканирование умирающего. За ним пришли на другой день. 
   — Мне это не нравится, — сказал ему д–р Мандл, — но у нас нет выбора. Нет другого П12, который смог бы прибыть достаточно быстро, а вы — доброволец. Надеюсь, вы понимаете, на что идете. 
   — Скажите мне, что делать, — Эл вспомнил краткое знакомство со смертью, когда за Уолтерсом открылась и захлопнулась дверь. Это заставило его гадать, Помнит ли вселенная людей? Есть ли что–нибудь по ту сторону? 
   Вероятно, нет, но стоило разведать. 
   — Просто вступите с ним в контакт. Поговорите с ним. Жестокое сканирование столкнет его за грань, и вы можете ничего не добиться. Будьте его другом, подыграйте какой бы то ни было иллюзии, созданной его сознанием, чтобы помочь ему умереть. В некоей точке вы увидите преддверие — оно может выглядеть как дверь или устье пещеры. Вы узнает его, когда увидите. Тут вы прервете связь. Не следуйте с ним за преддверие. 
   — Почему? 
   — Потому что мы можем потерять и вас тоже. Такое прежде случалось. 
   — Ого. 
   Эл снял перчатки и протянул руку, чтобы коснуться лица Селто. 
   Он оказался на равнине, покрытой черными облаками, под небом, кишевшим воронами. Тусклое солнце висело в небе. Он сидел на черном коне; Селто — рядом, на другом. Селто был коротышкой свирепой внешности, одетым как гусар Наполеона. 
   — Ну, — спросил он, склоняясь к луке своего седла, — мертвый? 
   — Нет, — ответил Эл осторожно. Он был внутри предсмертного видения Селто, и Селто не знал его. Возможно, он сможет сыграть на его замешательстве. 
   — Нет, — повторил он. — Я Стивен Декстер. 
   Ложь застряла у него в горле, роковая и горькая, и он пожалел, что сказал это. Сказанное, оно стало казаться реальным. 
   Это, однако, возымело желаемый эффект. 
   — Святые угодники! Уолтерс нашел тебя! Он разыскивал тебя годами. Временами он думал, что ты умер, — он покачал головой. — Ты похож на свою мать — на ее фотографию, во всяком случае. 
   Эл игнорировал холодок, пробежавший при этом у него по спине. 
   — Он послал меня поговорить с тобой. Он сбежал, но получил ментальный удар. Он кое–что забыл о местонахождении и идентификационных кодах некоторых ячеек. Он надеется, ты вспомнишь. 
   Селто пожал плечами. 
   — Я знаю только одну, ячейку Балтимор в отеле Retrograde, номер 661. Годится? 
   — Да. Спасибо тебе. 
   Они достигли ворот, нечто вроде дольмена, сложенного из гигантских каменных плит. Кони сохраняли тот же аллюр, но почему–то, казалось, приближались к воротам с неожиданно большей скоростью. Селто обнажил саблю. 
   — Вот оно, — сказал он. — В долину смерти въехали шестьсот, и так далее. Ты со мной? 
   — Нет, я должен вернуться и рассказать Уолтерсу. 
   — Передай ему, что я ушел с размахом, лады? 
   Отвечать не было времени. Его тащило в портал на головокружительной скорости. Селто как раз входил, высоко воздев саблю, ветер от его скачки засасывал Эла следом как лист за торнадо. Он силился освободиться, но слепящий свет внезапно вырвался из преддверия. Селто тянулся в него, его сабля превратилась в бесконечно длинную линию, тень упала в обратном направлении... и он пропал. 
   Эл поймал некий образ по ту сторону — там было что–то — и тут портал захлопнулся. Мир растворился, и он снова был в госпитале, его дрожащие пальцы все еще касались лица покойника. 
Глава 5
   Он проснулся с криком, так часто бывало. Фантазмы ночи приходили с ним в мир бодрствования, и долгие мгновения он оставался в их окружении, судорожно пытаясь понять, где он, прогнать лица, которых он никогда не знал, воспоминания, которые не ему принадлежали. 
   Наконец он преуспел настолько, насколько мог. Он поднялся, прошел к умывальнику, налил и выпил стакан воды. Он потянулся затекшими мышцами рук, ног и спины, пока кровь не разогрела их, и молча поблагодарил за то, что живет теперь один. Что нет иных свидетелей, кроме него, у его постыдных пробуждений. Он закрыл глаза, пытаясь ощутить движения города снаружи, но кошмар все еще подстерегал его под веками, так что в итоге он закутался в куртку и пошел на улицу наблюдать утренний поцелуй солнца на снежных вершинах Альп. 
   Врач — длиннолицый мужчина с усами, словно нарисованными озорным ребенком — осмотрел его с клинической подозрительностью. 
   — Спали, м–р Бестер? 
   — Немного. Последнее время у меня небольшие проблемы со сном. 
   — Выписать вам что–нибудь? 
   — Нет, спасибо. Я предпочитаю обходиться без химии. Уверен, со временем мое тело с этим справится. Я, вероятно, еще реадаптируюсь к долготе дня на Земле. 
   — Непохоже. Как рука? 
   Эл поднял бесполезную клешню, в которую превратилась его левая рука. Костяшки были белые. 
   — Без изменений. Нервы поражены, по–моему. 
   — Нервы не повреждены, м–р Бестер, насколько я могу сказать. Мы это уже проверяли. 
   — Может, вам следует тогда проверить и руку, — ответил Эл беспечно. 
   — Можно проделать еще несколько тестов, — сказал врач. — Но, помимо этого, вы, кажется, совершенно здоровы. Нога ваша прекрасно восстановилась, и минимальный ожог руки никак не может быть причиной такого паралича. — Он справился по его карте. — Вижу, вы производили сканирования умирающих. 
   — Да. Я начал на Марсе, когда был заточен в госпитале. Это казалось полезным делом. 
   — Да, но вы все еще этим занимаетесь. 
   — Занимаюсь. Кто–то должен. 
   Врач положил карту на смотровой стол. 
   — Сканирования умирающих — это нечто, что мы не очень хорошо понимаем, м–р Бестер. Одно нам понятно, из опыта и наблюдения, что перебор здесь опасен для здоровья. Вы уже проделали четыре, что на три больше, чем большинство сделает добровольно, и столько, сколько большинство может выдержать, не впадая в безнадежную недееспособность. Полагаю, вам пора прекратить эту специфическую деятельность. 
   — Это приказ? 
   — Нет, м–р Бестер, это искренний совет. Вы не выказываете обычных симптомов стресса, разве что... скажите мне... ваша бессонница обусловлена кошмарами? 
   — Нет, — солгал Эл. 
   — Хм. Ладно, пока вы не продемонстрируете явных признаков болезни, я не могу списать вас, потому что трудно найти добровольцев для сканирований. Но заставить вас не могут. 
   — Никто и не пытается. Я просто чувствую, что это мой долг по отношению к Корпусу. 
   — Есть более безопасные способы подлизаться к начальству, м–р Бестер. 
   — Возмущен этим намеком, — отрезал Эл. — Осмотр закончен? Я могу идти? 
   Врач округлил глаза. 
   — Да, м–р Бестер. Но я сделаю отметку о своих возражениях. 
   — Что такое, Эл? 
   — Просто устал. Утром опять сканировал умирающего. Бедная девочка — но я добыл ясное изображение ее убийцы. Надеюсь, ублюдка поймают. 
   — Это номер пять, не так ли? — Эрик занимался едой и не поднимал глаз, но Эл ощутил в его словах беспокойство — и, может быть, кое–что еще. 
   — И ты туда же? 
   — Эл, никто не делает пять некросканирований. 
   Эл пожал плечами и вонзил вилку в pierogi. 
   — Каково это? Сканирования? 
   — Всякий раз немного по–другому, — ответил он. — Всегда своего рода порог — дверь, край утеса — своего рода исход за горизонт. Умирающий задерживается там на время, а потом — они уходят. Они бесконечно убывают. 
   — Бесконечно убывают? 
   — Иллюзия, я полагаю, поскольку это занимает лишь короткое время. Но только так я могу это описать. 
   — Но это как будто они проходят через дверь. 
   — Что–то похожее. 
   — Можешь... ты можешь разглядеть, что за ней? Куда они идут? 
   — Нет. Кто боится этого, кто приветствует, но они тоже не знают, потому что они еще на этой стороне, когда с ними я. Когда они покидают преддверие, я их теряю. 
   — Ты никогда не задумывался, что там? Я имею в виду, если там дверь, это подразумевает существование другой стороны. 
   — Полагаю, я задумывался. Но, как и символизм дверей, это необязательно что–нибудь значит. Это ментальная конструкция, способ представить себе происходящее. Это может быть просто принятие желаемого за действительное — никто из нас не может постичь, как это он просто закончится, как это его не будет. Что более естественно для умирающего, чем притвориться, что они уходят куда–то еще, даже если они не знают, что найдут там? 
   — Или, может быть, они действительно уходят куда–то еще. 
   — Разумеется. Может быть. 
   — Я тебя знаю, Эл. Ты ищешь чего–то за той дверью. Ты думаешь, там что–то есть, или ты не продолжал бы это делать. Что ты ищешь? 
   Эл выдавил грубую усмешку. 
   — Я ничего не ищу. Чего это ты так интересуешься этим? Зачем все эти вопросы? 
   О тебе спрашивали. На психологическом тестировании. 
   Спрашивали что? 
   Наводящие вопросы. Беспокоятся о тебе. 
   Эл повозил ломтик картофеля с сыром, запеченного в сметане, и отправил его в рот. Он вспомнил, как впервые попробовал pierogi, свое наслаждение их простотой, неожиданным сочетанием их текстуры и вкуса. Эти, кажется, не имели с теми ничего общего. 
   — У тебя сложилось впечатление, что люди боятся моей нестабильности? 
   — Да. И это нехорошо, Эл. Я говорю тебе это как друг. 
   — Друг, который, возможно, не выдвинулся настолько, насколько желал бы, — спросил Эл кротко. — Который, возможно, считает, что меня поощряли слишком часто? Что же ты сказал им о моей стабильности, Эрик? 
   Эрик мог иногда краснеть до удивительного оттенка. 
   — Слушай–ка, Эл, я пытаюсь спасти твою карьеру, а не разрушить ее. Ты знаешь, Корпус не станет рисковать нестабильным копом. Как ты думаешь, почему все твои задания после Марса были домашними? Как ты думаешь, почему тебя держат в стороне от подполья, или от любого вооруженного задания? 
   — И, чтоб ты не забыл, это я прикрыл твою задницу, когда разведка расследовала ту заварушку на Марсе. Если кто другой нашел бы тебя, в бреду, снова и снова стреляющим из разряженного PPG в безоружного мертвеца — черт, в однорукого безоружного мертвеца — ты бы в два счета угодил в зону 5. Так что не смей... — он задохнулся. Эл никогда не видел его в такой ярости. — Чтоб тебя, Эл, мне это не нужно, — он зло оттолкнул стул и прошествовал вон. 
   Эл нахмурился и, после небольшого раздумья, взял еще кусок своих pierogi. Он был на вкус не лучше предыдущего. 
   Эл не был особенно удивлен, когда заместитель директора Бабино вызвал его в своей офис несколько недель спустя. Если бы он был и внимателен, и честен с самим собой, он никогда не усомнился бы в словах Эрика. Но с годами Эл приобрел привычку игнорировать — нет, не игнорировать, но пренебрегать — мнения людей вокруг себя, когда они его беспокоили. Когда он волновался о том, что люди о нем думают, это однозначно повергало в печаль. Он стремился к превосходству, и это раздражало людей — люди не желают, чтобы ты был превосходным, они хотят, чтобы ты был заурядным, много не ожидал и облегчал им жизнь. 
   На сей раз, однако, ему приходилось уделить внимание. Корпус мог кое–что стерпеть в офицере, если тот был эффективен — но он не мог потерпеть нестабильности. 
   Он почти ожидал, что Бабино собирается объявить слушание с целью определить его служебное соответствие. В уме он уже готовил свою защиту. 
   Но сегодня, по крайней мере, это был всего лишь Бабино, его кукольная миниатюрная фигура за сверхдлинным столом. 
   — А, м–р Бестер. Соблаговолите? — он указал на стул, который Эл неловко занял. 
   — М–р Бестер, я человек прямой и занятой, так что я перейду сразу к делу, если вы не возражаете. Вы знаете Алишу Росс? 
   — Сэр? Да, сэр, мы встречались. 
   — Что вы о ней думаете? 
   — Думаю, сэр? 
   — Находите ли вы ее привлекательной? Уродливой? Интересной? Скучной? Чудаковатой? 
   — Она не непривлекательна, сэр. Я не могу сказать, нахожу ли я ее интересной или нет — мы по–настоящему никогда не разговаривали, и я о ней очень мало знаю. 
   — Что ж, я вам кое–что расскажу. Она П12, как и вы сами. Темперамент не для полевой работы, так что она в основном занята в судах, составляя психологические портреты и тому подобное. Она прилично играет в футбол, двадцать четыре, не замужем. Нарисовал ли я вам портрет, м–р Бестер? 
   — Понятно, — сказал Эл, чувствуя себя более, чем слегка, растерянным. — Она и я — мы генетически хорошо совместимы? 
   — Очень хорошо. М–р Бестер, мы уже говорили с м–с Росс. Она согласна, в принципе, подумать о браке. 
   — И вы хотите, чтобы я... 
   — Сначала вам следует встретиться, я полагаю. Поговорите об этом. Но, совершенно искренне, м–р Бестер, многие полагают, что на сей раз брак вам был бы на благо. Если не возникнет ненависти с первого взгляда, Корпус очень заинтересован в вашем союзе с м–с Росс. Такое полное генетическое соответствие действительно крайне редко. 
   — Да, сэр. Я буду счастлив встретиться с м–с Росс. 
   — Вы делаете честь Корпусу, м–р Бестер. Я не ожидал от вас меньшего. 
   Они встретились в ресторане в городе, будучи заверенными, что счет оплатит Корпус. 
   Это был несколько неловкий момент, первый среди подобных. 
   Алиша была молчалива. У нее было обыкновенное милое лицо, волосы недостаточно ясного оттенка между каштановыми и золотистыми и глаза, которые иначе как карими не назовешь. 
   — Я слышала, вы были на Марсе, — начала она. 
   — Да. 
   — Как вы нашли его? 
   — Ну, когда мы оказались достаточно близко, это было очень просто, — ответил Эл. — Мы на него просто упали. — Она улыбнулась шутке и сделала довольно большой глоток своего rose. 
   — А вы? — продолжил он. — Вы бывали на других планетах? 
   — Дважды на Луне, — ответила она. — Не дальше, боюсь. Я на самом деле плохо переношу невесомость. 
   — О. Это очень плохо, — он сидел, пытаясь выдумать, что еще сказать, желая, чтобы поспешили с едой. — Я... эхм... вы из Соединенных Штатов — из Сиэтла? 
   Она кивнула. 
   — Да. Хотя я почти ничего о нем не помню. Меня привели в Пси–Корпус, когда мне было восемь. Вы бывали там? В Сиэтле? 
   — О. Нет. Почти, однажды — в Портленде. Шел дождь. 
   — Это я помню. 
   Закуски подоспели как раз в этот момент, за что Эл был благодарен. Он уткнулся в свои мидии, пытаясь покончить с ними и держать свой рот слишком занятым для разговора одновременно. С кем–то знакомым это не прервало бы беседы, конечно — и с полным ртом ваше пси при вас — но, по молчаливому согласию, ни один из них не прибегал к общению сознаний. Это казалось чересчур интимным. 
   Эл заметил, что Алиша допила вино, и налил ей еще. 
   — Благодарю вас. 
   — Пожалуйста. 
   — Так — вы шокированы? — спросила она. 
   — Шокирован чем? 
   — Женитьбой на мне. 
   Мидия пошла не в то горло, как–то оказавшись чуть ли не у него в носу. Он глотнул вина, пытаясь устранить проблему, и чуть не задохнулся вторично. В итоге получилась полная сумятица, а Алиша смеялась — легким, трогательным, искренним смехом. 
   — Простите, — сказал он, когда смог говорить. — Я полагаю, что думал — мы будем избегать этой темы несколько дольше. 
   — Я тоже. Наверно, вино ударило мне в голову скорее, чем я думала. 
   — Вино ударило в голову мне, — сказал Эл и снова улыбнулся. Он почувствовал это на своем лице как незнакомое ощущение. Он с любопытством заглянул ей в глаза. — Я не шокирован, по–моему. Я всегда знал, что Корпус, в конце концов, предложит вступить в брак, я лишь, полагаю, не думал, что это будет так скоро. 
   — Ну, вам больше тридцати. 
   — Вы смотрели мои данные. 
   — Я из судейских, помните? Я могу сказать, каков ваш уровень холестерина, если хотите. 
   — Хм. Что ж, по крайней мере, вы идете на это с широко открытыми глазами. 
   — Вы влюблены в кого–нибудь другого? — спросила она. 
   — Нет. Если б и был, это ничего бы не изменило в отношении брака, одобренного Корпусом, — он подумал об Элизабет, вспомнив ее возражения против всего этого, несмотря на их совместимость. 
   — Что? — спросила Алиша, прочитав что–то на его лице или в поверхностных мыслях. — Я не собиралась любопытствовать... 
   — Старинная подруга, — сказал он. — Очень старинная. Если честно, я давным–давно не думал ни о чем, кроме своей карьеры. 
   — Вы двое были несовместимы. 
   — И да, и нет. Генетически — были, и я думал, что в других отношениях тоже, — он улыбнулся, и на сей раз получилось нормально — то есть фальшиво. — Мы были очень молоды. 
   — Мне жаль, что у вас не получилось, особенно если вы генетически совпадали. Я думаю, это действительно самое важное, а вы? 
   Он вспомнил Монтойя, ее пламя, которое едва не поглотило его. Там был экстаз, да, и волнение, и любовь. Это сделало его глупцом, едва не погубило его. 
   — Да, — сказал он тихо. — Я тоже. 
   Она улыбнулась в ответ, и Эл осознал, что ему нравится Алиша Росс, что он может постараться, и она понравится ему очень. Но он никогда ее не полюбит. 
   Это было хорошо. Это было более чем хорошо. Он не желал снова влюбляться. 
   Они поженились в апреле. Приехали родители Алиши, но они казались потерявшимися среди ее друзей из Корпуса. Эрик согласился представлять Эла, но очевидно из чувства долга — всякой дружбе, которая проявлялась между ними, пришел конец. 
   Они поехали на свой медовый месяц на Бали. Они взбирались на горы и загорали на пляжах. Для Эла это было в основном скучное занятие, каникулы, но временами он искренне наслаждался. Они занимались любовью с удовольствием и по–дружески, если не изобретательно. Ему все больше нравилась идея иметь жену — комфорт, когда есть к кому придти домой. 
   И его кошмары отступили, хотя и не ушли совсем. Алиша не спрашивала о них, хотя он был уверен, что она знала. 
   Они изменились, его кошмары, даже снизив свою интенсивность. Одно время его преследовали фрагменты жизней тех, кого он сканировал. Теперь ему снилось, что он сам стоит у преддверия, один. В его случае порог был вершиной горного пика, ужасно высокого, и низкие горы отступали вокруг до горизонта, тускнея с расстоянием, но никогда по–настоящему не кончаясь. Это было почти приятно. 
   Он стоял там, чувствуя, что все ответы где–то рядом. Он слышал знакомые голоса, как раз на уровне подсознания. 
   Голос женщины, тихий и успокаивающий. Голос мужчины. 
   Голос марсианского мятежника. Бея. В плывущих облаках, боковым зрением он улавливал намеки на лица, но когда он поворачивался к ним, они растворялись, как раз когда он ощущал онемение своей левой руки, его пальцы сливались в единую массу. 
   Он просыпался без криков, но неописуемо печальный. И тогда он находил алишино теплое тело возле себя, живое среди его снов о смерти. Тепло. И он прижимался к ней ночью. И был благодарен — ей, Корпусу. Корпусу, который увидел, что ему нужно, и дал ему это. 
Глава 6
   — ...За м–ра Бестера, который взял нас в логово, который выкурил зверя, который сделал из нас толковых, настоящих охотников! — лицо Гавриила Кихгелькхута рассекла широкая улыбка, когда он поднял свой бокал. 
   Эл принял тост сдержанным наклоном головы. Гавриил был романтиком, воображавшим себя во временах своих предков–коряков, но, прежде всего, он был хорошим охотником. Эл научит его, как стать отличным. 
   Эл поднял свой бокал. 
   — За Корпус, мать и отца нашего! — сказал он, и все снова выпили. Эл, конечно, пил очень мало. 
   После этого они обсудили охоту, долгую погоню через путаные и осыпающиеся подземные пути в Бразилии, момент, когда они почти потеряли добычу, финальную перестрелку. Гавриил спел корякскую охотничью песню, и они даже расшумелись, когда завсегдатаи „Коммуны Фламинго” один за другим покинули помещение. Эл наблюдал за их уходом с тихою гордостью. До этого несколько постоянных посетителей глядели так, будто могли развоеваться против присутствия телепатов. Эл уладил это мрачным взглядом и мыслью. Даже со своей убогой восприимчивостью простецы поняли, что он был коброй, в то время как они — мышами. 
   Последние из них убрались, и тут завибрировал телефон, привлекая его внимание. Он вынул его и нажал на контакт. 
   — Бестер. 
   — М–р Бестер? Это д–р Хуан Коабава. Беглец умирает. 
   — Понятно. 
   — Мы запросили сканирование умирающего. Я так понял, у вас есть в этом кое–какой опыт. 
   — Разумеется, есть. 
   — Ваше досье показывает, что вы уже проделали шесть, так что я пойму, если вы не хотите повторить. Но мозговое поражение обширно, и она быстро уходит. М–с Кальдерон не смогла войти в контакт как следует... 
   — Ни слова больше, доктор. Я буду через пять минут. 
   Он закрыл телефон, встал и откланялся. 
   — Долг зовет, джентльмены. Развлекайтесь, но я желаю видеть вас всех с ясной головой в десять ноль–ноль. Ясно? 
   Он отбыл, подбадриваемый их горячей овацией. Десять ноль–ноль давало им на три часа сна больше, чем они имели право ожидать. Он знал своих людей — они станут пить, но не будут пьяны. Доведя дело до этого, они отдались бы на милость нормалов, а он научил их лучше. 
   Ему было хорошо. Хорошо снова быть на охоте. 
   Хотя, однако, еще одно сканирование — с его женитьбы на Алише его страсть к ним поубавилась. Эрик был прав — он искал что–то, лежавшее за преддверием, хотя не был уверен, что это такое. Что–то недостающее, потерянный кусочек себя. 
   Однако всякий раз, стоя с умирающим у тех дверей, он видел все меньше и меньше. Он возвращался, чувствуя себя ущербным, уменьшившимся, будто часть его уходила с умершим. 
   Всякий раз преддверие являлось иначе, в зависимости, очевидно, от личности умиравшего и личности сканирующего. Сущность порога была, вероятно, за гранью человеческого понимания, но старина–мозг примата, оперирующий аналогией, снова пытался осознать непостижимое. 
   Он бы не стал снова вызываться добровольцем, но когда Корпус звал, он соглашался. Особенно поскольку был близок к производству в чин старшего следователя. Семь сканирований умирающих сделают его в некотором роде легендой. 
   Ее сознание распадалось от приближения смерти. Она не позволила взять ее мягко. Эл ненавидел использовать такую силу против другого телепата, но она была очень сильна, и в итоге — понимал это молодой человек или нет — выбор был: либо она, либо Гавриил. Она могла вдребезги разнести его разум. В подобном случае приходилось принимать решения. 
   Гавриил поразил ее сознание, и не слабо, но со всей его силою. В ее мозгу лопнули сосуды, и, дававшая прежде жизнь, кровь теперь затопила все, чем она когда–то была. 
   Она стояла, трепеща, у преддверия, чего–то вроде грозового фронта, в котором каждый из множества сверкающих раскатов был умирающим воспоминанием, вспыхивающим в последний раз. Черный глаз бури был открыт, готовясь поглотить ее навсегда. 
   Хол, — сказал он мягко, — Хол. Я должен узнать, почему ты стала мятежницей. Я должен узнать, кто довел тебя до гибели. 
   Она обернулась к нему. Ее лицо появилось и осталось как при плохой передаче. Оно изменялось от большеглазого ребенка до пустого, изможденного лика, за которым они охотились. Оно искажалось от абстрактного — как лицо Смехуна — до фотографического, когда она пыталась удержаться. Ей не удавалось. 
   Я была хорошим копом. Была. 
   Я знаю. Ты любила Корпус. Что случилось? 
   Я была... я была хорошим... 
   Тут пронзительный, ужасный нечеловеческий звук, что ворвался в него, что заставил его скрипнуть зубами, что угрожал вспороть его разум. На мгновение он понял ужасающую привлекательность безысходности, разрушения и возжаждал забвения так, что, будь у него в руке PPG, он мог бы обратить его на себя. 
   Свечение вспыхнуло, и он очутился на Марсе. Небо по–прежнему было ураганом, глаз стал еще больше. 
   Вспыхнуло снова, и они держались за маленький предмет, черный фрагмент чего–то... 
   ...что было теперь чем–то гигантским, паукообразным, кошмарным, нависающим над ним... 
   Он и Хол закричали вместе, и она вопила в сторону от него, в вечность, а он следовал за ней, цепляясь за след ее умирающего сознания, мчась по течению ее убывающей жизни к... к... 
   Чему–то, что звало его. Лицо женщины. Голос мужчины. Ответы... 
   Ответы, которых он более не хотел. Он ощутил спазм в своей увечной руке от усилия разжаться, оторваться от безнадежного полета Хол в ничто. Она хотела умереть, и он тоже, узнать, что по ту сторону, забвение или утешение. Шторм захватил его, он зашел слишком далеко, и он был рад... 
   Тут глаз расширился, отхлынул, и ее не стало. С опозданием он удвоил усилия поймать его, но это было как в старинной задаче — делать шаг к двери, затем полшага, затем половину этого шага. Он мог приблизиться, но никогда бы не достиг ее. 
   И он убрал свои голые, дрожащие пальцы с ее мертвого лица. Он плакал. 
   — Я сожалею, м–р Бестер, — сказал д–р Коабава, — я не должен был просить вас об этом. 
   — Нет, — выговорил он, — я через минуту буду в порядке. Просто... дайте мне минуту. 
   Из него будто вырезали что–то, нечто, о чем он даже больше не помнил. Правда ли то, что говорили? Что часть твоей души уходит с тем, кто умирает? Многого ли он лишился? 
   Позднее, на подлете к Женеве, ему стало лучше. Это утрату Хол он ощутил, ее травму. Иллюзия потери была только иллюзией. 
   Все же, он не думал, что пойдет еще на одно сканирование умирающего. Его не попросят об этом снова, после седьмого. Ему, верно, и не позволят, захоти он сам, после сегодняшнего. 
   Он глубоко, спокойно дышал, как его учил Бей. Ему скоро станет лучше. 
   Он отвлекся мыслями об Алише, как хорошо будет увидеть ее, не быть в одиночестве. 
   Может быть, на этот раз она забеременеет. Это всем доставит удовольствие. Он знал, что она хочет ребенка, и сам стал думать об этом как о чем–то большем, чем долг. Он навидался смертей — немного жизни не помешало бы. Новой жизни, что была бы частью его, его продолжением. 
   Преддверие представляло собой прошлое, угрожающее утянуть его в гибель. Алиша, дети — жизнь — они были будущим, и впервые за многие годы это было желанное будущее. Его будущее, будущее Альфреда Бестера, не какое–то неопределенное и безымянное наследие родителей, которых он никогда не знал. 
   Он вытеснил эту мысль, едва она образовалась. У него нет родителей. Корпус — его родители, и это было все, что ему нужно, все, что его заботило. 
   Он уснул. Конечно, кошмары были, но когда он проснулся, то проснулся с надеждой. 
   Вернувшись в Тэптаун, он купил цветов и направился прямо к себе на квартиру. Алиши, наверное, нет — он рано, она еще не ждет, и он не помнил график ее работы — но она может быть и дома. Если ее нет, он поставит их в вазу и поглядит, что можно сделать к обеду, что–нибудь на алишин вкус. Курица в вине, может быть, или утка с оливками. 
   Улыбаясь в предвкушении ее реакции, он отпер дверь. Он так увлекся своими планами, что не уловил то, что было в воздухе, пока не стало уже поздно. Тогда он увидал накрытый стол, вино, и улыбнулся. Улыбка угасла, когда он понял, что бутылка пуста, еда съедена, и тут только он почувствовал тонкую пульсацию, исходящую из соседней комнаты. 
   Одно оборванное мгновение он снова был ребенком, на той горе, подслушивающим Джулию и Бретта, ощущая соприкосновение их губ будто со своими собственными. Но в этот раз он уже знал, что чувствует одна из пары, ее особенный жест, когда она сплетает руки на спине. У него — как у него... 
   Цветы выскользнули на пол. Он тупо смотрел на них некоторое время, затем присел собрать. Поместил их в вазу и ушел, тихо притворив за собой дверь. 
   Он не отвел глаз, когда услышал приближающиеся шаги. Он продолжал смотреть на звезды, на полосы облаков, на смутные секреты, обозначенные узорами света и темноты. Тайны, криптограммы. Секреты. 
   — Я... прости, Эл. 
   Он пожал плечами. 
   — Полагаю, мне следовало этого ожидать. На иное у меня не было права. 
   — Ты в это не веришь. 
   — Нет, — согласился он. Затем спросил: — Почему ты вышла за меня замуж? 
   — Ты знаешь почему. 
   — Нет. В браке не было необходимости. Мы могли зачать ребенка для Корпуса — даже путем искусственного оплодотворения. Это делается каждый день. Но ты хотела замуж. Почему? 
   — Потому что меня просили об этом. 
   Он присел на пьедестал статуи Уильяма Каргса. 
   — Понятно. Еще одна попытка спасти бедного Альфи Бестера. Наставить его на путь истинный. 
   — Они говорили, ты становился... нестабильным. И я... я восхищаюсь тобой, Эл. Ты мне нравишься. Я хотела помочь. 
   — Как его имя? 
   — Тебе действительно нужно... 
   — Как его имя? — теперь он посмотрел ей в глаза. Она плакала, но он обнаружил, что ему это безразлично. 
   — Джаред. Джаред Доусон. 
   — Ладно. Тоже П12, по крайней мере. 
   — Я знаю его очень давно, Эл. Мы были любовниками даже прежде, чем я встретила тебя, но наши генетические данные показали низкую сочетаемость. И... — она запнулась, — Эл, ты не любишь меня. Мы оба знаем это. 
   — Это не значит, что ты должна делать из меня дурака. Посмешище перед всем Корпусом. 
   — Так вот что тебя беспокоит? Я была с этим очень осторожна, Эл. Никто не знает. Клянусь, — она присела возле него на корточки и протянула руку, касаясь его подбородка. — Этого больше не произойдет, Эл. Я клянусь. Я сказала ему, что все кончено. 
   — Избавь меня от своей жалости, Алиша. Ты права — я люблю тебя не больше, чем ты меня. Я просто думал... просто думал, что мы можем быть друзьями. Я думал, мы можем доверять друг другу. 
   — Прости. Это все, что я могу сказать. Я больше не буду. 
   — Ох. Господи. Теперь я тебе полностью доверяю. Как просто. 
   — Эл... 
   — Иди домой, Алиша. Иди домой. Я приду немного погодя. 
   Слова служили им лишь для того, чтобы разрядить молчание, всю следующую неделю. Они жили отдельно. Эл пытался приходить домой как можно реже, но эта неделя была длинной. Подполье затаилось, и все инциденты были достаточно мелкими, чтобы обходиться без вмешательства постороннего следователя. Эл держал своих разведчиков начеку, поджидая, надеясь на развлечение. 
   Алиша пыталась — он мог сказать, что она пытается. В данный момент, по крайней мере, она была искренна в исправлении их „брака”. Но он знал, что не может доверять ей, понимал, что никогда не следовало. Смехуны научили его этому давным–давно. Почему он забыл? Был ли это некий животный инстинкт, эта слепая жажда доверять? Некая химическая потребность? 
   Прошло десять дней, прежде чем он получил ожидаемый вызов. Алиша была в кухне. 
   — Кто это был? — спросила она. 
   Он ушел без единого слова. 
   — Его имя Карл Йовович, — сказал молодой врач, — обширная травма; пуля в сердце. Мы держим его на аппарате искусственного дыхания, но он отторгает его. У нас есть для него сердце, но я не ожидаю... ну, второстепенные ранения велики. Пять выстрелов в грудь. 
   — Так что вы хотите, чтобы я присутствовал на операции. 
   — Да. Сканирование сейчас убьет его наверняка, и это нарушило бы его права... 
   — Я знаю закон, — сказал Эл мягко. 
   — Уверен, что знаете, — медик был нормалом. Ему не нравился Эл, это более чем ясно. Ему не нравилась ситуация в целом. 
   — Я буду ждать, — заверил его Эл. — Я буду ждать, пока вы не скажете. 
   — Если скажу. Проклятый стервятник. 
   Эл улыбнулся, очень слабо. 
   — У вас своя работа, у меня своя. Я надеюсь, мужчина выживет. Но если нет, не лучше ли, чтобы мы поймали его убийцу? — он лгал. Мужчина на койке был простецом. Элу было наплевать, выздоровеет ли он. Если его застрелил другой простец — что ж, не лучшее ли правосудие, чтобы они убивали друг друга? Но, в таких ситуациях, лучше быть дипломатичным. Простецам лучше было пребывать в убеждении, что Корпус, как афишируется, их друг. 
   Он нетерпеливо ждал, когда парня забирали в операционную. Он выбрал простеца, в больнице для простецов, вызвавшись через судебную систему. Так можно было обойти Метапол. Если бы они узнали, то могли попытаться остановить его, а он не мог этого допустить. С каждой минутой его вынужденного ожидания возрастал риск, что кто–нибудь в его подразделении догадается, что он задумал. 
   Так или иначе, это был его последний раз. Корпус, наверное, не может рисковать одним из лучших — а он, да, он был одним из лучших, ни к чему ложная скромность — из–за восьмого сканирования умирающего. 
   Это ничего. Еще одно — все, что ему надо. 
   Работа была тяжелой, затянулась до глубокой ночи. Он следил за серьезными молодыми хирургами, чувствовал их отчаянную веру, их страсть к спасению жизни, и ему хотелось смеяться над ними. Все умирают. Кем они себя возомнили? Но они потели, и бранились, и, наконец, плакали, когда сердцебиение замерло, и они неохотно подозвали его. 
   Он работал быстро. Раз пульс пропал, времени было в обрез. Он стянул кислородную маску, стащил перчатку с правой руки и притронулся к холодному влажному челу. Мужчина был молод, с немного вялым подбородком. У глаз его были морщины, вопреки его молодости — вероятно, любил посмеяться. 
   Эл закрыл глаза и ступил на темное шоссе. Он шел рядом с молодым человеком, который обернулся к нему. 
   — Ты ангел смерти? 
   — Быть может. Ты знаешь, что умираешь? 
   — Знаю. Я это чувствую. Видишь, вон конец впереди? — он горько рассмеялся. — Конец дороги. 
   — Хочешь что–нибудь рассказать мне перед этим? Кто убил тебя? 
   — Нет. С чего бы? 
   — Я полагал, ты захочешь отомстить. 
   Молодой человек покачал головой. 
   — Знаешь то стихотворение? Я забыл, как там точно. Смерть — враг, а не приятель мне. Я не предам смерти кого–то еще. 
   — Даже того, кто тебя убил? 
   — Не–а. 
   — Как благородно. Но ты напуган. 
   — Я в ужасе. А кто бы не был? — дорога стала двигаться под их ногами, как лента транспортера. Пейзаж уносился мимо них — картины, звуки, события — Эл игнорировал их. Молодому человеку было все равно, кто его убил, и Элу тоже. Он не для того здесь находился. 
   — Ты тоже умираешь? — спросил парень. 
   — Нет. Но я иду с тобой. 
   — Может, просто займешь мое место, если тебе так чертовски приспичило? 
   — Я думал, смерть — враг. 
   — Ага. Но тебя, кажется, здорово припекает. 
   — Так и есть. 
   — Почему? 
   — Я хочу увидеть, что по ту сторону. За этим. 
   Они достигли преддверия; Эл стал узнавать его, в какой бы то ни было форме. Дорога загибалась по краям, чем дальше, тем больше, черные стены становились все выше и выше, и, наконец, сомкнулись, став туннелем небытия. Их скорость была теперь фантастической, и молодой человек начинал расплываться, сверкать. Частицы его фигуры следовали за ним подобно хвосту кометы. 
   — Это не так уж плохо, — шепнул юноша. — Похоже, компания мне пригодится. Хочешь взять меня за руку? 
   Эл не хотел, но это казалось самым верным способом. Он протянул руку и сделал это, как раз когда направление, похоже, сменилось, горизонтальное движение стало вертикальным — вниз, похоже на падение к Марсу, как падение в ночном кошмаре. На мгновение он испытал абсолютнейший ужас, какой когда–либо знал. Затем вселенная, казалось, сплющилась, потому что весь он сжался в клочок, шарик, единственную, не имеющую размеров, точку — затем ничто, только гудение, словно бы ветер, и огни как звезды, и интереснейшее ощущение вывернутости наизнанку, будто носок. 
   Юноша пропал. Пропало всё. Но не он. Он, каким–то образом, оставался. И заговорил сам с собой. 
   Он заговорил с собой, но он говорил голосами. Сперва голосом Сандовала Бея. 
   Что я надеялся найти здесь? 
   А отвечал он голосом Элизабет Монтойя. 
   Истину. Правду о моих родителях. 
   Но я знаю правду, ответил голос Бея. Мне необязательно было приходить сюда для этого. И это неважно. Неважно, кем или чем были мои родители. 
   А теперь он говорил голосом Стивена Уолтерса, мятежника, которого он убил. Здесь ничего нет. Единственная вещь здесь — то, что я принес с собой. 
   И самый старый голос, что он знал, голос женщины. Его матери. Я принес сюда лишь то, что есть в моем сердце. Это все, что сохраняется за преддверием, то, что в сердце. 
   И, наконец, его собственный голос. А здесь ничего нет. В моем сердце совсем ничего не осталось. 
   Ничего не было. Ничего не было. Его кожа — все, что оставалось, вывернутая, пустая. 
   Он очнулся с выгнутой спиной, хирург стоял над ним, взмокший, с упавшей маскою. Искристое онемение еще уходило через кончики пальцев ног, по–видимому, из–за сердечно–легочного стимулятора на его груди. 
   — Вытащил, — сказал хирург. — Будь оно проклято, я вас вытащил. 
   — Поздравляю, доктор, — сказал Эл устало, — мою жизнь вы таки спасли. 
   На другой день ему еще не позволили встать с постели, когда Алиша пришла его навестить. 
   — Здравствуй, дорогая, — сказал он, выпрямляясь на подушках. 
   — Ты в порядке? Что случилось? 
   — О... ничего такого. Я потерял контроль над сканированием. Полагаю, мне не следовало пытаться делать это так скоро после последнего. 
   — Тебе вообще не следовало пробовать снова. 
   Он похлопал ее по руке. 
   — Твое беспокойство трогательно. В самом деле. Но тут нечего бояться — я не стану делать этого снова. 
   — Надеюсь, что нет. 
   — Как ты оказалась здесь так быстро? 
   — Больница вызвала Корпус, а они сообщили мне. Я прилетела первым рейсом. 
   — Да. Они сообщили моей любящей жене, конечно. 
   — Эл... 
   — Нет, прости. Это было неуместно. Спасибо, что пришла, — он снова взял ее за руку и ощутил — еще что–то. 
   — У тебя есть, что рассказать мне? — спросил он. 
   — Я собиралась обождать... 
   — Нет времени, кроме настоящего. Со мной все хорошо, Алиша. 
   Она кивнула. 
   — Ну что ж. Альфред, я беременна. 
   Он моргнул. 
   — Великолепно, — был ли это его ребенок? Вероятно, он никогда не узнает. Да ему и безразлично. 
   — Я надеялась, ты будешь счастлив. 
   — Хороший, сильный П12 для Корпуса? Конечно, я счастлив. 
   Она попыталась улыбнуться. 
   — Я рада. Рада, что ты в порядке. Я беспокоилась, что ты мог хотеть... 
   Он покачал головой, потянулся и чмокнул ее в щеку. 
   — Ты моя жена. Так и должно быть. И теперь у нас будет ребенок. Момент не самый подходящий, но мы с этим разберемся. 
   — Что ты имеешь в виду? 
   — Я тебе не рассказал? Я попросил о переводе на Марс. Бабино был здесь как раз перед тобой, сказать, что это утверждено. Это замечательная возможность, дорогая, для всех нас. Все самое значительное происходит на Марсе. Я не могу отказаться от этого. Думаю, ты понимаешь. 
   Она немного отстранилась. 
   — Я... думаю, да. 
   — Я знал, ты поймешь. Но я буду писать, конечно, и посылать видео, и бывать дома в отпуске при всякой возможности. 
   — Я тоже могу получить перевод. Я могу отправиться с тобой... 
   — В твоем положении? И я знаю, как для тебя неприятны космические путешествия. Нет, я не могу просить тебя сделать это, — он сказал это твердо, наконец, и она поняла. 
   — Если ты этого хочешь. 
   — Чего мы хотим, неважно. Мы делаем, что должны, — он улыбнулся. — Спасибо, что навестила меня. Думаю, мне лучше еще отдохнуть. 
   — Хорошо. Отдыхай. 
   Он почувствовал ее облегчение. Не будь его сердце пустым, это могло бы потревожить его. 
   Спал он как младенец. 
Часть 4. ВОЗВЫШЕНИЕ
Глава 1
   — Ненавижу то, как они на нас смотрят, — сказала Исидра Тапия, еще больше задирая подбородок на толпу, ожидавшую поезда на платформе. Большинство выглядело как шахтеры, однако были тут и несколько „белых воротничков”. Все пялились на Эла и Тапию с разной степенью ярости. 
   Он пожал плечами. 
   — Меня утешают мелочи, — сказал он ей. — Те, что дают мне ощущение безопасности, постоянства. Солнце всходит и заходит каждый день, предметы под действием гравитации падают вниз, а не вверх, а нормалы ненавидят телепатов. Это успокаивает, право, когда достигаешь моих лет. Это говорит о том, что есть Бог на небесах, и с миром все в порядке. 
   Тапия нервозно улыбнулась. Она была ужасно молода, П12, в начале своей интернатуры. Она была стройной, высокой и смуглой. Она до неловкости напоминала ему Элизабет Монтойя. 
   — Мозгорезы вонючие. 
   Ему не нужно было его пси, чтобы услышать. Это предназначалось для его ушей и для каждого на платформе. 
   Так же было легко распознать говорившую — бандитского вида шахтершу лет сорока. Ее мускулистые руки почти как у гориллы свисали вдоль тела. 
   — Ты меня слышал, — сказала она угрожающе. — Мозгорез. 
   — И вам добрый день, — сказал Эл с преувеличенной веселостью. 
   — Ладно тебе, Ендра, — другая женщина–шахтер — молодая — потянула ее за руку. 
   — Ладно? — огрызнулась она. — Ты забыла, как голодают? Голодные бунты — забыла? Этих мозгорезов, жирных и ленивых, глядевших, как мы голодаем? 
   — Может, тебе следовало подумать об этом прежде, чем ты решила пересидеть Минбарскую Войну? — внезапно огрызнулась Тапия. Эл удивился про себя. Стажер явно обладала каким–то монтоевским огнем. 
   — Война была не наша. Не мы ее начали. 
   — Не ваша война? — подхватила Тапия. — Вы трусы. Мой отец погиб на Рубеже. И мой брат. Земля выплеснула в вакуум миллион галлонов крови, чтобы спасти человеческую расу, пока вы, ребята, отсиживались здесь как марсианские трусы, какие вы и есть. 
   — Лучше держи свою мелкую шавку на поводке, м–р П–сюк, — сказала Ендра. Ее голос зашкалил, счел Эл, за красную черту. В толпе тоже нарастал ропот — они становились злее с каждой секундой. Он понял, что должен что–нибудь сделать. 
   Но ему хотелось посмотреть, как справится Тапия. Она, в свою очередь, кажется, подумала, что преступила границы, и внезапно притихла. 
   Тут подошел поезд. 
   — Поедете следующим, мозгорезы, — сказала женщина по имени Ендра, когда двери со вздохом открылись. 
   — Ну уж нет, — сказала Тапия. В момент затишья ее самоуверенность несколько поникла, но Эл мог бы сказать, что она собирается имитировать ее, раз уж ввязалась в это. 
   — Да? Ладно, валяй–ка, — в руке шахтерши появился силиконовый резак, опасный инструмент с лезвием толщиной всего в несколько молекул. Она замахнулась им, а другой рукой сделала оскорбительный жест, старый, как древний Рим. — В другой раз вы, уродцы, будете знать, что путешествовать надо настоящей сворой, а не просто одному старому кащею со своей мелкой сучкой. 
   — Это незаконное владение оружием, согласно постановлению Временной Администрации... — Тапия еще зачитывала закон и тянулась к своему PPG, когда Ендра метнула нож. 
   Годы поубавили скорость Бестера, но эти же годы тренировки помогли проторить нервные колеи более глубокие, чем рефлексы. Эл сумел оттолкнуть Тапию настолько, чтобы спасти ее жизнь, но крутившееся лезвие, тем не менее, почти не задержавшись, скользнуло по ее бицепсу. На мгновение показалось, что оно прошло мимо, а затем рука Тапии наполовину отвалилась, кровь брызнула фонтаном. 
   Браня себя, что не вмешался раньше, Эл заклинил сознание Ендры и увидел, как она упала. Тогда он вытащил PPG и выстрелил четверым другим шахтерам по ногам, пока остальные, ревя от страха, ломились в поезд. 
   Игнорируя стоны раненых простецов, Эл быстро присел, использовал нож Ендры, чтобы отрезать жгут от своей куртки, затем вызвал медиков по коммуникатору. Он осторожно уложил голову Тапии. 
   У нее был шок, глаза остекленели, но он повидал на своем веку раны и подозревал, что жить она будет. 
   Как и те, кого он подстрелил. Он повернулся к ним. 
   — Я хочу, чтобы вы запомнили кое–что, — сказал очень мягко, но весьма отчетливо. — Я хочу, чтобы вы посмотрели на это, и запомнили, и хочу, чтобы вы рассказали вашим друзьям. — Он встал и подошел к Ендре, лежавшей в грязи. Ее глаза начинали проясняться. — Прежде всего, это не Земля. Вы, народ, повернулись к Земле спиной, помните? Офицеры, которые руководят здесь временным правительством — мужчины и женщины, сражавшиеся за вас на войне — что ж, их на самом деле не очень беспокоит, если вы, марсиане, не получаете от законов Земли полной защиты. 
   — Так что, например, если бы случилось что–нибудь вроде этого... — он надавил, и Ендра закричала, пытаясь, похоже, достать затылок пятками. — Ну, на Земле кто–нибудь может поинтересоваться, почему я сделал это. Они даже могут довести это до судебных инстанций. Не здесь. Или, возможно... — просто ради проформы, он поразил женщину глубоким, жестким сканированием. Извлек ее ненависть к Корпусу, увидел, как во время голодного бунта она потеряла ребенка, нашел — кое–что еще. Кое–что похороненное, закодированное, спрятанное. 
   Это было погребено в ее ненависти, но воспоминания она подавили не сама. Он узнал следы — П12 прижег воспоминания. Небрежная, однако, работа, половина все еще оставалась. 
   Он выдернул их, как гнилой зуб, отложил в сторону и вернулся к насущному делу. Он подпалил ее сознание и затем нашинковал его. Это так просто было проделывать с нормалами. Когда он закончил, она просто лежала, пуская слюни, пялясь в потолок и издавая бессмысленные звуки. 
   Затем он надавил на каждого из четырех других, совсем немного, чтобы они забеспокоились о том, что он может сделать им. 
   — Троньте еще одного из моих телепатов, и то, что я сделал с ней, покажется благодеянием, — пообещал он. — Вы всё полностью уяснили? 
   Все четверо энергично закивали, и почти тотчас прибыла бригада медиков. 
   Удовлетворенный тем, что Тапия будет жить, он вернулся к себе в апартаменты и аккуратно развернул то, что вырвал из сознания Ендры. Неудивительно, там оказался Пси–Корпус, повсюду, везде вокруг нее. Департамент Сигма. 
   Заинтересованный, он просеял разорванные нити, сплетая здесь, экстраполируя там. Он работал с Департаментом Сигма по нескольким делам, и был осведомлен о некоторых их проектах, но по большому счету они все еще оставались для него черным ящиком. Ему это не нравилось. 
   Он увидел, что Ендра работала на них, управляла экскаватором, вырезая блоки ржаво–красной вечной мерзлоты силиконовым ножом — вот где она его достала. Разыскивая что–то в марсианской грязи. 
   Раскопки были лишь рамой картины. Ендра Надья занималась раскопками большую часть своей сознательной жизни. Нет, то, что они вырезали — это где она трудилась — и зачем. 
   Он бережно пробирался в сердцевину выжженных воспоминаний, и среди пепла, в пыли между тем, что забыто, и тем, что никогда не было известно, он нашел пауков. Пауков, извергавшихся из ее плоти, пауков, толпившихся в ее зрачках, пауков, хлынувших ей в рот. 
   Странно. Судя по досье, Ендра Надья родилась на Марсе и никогда не бывала вне планеты. 
   Где же она увидела пауков? 
   Он предположил, что кто–то из Корпуса мог поместить тут образы как бы в наказание, но, похоже, это было не так — эта часть памяти была наиболее повреждена, наиболее жестоко подавлена. 
   Во всяком случае, это объясняло сверхъестественную ненависть Ендры. Она не помнила, как ей причинял боль пси–коп, но тот, кто это сделал, повредил ей очень сильно. Похороненная память питала ее естественную антипатию. Кто бы ни сделал это, он заслуживал порицания за столь половинчатую работу. 
   Сигнатуры он не узнавал. Он пожал плечами и принялся обрабатывать ее заново, но надолго приостановился. 
   Что–то в этом было знакомое. Но что? 
   Он встал, приложив свою навеки сжатую руку к макромолекулярному стеклу, оглядывая выщербленную поверхность Марса. Его сознание восстанавливало прошлые годы в поисках ощущения пауков, чуждого прикосновения... 
   Мятежница в Бразилии. Что это было, больше двадцати лет назад? У нее было что–то связано с пауками. А не с Марса ли она прибыла? 
   Да, это определенно ложилось в папку „обдумать”. 
   Тапия разулыбалась на цветы. 
   — Спасибо, м–р Бестер. 
   — Не стоит благодарности. В следующий раз, однако, вам следует попытаться поймать нож за рукоятку. 
   — Я постараюсь запомнить это. Если бы не вы, я была бы мертва. Думаю... я, наверно, потеряла контроль. 
   — Со всеми нами это случается время от времени, — сказал Эл. — Совершенно естественно расстраиваться, особенно из–за простецов. Они не могут понять нас, не больше, чем слепой может понять полную комнату художников, обсуждающих пейзаж. 
   — Я знаю, — она смотрела на него очень серьезно. — Могу я задать вам личный вопрос? Как вы выдерживали это все эти годы? 
   Он посмотрел на нее с тем же выражением глаз. 
   — Это очень просто, — сказал он. — За мной всегда Корпус. Моя семья. Ну и, конечно, у меня есть любящая жена, и мой сын... 
   — Они живут здесь, на Марсе? 
   — Моя жена все еще на Земле — хотя она подумывает перебраться сюда в будущем году, поскольку наш ребенок уже покинул дом. Ей не очень хорошо даются космические путешествия. Сын мой вырос, он тоже в Корпусе, на Земле, счастлив вам сказать. 
   — Должно быть, вам одиноко. Вы когда–нибудь думали попросить назначения на Землю? 
   — Это тяжело, но я чувствую, что нужен здесь, на Марсе, с моей эскадрильей „Черная Омега”. Как бы ни было трудно, мы делаем то, что должны. 
   — Это романтично в каком–то смысле, — сказала Тапия. 
   — Да. В каком–то смысле. А теперь я хочу, чтобы вы немного отдохнули, потому что по выходе отсюда вас ждут тяжелые тренировки. Никаких уклонистов в „Черной Омеге”, обещаю вам. 
   — Да, м–р Бестер. 
   Он вернулся в свой офис, отложил разбор накопившейся на год вперед бумажной работы ради просмотра заголовков „Вселенной сегодня”. Он взял на замету два небезынтересных сообщения. 
   В первом говорилось, что профсоюз телепатов на Ио распущен. Это не было для Эла новостью, как и то, что нашлись такие идиоты. В конце концов, у телепатов есть союз, Пси–Корпус, и нет ничего, ни официального, ни личного, что противоречило бы его принципам. Для Эла статья была примечательна самим своим существованием — все происшествие следовало бы замять. 
   Опять кто–то недосмотрел. 
   Куда интереснее оказался очерк об Уильяме Эдгарсе, новоявленном миллиардере от фармакологической индустрии. Эдгарс был одним из поставщиков sleepers, так что все, касавшееся его, представляло интерес. Статья, однако, была в стиле „Fortune 500” — хобби, тщательно выверенные политические воззрения, фото с собакой. Вопрос о бизнес–тэпах он обошел, что было интересно само по себе. 
   Он перешел от бумаг к обновленному списку розыска, но прочел лишь страницу, когда зазвонил видеофон. 
   — Ответить, — сказал он. — Бестер слушает. 
   Появилось лицо, залысины в светлых волосах, выразительная челюсть, очень белые зубы. Он на мгновение растерялся, узнавая кого–то ранее хорошо знакомого, но изменившегося. 
   — Бретт? — спросил он с некоторым недоверием. 
   — Здравствуй, Эл. Я все гадал, узнаешь ли ты меня. 
   — Конечно, узнал. Первое Звено. Что я могу для тебя сделать? 
   Бретт помедлил. 
   — Эл, я на Марсе. Я тут подумал, что, если навестить тебя? 
   Это было... странно. Он и Бретт виделись разве что мельком, в коридорах в Женеве, уже больше тридцати лет. Тридцати. 
   — Да, конечно. Где ты хотел бы встретиться? 
   — Ну, я никогда раньше не бывал на Марсе, и времени у меня мало. Я подумывал полазить немного по склонам Олимпус Монс. 
   — Ты шутишь. 
   — Нет, ничуть. 
   — Ты таки турист, сказал бы я. Не до самой вершины, надеюсь. 
   — Может, и нет. Оторвемся? 
   — Я... — что–то тут не так. — Разумеется. 
   — Прекрасно. Когда ты свободен? 
   Эл не очень любил выходить на открытый Марс. Он не любил доверять свою жизнь консервированному воздуху. И не любил далекие горизонты, без стен, прикрывающих спину. Сколькими способами можно убить человека снаружи? Это и на Земле достаточно легко: спрятавшийся снайпер, вовремя подоспевшая лавина, случайное падение. А на Марсе с этим еще проще. Треснувший воздушный вентиль и испорченный манометр. Несколько молекул любого из многих нервных токсинов в дыхательной смеси. 
   Разумеется, то же самое было внутри куполов, но написанное на большей странице, и масштаб рождал разницу. Мало кто взорвал бы целый купол или отравил воздушную систему всей колонии ради убийства одного Альфреда Бестера. Ему думалось о многих, кто не прочь поджидать в расщелине на Олимпус Монс, даже часами, высматривая его в бинокль. 
   За многими людьми для него стояла смерть. Из–за этого ему было очень неуютно. 
   Бретт вполне мог быть одним из таких людей. Они всегда соперничали. Он оставил Бретта во прахе, в смысле чинов, много лет назад. Появился ли он здесь, чтобы выпросить рекомендацию — или послужить одному из врагов Эла? 
   — Забирался когда–нибудь на самый верх? — Бретт указал на Олимпус Монс, господствовавший не то, что над небом, — над миром. Высочайший вулкан солнечной системы, его пятнадцатимильную высоту трудно было осознать. Они поднялись только на милю от подножия, а ничтожный горизонт Марса уже делал планету меньше, тогда как бесконечный склон возвышался над ними. 
   — Ну же, Бретт, — Эл остановился на уступе, — мы не разговаривали больше лет, чем я могу припомнить. Давай начистоту. Мы никогда не были друзьями, на самом деле. Ты притащил меня сюда не для того, чтобы возродить старое знакомство или поболтать о нашем детстве. 
   Бретт смотрел вверх на безбрежный склон. 
   — Ладно, Эл. Это верно. Ты всегда был самым странным в звене. Ты всегда мне по–своему нравился, понимал ты это или нет. Нам всем. Ты просто был... ты хотел от нас большего, быть может. Но ты был Первое Звено, Эл, и я был Первое Звено. Мы похожи так, как другим не дано. 
   Вот оно что. Бретт хотел чего–то, ладно, и надеялся на единственное, на что мог, то единственное, что объединяло их двоих. 
   — Даже через столько лет? Ты действительно думаешь, в нас это еще есть? Двенадцать лет из шестидесяти четырех? 
   — Да. Если б не думал, не был бы здесь. Мы никогда не дружили, Эл, но мы были братьями. 
   — Так нас учили. Но не всякий ли в Корпусе брат и сестра? 
   Бретт покачал головой и двинулся вперед по склону. Он двигался с большей легкостью, чем Бестер. Годы марсианской гравитации несколько ослабили мускулы Эла. Бретт все же жил в большем тяготении их родной планеты. 
   — Ты помнишь, что они сказали нам? Смехуны? Что у нас, Первого Звена, особые обязанности? 
   Эл горько рассмеялся. 
   — Еще бы я позабыл. 
   — Эл, мы рождены в Корпусе. В наше звено все вступили раньше семи, и все они проявились при рождении. Между собой мы отмечали единый день рождения. Помнишь? Я все еще отмечаю его. Спорю, что ты тоже — и спорю, ты никогда не пытался выяснить, когда на самом деле ты родился. 
   Эл пожал плечами. 
   — Тебе не кажется, что это делает нас другими? Мы смотрим на вещи так, Эл, как вступившие в Корпус в двенадцать, пятнадцать, или двадцать просто не могут. Они выросли как простецы, затем учились быть в Корпусе. Мы же выросли по–настоящему. 
   — Допустим. Что конкретно ты имеешь в виду? 
   — Я имею в виду, что директор — простец. 
   — Очень хорошо, Бретт. Возможно, это потому, что согласно уставу Корпуса директор назначается Сенатом Земного Содружества и обязательно должен быть нормалом? 
   — Да. Но директор Васит был телепатом, знаешь ли. 
   — Что? 
   — Что слышал. Он был телепатом. Он учредил Корпус, он и сенатор Кроуфорд. Это не то, чему нас учили в детстве, но... 
   — Да, да, конечно, я понимал, что история Уильяма Каргса была сказочкой — но Васит? 
   — Ты однажды встречался с ним. 
   — Да, — он также мог представить его, эту тонкую морщинистую кожу и белые, коротко стриженые волосы. Слабое ощущение, словно ветер. — Ты что–то почувствовал? — спросил Васит. — Интересно. Большинство не могут. 
   И потом интерес к нему директора Джонстона, из–за того, что Васит интересовался... 
   — Как ты узнал? 
   — Эл, ты оперативник. Я в основном был в администрации. Там кое–что слышишь. Мало кто знает все это. Джонстон подозревает, хотя и не может доказать. 
   — Не могу понять, какое мне дело до всего этого, — сказал Эл. 
   — Ты бывал в последнее время в Тэптауне, Эл? Бывал в классах, видел, чему учат детей? Это не то, чему учили нас. — Бретт поразмыслил минуту. — Внешне — тому же. Но подспудно идея изменилась. 
   — Как изменилась? 
   — Нас всегда учили, что мы особенные — лучше, чем простецы. Что все телепаты — братья, даже Беглецы, которых мы должны выслеживать и ловить. Теперь это — это просто Корпус, Эл. Беглецы — враги. Они с ними так поступают... 
   — Мы всегда с ними поступали так, — сказал Эл. — Видел ты когда–нибудь исправительные лагеря? Или кого–нибудь на sleeper'ах? 
   — Видел ли ты, как один телепат препарирует другого? — подхватил Бретт. — Видел ли того, кто сошел с ума, когда его уровень пытались вытолкнуть за П12 химией? 
   — Я слышал о таких вещах, конечно. Иногда они могут быть необходимы. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что однажды произойдет война с простецами, Бретт, война, которую нам нельзя проиграть. Что касается меня, я добровольно пойду на жертвы, чтобы не увидеть, как мой народ разбивают наголову. 
   — Конечно. В этом я не сомневаюсь, Эл. Каждый из нас сочтет за счастье пожертвовать чем угодно, всем, для других. Я пытаюсь тебе сказать, что это делают не для нас — для тэпов — это делают с нами. Простецы. 
   Когда Васит был на посту — и еще несколько лет — Корпус был под контролем телепатов. Теперь — нет. Они экспериментируют не ради нашей пользы, но чтобы сделать нас лучшим оружием. Черт, ты наверняка слышал о „Прахе”? 
   — Да. Что плохого в попытках усилить наши способности? 
   — Вздор. „Прах” разработан, чтобы дать пси простецам, Эл. Подрезать нас под корень, — он остановился, поднял марсианский камень, повертел так и сяк, потом бросил. — Это проблема контроля, Эл. В прежние времена Первое Звено занимало стратегические позиции. Низшие уровни становились инструкторами, но П12 поднимались до высших чинов. Теперь там черный ящик, куда никого из нас не допускают. Потому что мы все под подозрением. Ты знаешь, сколько наших умерло? 
   — Нет. 
   — Большинство из нас, Эл. Миллы нет. И Менно. Экко. И я проверил старшие поколения. Ты ведь встречал Наташу Александер? 
   — Да. Здесь, на Марсе. Она коммандер в Департаменте Сигма. 
   Одна из первых в Первом Звене, а ее мать и мать ее матери обе были в MRA, [Metasensory Regulation Authority — Управление по делам метасенсорики, непосредственный предшественник Пси–Корпуса в государственной структуре Земного Содружества, действовало с 2117 по 2156 год. — Прим. ред.] прежде чем оно стало Пси–Корпусом. Она убита. Она была из помощников Васита, знал ты об этом? В Департаменте Сигма нет Первых, Эл. Или в высшей Администрации. Она была в черном ящике, поэтому они ее изъяли. Ты должен был давным–давно продвинуться на самый верх. Ты понимаешь это, я это понимаю. 
   О, они позволили тебе иметь твою эскадрилью „Черная Омега”, чтобы занять тебя, но ты понимаешь, что все равно ты — аутсайдер. Тебе приходится. Мне тоже следовало бы быть повыше, однако я никогда не имел твоих амбиций. Нас удерживают внизу, Эл. А если только они заподозрят, что не смогут, они убивают нас. 
   — Они? Кто такие они? — сердито потребовал Эл. Монтойя говорила они. 
   — Джонстон и его присные, его ручные телепаты, сплошь поздние — а за ними избранная группа сенаторов, членов правительства, промышленников — особенно IPX. Простецов, Эл, простецов. Они все отнимают у нас. У наших детей, — он схватил Эла за руку. — Ты не знаешь, за что был убит Сандовал Бей? Ты был его другом, не хочешь узнать? 
   — Хватит! — крикнул Эл. Хотя он рявкнул во всю глотку, его голос сюрреалистически тонко прозвучал в марсианском воздухе. — Зачем ты здесь? Ты хочешь уговорить меня на какую–то революцию? Предположим, все, что ты сказал — правда, ты думаешь, что мы вдвоем можем просто... 
   Но Бретт качал головой. 
   — Нет, Эл. Я всего лишь стараюсь спасти твою жизнь. На свою я уже махнул рукой. 
   — Что? 
   — Я в розыске. Я оставил след. Они меня найдут. 
   — О. Замечательно. И ты привел их прямо ко мне. Так хорошо иметь друзей. 
   — Нет, обещаю, я это уладил. Да они уже могли идти за тобой. Так или иначе, что–то происходит здесь, на Марсе, в Департаменте Сигма. Нечто очень большое и очень мерзкое. 
   — И что бы это могло быть? 
   — Они кое–что нашли. Много чего, на самом деле, там, на Сирийском Плато — и кое–что давным–давно. Черт, устройство было здесь с 73–го! Что–то из найденного, мы сейчас думаем, ворлонское — во всяком случае, органическая технология. Совсем недавно, однако, они нашли другое... — он остановился и взял Эла за плечи. — Кое–какие очень плохие вещи происходят с телепатами на Марсе, Эл. 
   — У тебя есть доказательства всему этому? 
   — Нет. Но смотри — смотри очень внимательно — и ты их найдешь. Ты на лучшем месте, чем я, умнее меня, сильнее меня. У тебя есть верная тебе эскадрилья „Черной Омеги” и подразделения „ищеек”. Эл, известно тебе это или нет, ты самый сильный человек на нашей стороне. Ты — Черный Папа. 
   — Что это за сторона, Бретт? 
   — Единственная, которая по–настоящему важна, Эл. Сторона тэпов. Видишь ли, тобой играют против мятежников, держат тебя настолько занятым, чтобы ты не задавал вопросов. Но теперь скоро, очень скоро, они окажутся неспособны скрывать от тебя все это. Тогда они должны будут предпринять что–нибудь насчет тебя. Раз и навсегда. 
   — Если сказанное тобой правда, у них теперь есть повод — ты говорил со мной. 
   — Нет. Как я сказал, я это уладил. 
   Бретт был хорош. Эл уловил его намерение чуточку слишком поздно. Более высокий мужчина сначала проехался ему по лицу, наполовину сорвав респиратор. Эл уже резко втягивал в себя воздух, но это был почти только СО2, и голова у него закружилась. Бретт добавил, ударив снова, колени Эла подогнулись, но Бретт мягко опустил его на острые камни. 
   — Прости, Эл, — Бретт выдернул PPG Эла из кобуры. — Просто для уверенности, что ты выхватил его, — сказал он. — И не забудь, что я сказал. Ты единственный, Эл. Единственный, кто может нас спасти. Корпус — мать. Корпус — отец. 
   Бретт выстрелил себе в лицо. 
   Эл пристроил маску на место и встал, пошатываясь, глядя на труп Бретта, решив не двигаться, пока не придумает, что же делать. Поразмыслив, он вытащил оружие Бретта и выстрелил из него — один раз в сторону горы, один раз так, чтобы ему самому опалило руку. „Почерки” PPG несколько различаются, а оружие было зарегистрировано — расследование покажет, кто в кого стрелял. 
   Затем он вынул свое оружие из вытянутой руки Бретта и заменил его на другое. Он загнул мертвые пальцы, сжал их и припомнил, как давно, так давно, играя в копов и Беглецов, притворялся, что Бретт — плохой парень. Как предал его. Своего брата. 
   — Мне жаль, Бретт, — сказал он тихо, — мне действительно жаль. 
   И впервые за очень, очень долгое время он ощутил нечто, что могло быть слезами, родившимися в уголках его глаз. 
   Он сдернул маску, давая сухой марсианской атмосфере убрать их. У него не было на это времени. 
   Он едва ли мог сомневаться в искренней вере Бретта в свой рассказ — тот умер за это. Бретт мог ошибаться, но слишком многое из сказанного слишком хорошо сходилось с тем, что Эл уже подозревал. Он уже давным–давно знал о Джонстоне. Разумеется, однажды он встретится с Джонстоном лично, чтобы обсудить чисто личные вопросы — это было ясно. 
   Но обширный заговор — до сих пор он не разглядел его очертаний. 
   Если Бретт был прав, это означает много больше, чем только политические игры внутри Корпуса. Его телепаты в опасности. Телепаты Альфреда Бестера. Они были всем, что он имел, всем, что его заботило. 
   Помогай господь тем, кто перейдет ему дорогу. 
Глава 2
   Разбилось стекло, и, хотя это было где–то впереди, Бестер инстинктивно пригнулся. Он дал знак своим охотникам, и они развернулись вокруг него, едва сдерживая возбуждение. 
   Они передавали ему свои впечатления по цепочке. Он любил охотиться со своими „ищейками”. Это как дирижировать симфонией. В данный момент он дирижировал ими как фаготами и басовыми струнными, перебирая струны, пока они воровски крались через разрушенные коридоры старинной белизны и аквамарина. 
   Через сотню ярдов они набрели на нормала. Как и другие найденные ими, этот скрючился у стены с вялой миной. Кровь сочилась из трещины в маске, но он был еще жив. Один глаз был выбит и окровавлен, но нормалу было наплевать. Он был больше занят кошмарами, которые видел его оставшийся глаз, куда бы он ни посмотрел. 
   Не понимаю, — подумала Тапия. — Зачем он это делает? 
   — Шшш. Не передавай, — предупредил Бестер. Он заметил, что она, похоже, по большей части — но не совсем — снова владеет своей рукой. Он слышал, что она гордилась ранением, потому что это придавало ей сходство с ним. Она была хорошим копом, и одной из тех немногих, кому он определенно мог доверять, особенно сейчас. 
   — Есть, сэр. Но МакДвайр же умнее. Я училась с ним. Если он стал Беглецом, он не будет... 
   — Нет, нет, мисс Тапия. Он не стал Беглецом. Случилось не это. 
   Его коммутикатор тихо завибрировал. Он коснулся его, включая. 
   — Бестер. 
   — Сэр, это Донн. Сэр, я следила, как вы велели. Другая команда только что вошла. Выглядят как Сигма, точно. 
   — Хорошо сработано, мисс Донн. План вы знаете. Я посылаю нескольких назад, на подмогу. Просто займите этих на несколько минут. Ничего явного, ничего, что мы не могли бы правдоподобно отрицать. 
   — Будет сделано, сэр. 
   Он жестом приказал паре охотников повернуть и возвратиться тем же путем, которым они пришли. 
   — Что происходит, сэр? — спросила Тапия. 
   — Лучше вам не знать этого сейчас, — сказал он ей. — Если все пойдет так, как я хочу, я расскажу вам. А пока наше дело сосредоточиться на поимке МакДвайра. Живым. 
   — Есть, сэр. 
   Они прошли через помещение с высоким потолком, которое когда–то могло быть танцзалом заведения. Скромных размеров по земным стандартам, по марсианским же — расточительство. 
   И руины. Никто даже не побеспокоился тут пограбить — битый хрусталь канделябров покрывал пол, а когда–то плюшевые или настоящей кожи диваны полопались в сухом марсианском воздухе. Вздымавшийся под ногами тонкий покров красной пыли покрывал все. 
   Минбарская война, последовавшее эмбарго и временное правительство Марса мало чем помогли прежней туристической индустрии. Нью–Вегас уцелел, как и развлечения на поверхности Олимпус Монс, но ни одно из более эксклюзивных — и изолированных — имитаций. Это, отель „Тарсис”, похоже, никогда не откроется вновь. Он был домом примерно полутора десяткам скваттеров, каким–то беглецам от Временной Администрации, каким–то попросту полусумасшедшим отщепенцам. 
   МакДвайр проделал заметную брешь в их наличном населении — след из тел был даже отчетливее, чем отпечатки его подошв в марсианской пыли. 
   Что–то еще разбилось впереди, и трое его охотников рванулись вперед. В соответствии с приказами, они не вытащили PPG. Бестер ускорил свой собственный шаг, через танцзал и в крыло люксов. 
   Охотники уже были сражены, когда он вошел, сжимали головы, в судорогах, оглушенные. 
   МакДвайр сидел напротив, балансируя на высокой спинке кресла, с ногами на сиденье. Он склонился вперед в позе средней между горгульей и роденовским „Мыслителем”. Позади него было большое обзорное окно, покрытое трещинами. Холм ржавого песка наметало снаружи, закрывая вид до половины. Пейзаж снаружи освещало редчайшего янтарного оттенка небо. Свет из окна окрашивал все в комнате слегка сернистым тоном. 
   — Здрасте, — сказал МакДвайр не поднимая взгляда. 
   — Здравствуйте, м–р МакДвайр, — сказал Бестер. — Я пришел помочь вам. 
   Ему не было видно лица мужчины за респиратором, но от него исходили флюиды ликования, хотя и странного свойства. Как мед с прикусом аниса. Образ сознания МакДвайра напоминал комок икры, тысячу маленьких черных крупинок, беспорядочно копошащихся. 
   МакДвайр медленно погрозил ему пальцем. 
   — Вы знаете, что число „пи” нельзя вычислить. Но и два плюс два тоже. Это просто приближенное значение, вам это известно? 
   — Нет, неизвестно. Помогите мне понять. 
   Приглушенный смех. 
   — Вы просто хотите меня вернуть. Но я уже вернулся, вот чего вы не понимаете. Они повсюду. Поскребите материю космоса, и вы найдете их глаза, взирающие на вас. Понимаете? Так почему я должен возвращаться? Я просто жду, жду, иногда я забываю, но тут они возвращаются, потому что они никогда не уходят... — он потряс головой. — Хотите увидеть? Вы хотели, чтобы я увидел, а теперь не хотите видеть сами? Все еще думаете, что „пи” вычислимо? Вы... 
   — Ну ладно, — сказал Бестер. — Покажите мне. 
   МакДвайр стиснул голову. 
   — О, разумеется... 
   Икристая масса его сознания внезапно вздрогнула, и каждое яичко раскололось — нет, расщепилось, подобно глазу. Вся масса изменилась, стала похожа на фасеточный глаз насекомого. Видения зароились. Зароилось безумие. Штуки, похожие на пауков, на черных морских ежей, жалящие штуки, ядовитые ампулы. Но это было только начало — это был прилив ощущений, причинявших такую боль, принесших эмоции, похожие на запах формальдегида, вкус гнилого мяса, звук бормашины. Муки, как будто между пальцев сорвана кожа, бумагой режет глазное яблоко, почти наслаждение от прорыва полной гноя раны. Вожделения, которые ничего не значили, не могли ничего значить, для теплокровного млекопитающего. 
   Все это ударило Бестера меньше чем за секунду, и он заслонился своими барьерами. Тем не менее, он был ошеломлен интенсивностью волны. 
   — Нет! — закричал МакДвайр. Его голова вздернулась. — Ты сказал, что хочешь увидеть! — он снова обрушил видения на Бестера, который выдержал, хотя был еще ослаблен переживанием помешательства МакДвайра. 
   Штуки из кошмара МакДвайра атаковали его; хитиновые жала ощетинились волосами, и у каждого волоса был глаз. Щелкающие жвала паука или богомола. Веревки сухожилий личинки. Бестер отступил до нападения. Выманивая МакДвайра, как тореадор размахивает плащом. 
   Когда атака ослабла, когда она, казалось, слишком растянулась, Бестер ударил в ответ, жесткой вспышкой в подкорку, чтобы парализовать. 
   Но защита безумца была чересчур сильной, чересчур чуждой. Как будто в мозгу МакДвайра отпечаталось что–то, вообще нечеловеческое — он реагировал не как человеческий мозг, или даже не как минбарские пленные, которых Бестер сканировал во время войны. 
   МакДвайр возобновил свой приступ, и все это было, как попасться в медвежий капкан. Впервые Бестеру пришло в голову, что он может проиграть это сражение. В конце концов, он был силен, но не настолько сильнее... 
   Он не мог выйти тем же путем, каким зашел — это было вроде китайской загадки — так что он нырнул вперед и выпростался наружу. Кровеносные сосуды взорвались, как пузыри с водой, и он понятия не имел, чьи. 
   Тут он оказался снаружи, смотря своими собственными глазами. МакДвайр вздохнул и упал с кресла. Спасибо, — сказал он, очень тихо. Затем его поразил обширный инсульт. 
   Бестера нимало не интересовало последовавшее. В какой бы ад ни ушел МакДвайр, он не мог сравниться с тем, где он уже пребывал. 
   — Уфф, — он перевел дух, садясь в другое кресло — твердое дерево угрожающе хрустнуло. За его спиной кто–то вошел в комнату. 
   — Вы в порядке, сэр? 
   — В полном порядке. Я... 
   — Тогда какого черта здесь происходит? 
   Бестер обернулся и увидел высокую, почти гигантскую фигуру, заполняющую дверной проем. Позади нее виднелось по меньшей мере десять человек в черной униформе и капюшонах, не такой, какую носили подразделения охотников Бестера. 
   — Мы задержали мятежника, — сказал Бестер, указывая на мертвого МакДвайра. — Я Альфред Бестер, прикомандирован к Куполу Марса. А вы...? 
   — Кто я, не имеет значения. Вы, м–р Бестер, далековато от дома, и это дело Департамента Сигма. 
   — Ну, это не было особо оговорено в сигнале, полученном нами из отеля. 
   — Отель? Это не отель — это развалины! Кто известил вас, что МакДвайр здесь? 
   — Один из местных жителей — один из покойных, думаю. Он вызвал Купол Марса, а они всучили это мне. В чем проблема? 
   — Одна проблема в том, что этот человек хранил секретную информацию. Другая в том, что у меня есть глубокое подозрение, что некоторые из ваших охотников оставили ложные следы, чтобы задержать моих людей. 
   Бестер бесстрастно пожал плечами. 
   — Хорошо. Может быть, вы знаете — а может, не знаете — простите, я все еще не расслышал ваше имя — мой уровень допуска А. 
   — Да? Что ж... 
   — Разумеется, это дело не может требовать уровня выше? Каков ваш допуск? И, еще раз, ваше имя? 
   — А... Я Джозеф Толмедж. Мой допуск Б. 
   — Вот видите? Проблемы нет. Мой допуск выше вашего. 
   — Сэр... боюсь, вы все же должны отчитаться. 
   — Несомненно. Я был к этому готов. Следую за вами на Сирийское Плато — не беспокойтесь, дорогу я знаю. 
   — Как я сказал вашему человеку, у меня есть доступ. Сейчас я хочу воспользоваться им. 
   — Да, теоретически у вас есть допуск, м–р Бестер, — ответил Обри Пьер–Луи, его кустистые седые брови опускались все ниже и ниже. — Но эта ситуация единственная в своем роде, и, фактически, к информации вы допущены быть не можете. 
   Бестер подпер левой рукою правую и взялся за подбородок. 
   — Не понимаю, как такое может быть, м–р Пьер–Луи. Должно быть, вы сумеете объяснить мне. Вероятно, это закрытая информация? Ну, так мне нужно знать. 
   На случай, если вы проспали: один из наших лучших П12 всего лишь превратился в настоящего берсерка. Берсерком он заделался из–за чего–то именно здесь. Новый наркотик? Новая технология поднятия выше П12? Был ли он добровольцем? Мне наплевать. Но, чтобы выполнять мою работу, и чтобы не допускать утечек в подобных ситуациях — ко временному правительству, например... Мне. Нужно. Знать. Держать меня в неведении просто глупо, и больше угрожает безопасности Корпуса, нежели рассказать мне. 
   — Эл... 
   — Я тебе не „Эл”, Обри, даже если ты здесь чем–то командуешь. 
   — Эл, ты вправе беспокоиться... 
   — Неверно. Я вправе знать, что, черт возьми, происходит. Я обязан беспокоиться. Итак, ты собираешься рассказать мне, или придется действовать через твою голову? 
   Его блеф теперь держался на волоске. Бестер работал почти два месяца, пристально следя за действиями Сигмы, поджидая чего–нибудь вроде побега МакДвайра, события, которое позволило бы ему притязать на привилегию. Он даже окучивал Пьер–Луи как только мог, зависая в любимом баре шефа, обмениваясь военными рассказами. 
   Если Бретт был прав, и это шло много выше, он бился о каменную стену. Даже его допуск мог оказаться под угрозой. Он сделал полдюжины одолжений, просто чтобы добраться туда, где он был в настоящий момент. 
   Если Пьер–Луи не уступит, все кончено. 
   — Ну ладно, — вздохнул старик. — Полагаю, ты должен увидеть. Но это... это строго секретно, ты должен это понимать. Это превосходит всякий допуск. 
   — Понимаю, — сказал Бестер. — Я буду воплощением благоразумия. 
   — Господи боже, — сказал Бестер. — Что это? 
   — Мы не уверены. Мы думаем, это корабль. 
   Оно было больше, чем он когда–либо воображал. Корабль? Нет. Это был падший ангел. Один его вид терзал подкорку, ту ее часть, что помнила дни, когда жизнь еще не выползла из океанов, когда штуки вроде этой пожирали его червеобразных, беспозвоночных предков. Вот что породило пауков у Ендры, которая никогда не видела паука. Это довело МакДвайра до безумия Шляпника из „Алисы”. 
   Сцена вспыхнула у него за сетчаткой, такая живая и дезориентирующая, что он чуть не споткнулся. Ему шесть, он перед директором Васитом. Каждая деталь ясна, как на фотографии. Следи за Тенями, — сказал Васит. — Следи и остерегайся. 
   Дрожь пробрала его до мозга костей. 
   Даже наполовину отрытый, корабль был громаден. Его кожа была черна, но всех оттенков черного — не отсутствие цвета, но его перверсия. Он двигался, он менялся. И его можно было ощущать. 
   — Оно живое? 
   — Да. Живое. Или, во всяком случае, мы так думаем. 
   — Восприимчиво? 
   — Это–то мы и пытались выяснить, когда МакДвайр коснулся его. Ты видел полученный нами ответ. 
   — Да уж. Давно это здесь? 
   — Мы не знаем. Оно было захоронено, а не покрыто естественными отложениями. Мы думаем, может быть, две тысячи лет, может, больше. 
   — Оно в каком–то смысле красиво. 
   — Меня от него трясет, — признался Пьер–Луи. 
   — Красота должна потрясать, Обри. Оно должно потрясать тебя до сердцевины. 
   — Очень милая философия, но, если на то пошло, я за простоту и уродство, спасибо. Обойдусь без ночных кошмаров. 
   — Что вы собираетесь с этим делать? 
   — Изучать. Посмотрим, как он заводится. Оно очевидно более совершенно, чем все, чем располагает любая известная нам раса, за исключением, вероятно, ворлонцев, — а тут, конечно, мы основываемся на слухах. 
   — И Корпус обладает этим. Замечательно. Правительство Земли знает? 
   — Эл... На самом деле ты не хочешь знать, кому известно об этой штуке. Совсем–совсем не хочешь. 
   — Поверю тебе на слово. Но... нельзя ли работать отныне чуть поусидчивей? Ты администратор. Это твоя работа — обеспечивать будущее Корпуса. Моя работа — ловить мятежников, раскрывать преступления, охранять мир. Если эти дела пересекутся, как сегодня, нам следует общаться. В других случаях я постараюсь не лезть в твой огород. Согласен? 
   — Согласен. 
   Бестер оглянулся на корабль. 
   — Думаю, я начинаю соглашаться с тобой насчет этой штуки. Почему бы мне не угостить тебя? 
   — Неплохое предложение. 
   Бестер ушел с чувством, что он ступил на край очень глубокой пропасти, балансировал на грани, а затем ретировался невредимый. 
   Настала пора лечь на дно. Бретт выразил подозрения насчет „пропростецкой” гегемонии в высших эшелонах Корпуса. Даже если они безосновательны — а Бретт так не думал — все равно неблагоразумно привлекать излишнее внимание. Особенно теперь. Потому что правота Бретта очевидна, по крайней мере, в одном: грядут большие события, очень большие. Бестер решил участвовать в них, но ему следовало быть терпеливым. 
   Через несколько дней станет ясно, не зашел ли я слишком далеко, — подумал он и мысленно скрестил пальцы. 
Глава 3
   Три дня спустя ему позвонил заместитель директора Менендес. У директора было четверо заместителей — Бестер обычно имел дело с Кауфманом, из марсианского отделения. С Менендесом он ни разу не разговаривал. На экране тот выглядел ужасно молодо, почти младенчески. 
   — Колония Бета? — вежливо повторил Бестер. 
   — Да. Самая важная. 
   Бестер рассматривал Менендеса с минуту. 
   — Я могу подготовить мою эскадрилью „Черных Омег” за четыре часа. 
   — Отрицательно. „Черная Омега” нужна на Марсе. 
   Бестер моргнул. 
   — Это моя эскадрилья. Я годами бился, чтобы сформировать ее. 
   — М–р Бестер, какую бы роль ни сыграли вы в формировании „Черной Омеги”, они — как и вы — принадлежат Корпусу. 
   — Конечно. Но я их командир. Вы снимаете меня с этой должности? 
   — Нет, м–р Бестер, не снимаю. Времена нынче непростые. Вы нужны нам в колонии Бета, и нам нужна ваша эскадрилья возле Марса, наготове. 
   — Вы ожидаете неприятностей? 
   — Быть может. 
   — Тогда что ж. Как я попаду в Колонию Бета? 
   — Как все попадают, м–р Бестер. Мы купили вам билеты на коммерческий транспорт. 
   — А сколько моих охотников я могу взять? 
   — Нам нужен на Бете следователь, а не целое подразделение. Бета не очень–то... дружественна... к Корпусу, так что мы должны обойтись без большого вторжения. Местное отделение снабдит вас всеми людьми, какие вам понадобятся. 
   — При всем уважении, мне лучше работается с моими собственными людьми. 
   — Уверен в этом. Но так не получится. 
   Бестер пожал плечами. 
   — Если так сложилось... Когда я отбываю? 
   — У вас есть два часа. 
   Всю дорогу домой, и даже собираясь, он бунтовал против такого произвола, рассматривая перспективу. Они хотели, чтобы он был один, далеко от своих отрядов. Если бы его просто послали в Колонию Бета, он бы рассматривал это как развлечение, что–то, на время уводящее его с Марса, — и от черного корабля. Но так... что ж, он, должно быть, просчитался. В конце концов, он, должно быть, зашел слишком далеко. 
   Он пожалел, на минуту, что отложил назначение, которое планировал. Правда, он хотел выбрать самый подходящий момент, но... 
   Неважно. Он это переживет. Время придет достаточно скоро. Это неизбежно; это судьба. 
   Кое–чего у Эла Бестера, может, и не было — настоящей любви, глубокой дружбы, благостных отношений со счастливым космосом — но что у него было, так это судьба. 
   — Что ж, топонимика неподвластна моде, — объяснял Бестер соседу–пассажиру. Это был мужчина, вступивший в средний возраст, представившийся страховым брокером. — Учтите исторический контекст. 
   — Какой может быть исторический контекст при четырнадцати колониях „Бета” в освоенном людьми пространстве? 
   — Ну, вы ведь из Северной Америки? 
   — Соединенные Штаты, — сказал тот с оттенком гордости в голосе. 
   Ага. Романтик, даже потенциально национальный сепаратист, подумал Бестер и отложил это в сторону для будущего рассмотрения. Никогда не знаешь, с этими простецами. 
   — Ну, подумайте. Почти в каждом штате Соединенных Штатов есть, по крайней мере, один „Колумб” или „Колумбия”, один „Франклин”, один „Мэдисон” — обычно больше одного. Эти имена неожиданно возникают повсюду, потому что являются частью коллективного бессознательного евро–американских поселенцев. 
   — Ага, но те места названы в честь людей. 
   — Что же, подумайте о Весенних Долинах, Дубовых Рощах, Озерных Городах. 
   — Все–таки Бета...? 
   — Думаю, тут два обстоятельства. Во–первых, мы возвращаемся к Греции. Это символизирует для нас определенные вещи — демократию, эрудицию, литературу, образование. Неважно, что греки были, по большей части, очень недемократичны и не особенно начитаны или развиты в сравнении, скажем, с современным им Китаем — символизм остается. О, греки вышли из моды — Санскрит и Мандарин были последним ее криком в прошлом веке. В начале этого столетия в зените недолго были центавриане. Затем, новое же оживление греков — я думаю, в ответ на страх затопления нашей культуры чуждыми влияниями. Греки, латиняне, шумеры — все снова стали весьма популярны. Спорю, у вас есть хотя бы один дед по имени Ахиллес и один по имени Гильгамеш. 
   Мужчина кивнул. 
   — Забавно, — продолжил Бестер, — что центавриане тоже подхватили это. Если вспомните, одно время они пытались убедить нас, что мы — их утраченная колония. Они начали использовать греческие и римские имена, а в их текстах появились переводы названий их планет и звездных систем. Довольно странно, куча их колониальных миров в итоге оказались „бета” там и тут, потому что в их обитаемой системе может быть только одна „альфа” — Прима Центавра. 
   Это — второе, конечно. Со временем, когда мы начали заселять колонии, „бета” стало почти слэнговым словом для „маловажной колонии”. Это не систематика — взгляните на любую звездную систему с более чем одной колонией. Есть шансы, что вы не увидите колоний Альфа, Гамма или Дельта — но больше шансов, что, по крайней мере, город где–нибудь будут называться „Бета”. 
   — Это впечатляет, признаю. Вы преподаете географию или что–то такое в Пси–Корпусе? — он невольно, как и несколько раз до этого, взглянул на значок Бестера. 
   — О, нет. Но последний мой сосед по кораблю был профессором географии. 
   — И он вам все это рассказал? 
   Бестер нахмурился, изобразив на лице озадаченность. 
   — Нет. С чего вы взяли? 
   Он любил выражение их лиц, когда он говорил подобные вещи. Некоторые любят хорошие сигары, некоторые — французский бренди. Он же предпочитал человека рядом с собою пытающимся рассмеяться как бы над шуткой — и, наконец, терпящего неудачу. На самом деле, он прочел все, о чем только что говорил, в стандартном туристическом справочнике, но не собирался рассказывать об этом своему соседу. 
   Часом позже он впервые ступил на Колонию Бета. Эта Бета была единственной в системе всего из двух колоний — разве только если посчитать малые поселения в богатых металлом астероидах. В этом случае, их было четыре. 
   Самая большая колония в системе была на четвертой планете от звезды, мир, именуемый просто „Шеффер 4” на звездных картах и Азтлан среди его обитателей. 
   Бета была третьей планетой. Меньшая, чем Азтлан, она все же могла похвастать половиной числа жителей Марса — миллионом, две трети которых находились в полярном промышленном городе, тоже именуемом Бета. Лишь полюса были достаточно прохладны для обитания, но гораздо важнее было то, что в атмосфере имелся свободный кислород в количестве, достаточном для поддержания жизни человека, и в избытке азот, необходимый для пищевых культур. 
   Бестер нашел Бета–сити весьма впечатляющим. Здания давали ощущение веса и мощи — в конце концов, им приходилось справляться с той гравитацией, которая в данный момент досаждала Бестеру, будучи на четверть большей, чем на Земле. Горячий, буйный ветер трепал их — от чего, после лет, проведенных им в разреженном, холодном воздухе Марса, он испытывал больше чем удовольствие. Ветер пах чем–то вроде имбиря. 
   Окружало город то, что выглядело как прерия с высокой травой, растекающаяся до гор — далеких, кроме северной стороны, где длинный их ряд задевал небо. Солнце выглядело почти в точности как на Земле, а небо было бархатно–синим. 
   — М–р Бестер, полагаю? 
   Он переключил свое внимание с пейзажа на действительно весьма привлекательную молодую женщину — едва за двадцать — с волосами цвета меди, коротко стрижеными на немецкий манер. 
   — Да? 
   — Я Лита Александер, буду вашим ассистентом, пока вы здесь. 
   — Что ж, приятно познакомиться, мисс Александер. Давно вы здесь работаете? 
   Она покраснела. 
   — Вообще–то всего несколько недель. Я прибыла сюда как интерн при Метапол — не как коп, потому что я всего лишь П5 — но как делопроизводитель. К сожалению, департамент немногочислен, так что они не смогли выделить настоящего копа — или кого–то с большим опытом на этой планете — чтобы ассистировать вам. 
   — Почему же они так немногочисленны? 
   — Мы потеряли двоих за последние две недели, а замена им не прибыла. 
   — Потеряли? 
   — Убитыми. Ослепителем. 
   — Ослепитель? 
   — Так мы называем серийного убийцу. 
   — А. Моя цель. 
   — Да, сэр. 
   — Ну что ж, тогда давайте начнем. 
   — Позвольте, я возьму ваш багаж. 
   — Нет. Я справлюсь. Хотя, кажется, он будто бы вдвое потяжелел с тех пор, как я отбыл из дому. Мне следует научиться избегать этих лавочек дьюти–фри. 
   — Ну, — начала Лита неуверенно, — вы знаете, здесь немного больше сила тяжести... 
   — Это была шутка, Лита. Можно мне звать вас Лита? 
   — О. Я... простите, да, пожалуйста. 
   — Почему–то никто даже не ожидает, что у меня есть чувство юмора, — подумал он вслух. Он заметил ее нерешительную улыбку. — Александер, — произнес он, — не родственница Наташе Александер? 
   — Моя бабушка, — сказала она, несколько удивленная. 
   — Я встречал ее однажды. 
   Лита улыбнулась. 
   — Когда я была маленькой, она все время приносила мне подарки — ну, они приходили через Смехунов, конечно, но я всегда понимала, что на самом деле они от Бабули. 
   — Вы были в Первом Звене? 
   Она утвердительно кивнула. 
   — Моя мать была единственной женщиной в нашем роду за последние четыре поколения, кто не был в нем. Она была только П2, так что сначала была в „Подвале”, но когда она была еще совсем маленькой, Бабуля договорилась кое с кем из родственников, чтобы вырастить ее вне Тэптауна. Она числилась, конечно, но никогда активно не работала в Корпусе. 
   — Четыре поколения? 
   — Шесть, на самом деле — еще от Дезы Александер, когда еще даже Пси–Корпуса не было. 
   — Да, я догадался, что вы из одной из старых семей, поскольку вы сохранили ваше митохондриальное имя. Я сам был в Первом Звене, знаете ли. 
   Она снова кивнула, и они прошли несколько шагов молча. 
   — Лита, я несколько пренебрег деталями этого дела. Убийца — не телепат? 
   — Нет, сэр — так мы думаем. 
   — Так меня прислали, потому что он убил пси–копов? 
   — О нет, сэр. Это произошло лишь в последние два дня. Он убил четверых других телепатов. Он убивает только телепатов. 
   — Понятно. Что ж, полагаю, мне следует обратиться к материалам вскрытий, затем взглянуть на места преступлений... 
   — Вообще–то, сэр, у меня неважные новости. Мы нашли еще одно тело всего за несколько часов до вашего прибытия. Похоже, убийца тот же. Нашей начальницы отделения сейчас нет в городе, и местные блюстители закона хотели вмешаться, но мы пытались сохранить это для вас. Не знаю, сколько мы еще продержимся. 
   — О. Тогда, конечно же — едем. 
   Они взяли автомобиль, чего Бестер давненько не делал. Они двигались вниз по улице, навстречу горячему ветру, мимо рядов одноэтажных домов, выстроенных из рубленого и тесаного вулканического камня с наклонными металлическими крышами. У большинства домов были садики. Просторный город, места много. Широкие улицы. Не как на Марсе — или во многих местах на Земле в этом отношении. 
   Они остановились у дома, который — в большинстве городов на Земле — был бы особняком. На Марсе он и вовсе был бы немыслим. Тут он казался более чем скромным. 
   Улица перед фасадом кишела полицейскими автомобилями, репортерами, зеваками. 
   — О, нет, — сказала Лита. — Похоже, они вошли, — она открыла дверцу со своей стороны, выпрыгнула и обошла вокруг выпустить его, но он уже вышел и смотрел на дом. 
   Они быстро протолкались через толпу к полицейскому заграждению. К нему был приставлен молодой парень — его униформа была незнакома в деталях, но ясна по типу. Он был помощник шерифа или кто–то равнозначный. Он поглядел на Бестера и Литу, и ему явно не понравилось то, что он увидел, но он впустил их, пусть и неохотно. 
   — Пора прояснить некоторые вещи, — заявил Бестер Лите. 
   Тут была кровь — и тело — но в эту минуту он игнорировал их, а вместо этого высмотрел человека, выглядевшего ответственным, и подошел к нему. 
   — Вы старший детектив? — спросил он. 
   Парень отвел взгляд от своего блокнота и посмотрел вниз на Бестера. Физически, он произвел на Бестера впечатление слепленного из фарша снеговика с двумя оливками вместо глаз. Бестер видел однажды такое зверство в музее современных искусств на Марсе. 
   — Вы — профессионал мозговед, — сказал детектив, разглядывая значок Бестера и широко скалясь собственной шутке. 
   — Это ужасно смешно, — сказал Бестер. — Именно ужасно. Мое имя Альфред Бестер. Вам известно, что это расследование перешло под юрисдикцию Пси–Корпуса? 
   — Я знаю, что убийства Ослепителя находятся под юрисдикцией Пси–Корпуса, ага. Однако у меня нет способа узнать, что это одно из них, без расследования. Мне обрисовать вам картину, или вы просто можете высосать ее прямо из меня? 
   Бестер слегка нахмурился и отвернулся обозреть место преступления. 
   — Она была зарегистрированным телепатом? 
   — Угу. Коммерческий экстрасенс, богатенькая. Они все такие. 
   — Что? 
   — Ваши коммерческие телепаты. Богатенькие все. 
   — А. Вас не заботят телепаты, м–р... 
   — Стешко. Капитан Стешко. Да, не могу сказать, что это так. Большинство из нас иммигрировали сюда, чтобы избавиться от них, и... 
   — Действительно? Вы проделали весь этот путь лишь для того, чтобы отделаться от телепатов? И все другие на этой планете тоже? 
   Он продолжал говорить, потому что смотрел на тело. Он продолжал говорить, чтобы держаться бесстрастно. 
   Наиболее очевидным было то, что у мертвой женщины отсутствовали глаза. 
   — Не только от телепатов, — поправился Стешко. — Были на Земле и другие вещи, которые нас не устраивали. Эй, не поймите меня неправильно — я не изувер. Я ничего не имею против любого из вас лично. Это просто... я просто думаю, если человек хочет жить в каком–нибудь месте без страха, что кто–нибудь покопается у него в мозгах, он должен иметь такое право. 
   — Разделенные, но равные, м–р Стешко? 
   — По мне, звучит неплохо. 
   — Почему у вас нет местного закона против использования коммерческих телепатов? 
   — Был, несколько лет назад. 
   — Так кто же запустил змею в ваш садик? 
   — Коалиция предпринимателей. Недавние иммигранты. Бета несколько изменилась за последние годы, и не к лучшему. Вот вам доказательство, — он махнул на труп. 
   — Не понимаю, на что вы жалуетесь, — сказал Бестер. — До сих пор вы, ребята, могли только мечтать поубивать телепатов. Теперь у вас есть некто настоящий, кто разыгрывает ваши фантазии наяву. 
   — Эй, я же сказал... 
   — Вы не изувер. Да, я расслышал это с первого раза. Сколько лап у собаки, если считать хвост как лапу? 
   — А? 
   — Сколько лап у собаки, если считать хвост как лапу? 
   — Я... пять, наверно. 
   — Неправильно. Четыре. Потому что хвост не лапа, даже если вы скажете, что это так. 
   — Прикольно, — но выглядел Стешко так, словно думал иначе. 
   — Благодарю вас. Что это за отметины у нее на руках? 
   — Когда мы ее нашли, она была связана и подвешена к потолку. Мы ее срезали. 
   — Вы — что? 
   — Неприлично голой женщине висеть вот так. Репортеры могли ее заснять. 
   — Что за очаровательный здесь мирок, — кисло заметил Бестер. — Рот не вы ей зашили по той же причине, нет? 
   — Нет, так и было, когда мы ее нашли. 
   — Так — но подвешенной к потолку? 
   — Я же сказал вам. 
   — Можете вы очистить помещение от своих людей? Мне нужно поговорить с вами наедине. 
   — Почему наедине? 
   — Детектив, теперь я здесь главный, нравится вам это или нет. Вы это знаете. И я вас уверяю, лучше, если предстоящая беседа произойдет без присутствия ваших людей. 
   Стешко нахмурился, но отошел распорядиться. Бестер продолжил обследование тела. 
   — Остальные были такие же? — спросил он Литу, стоявшую в стороне и выглядевшую очень бледной. 
   — Да. Глаза выдавлены, рот зашит. Он заливал им чем–то уши, вроде быстротвердеющей смолы. 
   — Какова настоящая причина смерти? 
   — Удушение. Мы думаем, что после... запечатывания... всего, он зажимал им нос. 
   — Да. Может быть, он проделывал это много раз? Пытал их? Доводил их едва не до смерти, а затем позволял дышать, повторяя процесс? Лишал их всех ощущений, так что они могли видеть только его глазами, слышать только его ушами, как он убивает их? 
   — Может быть. Результаты вскрытия двух копов несколько отличаются. 
   — Мы перейдем к этому через минуту, — сказал Бестер. Дверь закрылась, Стешко вернулся. 
   — Что теперь? — сказал Стешко. — Станете пилить меня, что влез в ваше расследование? Могли бы это делать и при моих людях. 
   — Да, мог бы, — ответил Бестер, сверкнув на Стешко улыбочкой. — Но я не мог бы сделать вот что. 
   Он ударил Стешко, с яростью, чтобы захватить его, а затем средней силы сканированием. Колени великана подвернулись, и он закачался, кривя рот, на подбородок ему текла слюна. Закончив, Бестер пробормотал: „А теперь удостоверимся, что вы не помните мгновение нашего единения”, — и проделал еще несколько корректировок. Минутой позже остекленелые глаза Стешко вдруг снова прозрели. 
   — Ого! — проворчал он. — Второй раз тут голова закружилась. 
   — Рекомендую последить за давлением, капитан Стешко, — заботливо сказал Бестер. — Вы не кажетесь здоровым человеком. 
   — Ну, чего вы хотите–то? 
   — Всего лишь поблагодарить вас за потраченное время и заверить, что я доложу прямо вам обо всем, что бы я ни обнаружил. 
   — О. Что ж, спасибо. Наверно, я теперь пойду. 
   — Идите–идите. 
   Когда капитан ушел, Бестер повернулся к Лите и обнаружил, что та уставилась на него с нескрываемым ужасом. 
   — Есть что сказать, Лита? 
   — Я... сэр, это было незаконно. 
   — Да, что ж — я устал с ним разговаривать. У мужика непотребный язык. И непотребные мозги, но сканировать быстрее, чем долго беседовать. Кроме того, это было чисто поверхностное сканирование, с минимальным ущербом — и он не будет помнить о нем. 
   — Но, сэр... 
   — Посмотри на нее, Лита, — он указал на труп. — Посмотри на нее. Вот она лежит, мертвая и изуродованная. Она не первая, но с божьей помощью мы можем сделать так, что она будет последней. Если мне придется просканировать несколько фанатиков–недоумков, чтобы ускорить процесс поимки этого монстра и защитить наш народ, я на это пойду. 
   Ее лицо силилось найти выражение и остановилось не неподвижно–бесстрастном. 
   Он вздохнул. 
   — Лита, когда я был моложе, я верил, что поступать надо по книжкам. Я все еще действую так, когда это имеет смысл. Но в случаях, подобных этому, я больше заинтересован в правосудии, чем в процедуре. Суди меня. 
   — Да, сэр, — сказала она, хотя ему было ясно, что она еще не согласна. — Вы что–нибудь от него узнали? 
   — Раз уж это произошло — да. Он не убийца, и он не знает, кто убийца. Он не хочет знать, кто убийца — он думает, наш парень делает хорошее дело, освобождая его планету от тэпов. Вероятно, поэтому он не сообщил Корпусу то, что ему известно. 
   — Что же? 
   — Было другое убийство неделю назад, которое, как он думает, как–то связано с этим. Простеца по имени Джек Финн. 
   — Этого нет в деле. 
   — Не думаю, что появится. У вас есть общий отчет обо всем этом для меня? 
   — Да, сэр. 
   — Я начну с него. Также я хочу увидеть все, что вы сможете найти на Джека Финна, — он огляделся. — Что насчет охранной системы? 
   — Наш убийца каким–то образом обходит ее. Мы почти поймали его в первый раз, потому что поступил вызов. Время реагирования затянулось, вероятно, потому что дом принадлежал телепату. Все же мы думаем, что патруль разминулся с убийцей на несколько секунд. 
   — Это случилось только в первый раз? С тех пор вызовы не поступали? 
   — Верно, сэр. Ммм, извините, сэр — мой телефон... — она извлекла маленькое устройство. — Александер. О, да — мы на месте преступления. Да, конечно, мисс Мэллори, я спрошу, — она опустила телефон. — Начальница нашего отделения вернулась и хотела бы видеть вас, как только вам будет удобно. 
   — Мэллори? Это Энн Мэллори? 
   — Да, сэр. 
   — Скажите ей, что мы будем тотчас. 
   Лита так и сделала, затем закрыла телефон. 
   — Вы знаете мисс Мэллори? 
   — Разумеется, мы работали вместе на Земле. Хороший коп. 
   — Хотите завезти ваши вещи к себе, прежде чем ехать в офис? 
   — Нет, на это полно времени. Я не хочу заставлять Энн ждать. 
   — Эл. Так приятно видеть тебя снова. 
   — Ты не изменилась с тех пор, как мы вместе служили у де Ври, Энн. Я понятия не имел, что ты тут, на Бете. 
   — О, я здесь, все правильно. Сожалею, что не могла присоединиться к тебе на месте преступления — я была на другой стороне полярной области, проверяя кое–какие следы по другому делу, когда мы получили известие. Я знала, что твой корабль прибывает примерно в то же время, и я знала, что ты компетентно справишься с этим. Были неприятности? 
   — Место было потревожено. 
   — Капитаном Стешко? — ее лицо покраснело. — Я оставила однозначные указания... 
   — У капитана Стешко, кажется, некоторые проблемы с дисциплиной — если начальник тэп. Не волнуйся — я думаю, в следующий раз ты найдешь его чуть более... податливым. 
   Узкое лицо Энн Мэллори внезапно приняло выражение встревоженного животного. 
   — Эл, ты этого не сделал. Мне известна твоя репутация... 
   — И Корпусу тоже. Они не послали бы меня, Энн, если бы не думали, что здесь нужны мои методы, — по крайней мере, он надеялся, что дело в этом. 
   — Эл, это не Марс, вот все, что я скажу. Местные иногда... узколобы. 
   — К этому я привык. Не волнуйся. Я буду осмотрителен. Но я найду убийцу. Нельзя убить семерых из моего народа и просто уйти. Сколько офицеров ты можешь мне дать? 
   — Для прогулок? Только мисс Александер. Когда тебе действительно будет нужно, троих, — она наклонилась вперед и сцепила руки. — Мне интересно... почему ты не взял свой отряд охотников? 
   Бестер одарил ее тусклой улыбкой. 
   — Тебе придется спросить у центрального офиса. По–моему, они решили, что я обленился — что больше не могу делать дело без своих любимчиков. Буду счастлив доказать, что они ошибаются, — он не поведал ей свое более глубокое подозрение — что в Корпусе, возможно, имелись те, кто был бы как раз счастлив, если бы он не вернулся с этого задания. 
   — Расскажи мне о твоих копах — Ран и Фармер? Мисс Александер сказала, что вскрытие показало нечто отличное от других. 
   — Отчасти. Словно халтурная версия. Их глаза были вырваны, но он просто заклеил им рты лентой. 
   — Я смотрел рапорты о других жертвах. Сначала я думал, мы имеем тут что–то сугубо типичное — жертв заставляли смотреть глазами убийцы, как делается дело. Я работал в Буэнос–Айресе над похожим делом. Каждый псих–простец, берущийся за это, мнит себя Томасом Эдисоном серийных убийств, когда фактически это так очевидно... — он прервался. — Но я не заметил сразу остального. Все прочие отверстия в телах тоже были зашиты — у копов? 
   — Засмолены, — поправила она с легкой дрожью в голосе. 
   — Так это нечто скорее ритуальное. Что–то связанное с душой, с жизненной силой. Наш убийца имеет религиозные убеждения. 
   — Ты знаком с религией? — спросила она. 
   — Нет. И не намерен знакомиться. 
   — Что ты имеешь в виду? 
   — Один из первых уроков, усвоенных мною в качестве следователя — то, что я научился видеть вещи с точки зрения моей добычи. Если можешь понять своего врага, то можешь его сокрушить. Но, Энн — я старею. Я не желаю понимать этого больного сукина сына. Я просто хочу найти его и наказать. Это тебя устраивает? 
   Она долго смотрела не него, потом мрачно кивнула, новая решимость выразилась в ее чертах. 
   — Хорошо, — сказал он. — А теперь я пойду, занесу мои чемоданы к себе в номер и немного освежусь. Затем я хочу пройтись по уликам более детально. У тебя есть список подозреваемых, свидетелей? 
   — Нет. 
   — Нет? Это был большой дом. У нее не было прислуги? 
   — У нее был мальчишка, горничная и повар. Никто из них не запомнил ничего путного. 
   — Ты их сканировала? 
   — Нет. Никто из них не согласился бы. Как ты мог сообразить, местные брезгуют телепатией. 
   — Я все равно хочу их видеть. Ты можешь пообещать им, что их не будут сканировать, если желаешь. 
   — То есть солгать? 
   — Энн. Чего наверняка не знаешь, о том не солжешь. 
   — Сойдет. 
   — Рад, что до тебя дошло. Теперь я уже еду к себе. Увидимся позже. 
   Лита ждала его снаружи. 
   — Вы готовы ехать в отель? 
   — Отель? 
   — Если только вы не хотите провести ночь в арендованной клетушке. В местном отделении нет спален — все живут в частных домах. 
   — А вы, мисс Александер? 
   — Я еще в отеле. Поскольку я интерн, мне отпущен некоторый кредит. 
   — Понятно. Ну, отель так отель. 
   Бестер собирался бросить багаж и прямо приступить к работе, но комната его обольстила. Высокая гравитация уже истощила свою приятность в его коленях и пояснице. Кровать была громадна — больше, почти, чем целая ванная у него на Марсе. 
   Но что заставило его сдаться, по крайней мере, условно, это ванна. Она была чудовищно велика, с гидромассажем. 
   Все путеводители гласили, что приезжим из миров с более низкой гравитацией следует чаще принимать ванну, чтобы дать передышку скелету и мышцам. 
   Он пустил воду, затем подошел к терминалу и использовал свой код доступа, чтобы вызвать и запустить блокнот–копию рапорта, который ему дала Александер. Он принял свои обычные меры предосторожности и затем, с блокнотом в здоровой правой руке, с благодарностью погрузился в бурлящие воды. 
   За исключением двух копов, все жертвы были коммерческими тэпами. Уже была проделана кое–какая хорошая базовая работа, включая список клиентов каждой жертвы за несколько месяцев, сличенных разными способами — по компаниям, ассоциации, типу сделки. Несколько фирм встретились более одного раза, но этого следовало ожидать в сообществе такого размера. Интересно, что все жертвы были свободными предпринимателями, а не состояли в определенной корпорации. 
   Он внимательно просмотрел список. Жертвы были выбраны потому, что были телепатами, а до коммерческих телепатов легче добраться. Они зарабатывали на жизнь своей доступностью. Скорее всего, убийца звонил им, назначал встречу, являлся не нее и убивал их. 
   Но в списке встреч, телефонных звонков и переписки не вычислялся общий знаменатель. 
   Так, попробуем под другим углом. Все тела коммерческих тэпов были найдены в их домах. Слуга? Что–то вроде ремонтника? 
   Он закрыл глаза. Он устал, устал больше, чем имел на то право. Вода была очень, очень хороша. 
   Нет. Ему еще нельзя отдыхать. Путь далек и все такое. Он открыл глаза и снова сфокусировался на рапорте. Буквы будто расплывались. Слишком устал. Он снова закрыл их и позволил сознанию течь. Много времени прошло, осознал он, с тех пор, как он слушал новый город. Он никогда не слушал ни один в другой звездной системе. На мгновение он ощутил почти юношеское волнение от этой идеи. 
   А там ничего не было. 
   Он сосредоточился, и опять ничего. 
   Что–нибудь в камне здания влияет? В атмосфере? В солнечном ветре? И все же раньше у него проблем не было, когда он сканировал Стешко. Разумеется, он был в хорошей форме. 
   Его голова стукнулась затылком о край ванны, и он вдруг осознал, каким медлительным и отупевшим себя чувствует. Слишком медлительным, слишком отупевшим, чтобы это объяснялось утомлением. 
   С рычанием, которое прозвучало лишь как храп, он принялся пытаться выбраться из ванны. Он был только на полпути, когда человек в черном капюшоне вошел в ванную комнату. 
Глава 4
   Бестер сел обратно в ванну. 
   — Полагаю, вы пришли не затем, чтоб потереть мне спину? — спросил он. 
   Чернокапюшонная фигура не ответила, но подняла, этак неторопливо, диковатого вида оружие. Бестер подумал, что это мог быть нарнский охотничий пистолет. 
   Несколько более чем поспешно вытащил Бестер из ванны свой PPG. Первым выстрелом он промазал, поскольку вода, капавшая с дула оружия, испарилась и отклонила траекторию перегретой плазмы. Второй его выстрел попал точно в цель и угодил мужчине в черном в правое плечо. Что–то брызнуло на кафель позади него — по–видимому, нечто выпущенное из пистолета — и он быстро выкарабкался из ванны, опасаясь, что в ампуле достаточно нервного токсина, чтобы поразить его, даже будучи растворенным в воде. Свое оружие он держал наизготовку. 
   Человек в капюшоне застонал, прислоняясь к дверному косяку, явно от боли. Крови было порядочно. 
   — Да, знаю, я малость староват держать игрушки в ванне, — Бестер поднял PPG. — Моя версия резинового утенка, наверное. Не подтолкнете ли ко мне это оружие? 
   Парню это удалось, хотя и с трудом. Он съехал на пол. 
   — Не убивайте меня, — сказал он. 
   — Обидеть такого бедного, обломавшегося серийного убийцу, как ты? — сказал Бестер, беря халат, висевший на стене, за капюшон, и влезая в него. — С чего бы мне делать это? Хочешь снять эту маску, или мне ее отстреливать? 
   С трудом сев возле комода, незадачливый киллер стянул–таки капюшон левой рукой. Лицо было незнакомым — зеленые глаза, как испуганные изумруды в почти эбеновой оправе. 
   — Ты добавил что–то мне в воду? Что–то вроде sleepers? Я догадался об этом, потому что уже чувствую себя лучше, — это была ложь, но, по крайней мере, он больше не чувствовал себя одурманенным. Когда он попытался просканировать парня, однако, все, что он получил, было ощущение тщетного желания чихнуть, почти чих — но не совсем. 
   — Да. В вашей воде. Можно я затяну жгут? 
   — Пока что нет. Ты не серийный убийца, да? Я догадываюсь, что в твоей сумке есть все нужные принадлежности — игла с нитью, смола, веревка — но ты не он. Ты пришел сюда убить меня, и с таким оборудованием, что я серьезно сомневаюсь, что кто–нибудь не из Пси–Корпуса мог приложить к этому руку. 
   Мужчина только угрюмо смотрел на него. 
   — Ладно. Поднимайся. Мы пойдем в соседнюю комнату, где сможем цивилизованно побеседовать, — он шевельнул оружием. 
   — Я потерял слишком много крови. Я не могу встать. 
   — Прижечь тебе эту рану? Иногда, на средней мощности, если только правильно попасть... 
   Парень покачал головой и неохотно поднялся на ноги. По указанию Бестера он проковылял на балкон в кресло. 
   — Тут, — сказал Бестер, — тоже кафель, так что горничной не доставит большого беспокойства вычистить и его. Так зачем же ты пытался меня убить? Нет, позволь, я упрощу для тебя. Кто послал тебя меня убить? 
   — Просканируй меня и выясни. 
   — Я так и сделаю, в свое время. Чем ты в меня стрелял? Sleepers не действуют так быстро и уж точно не впитываются через кожу. Какое–то новое изобретение Департамента Сигма? 
   — Ты позволяешь мне истечь кровью. Дай мне сделать перевязку, и я все тебе расскажу. 
   — Очень хорошо. Я вызову кого–нибудь на помощь, — он вернулся в номер и взял телефон, что лежал на стойке. 
   Киллер дернулся вон из кресла. Бестер бросил дуло PPG книзу, целясь ему в колени... 
   Слишком поздно. Он недооценил этого человека. Даже помог ему. 
   С отвращением он вернулся на балкон. Шесть этажей здесь были больше похожи на восемь или девять на Земле. Разбившееся тело уже начало собирать толпу. Он вздохнул, набрал номер на телефоне. Немного погодя на том конце ответил женский голос. 
   — Лита, не могли бы вы зайти ко мне в номер? Вы мне нужны. 
   По тону ее утвердительного ответа он догадывался, по крайней мере, об одном, что она могла вообразить. У него не было сил об этом волноваться. 
*  *  *
   На следующее утро в ресторане отеля они взяли кофе и специфический местный завтрак под названием покш, в виде непропеченного, парного, сладкого хлеба. 
   — Но как вы можете быть уверены, сэр, что этот Костэ — не тот убийца, которого мы преследуем? 
   — Во–первых, потому, что это не его настоящее имя, — сказал Бестер. Кофе был тяжелым и пикантным и оставлял сложное послевкусие. Не совсем такой, какой он пил на Земле и Марсе. Он подумал, не статья ли это экспорта колонии Бета — если нет, то должна быть. — Я проследил его по двум вымышленным именам, прежде чем потерял след. Нет, он был профессиональный киллер, и, помимо того, что он хотел сделать это так, чтобы казалось, что я убит нашим местным героем, боюсь, он не приблизил нас к решению в этом деле. 
   — Понятно. Но кто может хотеть убить вас, сэр? 
   Бестер рассмеялся, первый искренний смех за долгое время. 
   — Вы не очень хорошо меня знаете, Лита, — он глотнул еще кофе и откусил покш. Он нашел хлеб менее вдохновляющим, чем кофе. — Что вы выяснили о Джеке Финне? 
   — Ну, только то, что он пропал неделю назад, примерно в то же время, что были убиты пси–копы. Его тело нашли два дня назад в поле примерно в двадцати километрах от города. Я не вижу связи. Он не был тэпом и не был убит как другие. Его ударили в сердце, очень просто. 
   — Угу. Однако, в уме Стешко была ясная связь. 
   — Может, просто ассоциация. 
   — Может быть. Чем занимался Финн? 
   — Он был начальником отдела информационной экологии города. То есть он следил за прохождением информационных потоков — в компьютерных сетях, телефонной и беспроводной связи и так далее — относительно мощности потоков в городе. 
   — Это интересно. Что мы еще о нем знаем? 
   — Он был адамит. 
   Это привлекло внимание Бестера. 
   — Другими словами, он был тэпофоб. 
   — Да, сэр. Но около половины населения Беты — последователи адамитов. 
   — Да, вот так сюрприз. Но все же... подумайте вот о чем. Будь он все еще жив, Финн стал бы первым подозреваемым. 
   — Почему вы так решили? 
   — Все охранные системы в домах жертв входили в городскую систему. Финн занимал должность, позволявшую при желании внести в нее путаницу. Заблокировать вызовы на городском уровне на время, достаточное для проникновения. 
   — Может быть. Я думаю, все было бы более сложно, если можно так выразиться. Ему еще нужен был бы определенный код, информация о сетчатке и отпечатках пальцев, и так для каждого из домов, о которых идет речь. 
   — Стоит это проверить. 
   — Думаете, он мог сотрудничать с убийцей? 
   — Это было бы весьма необычно — если наш убийца действительно серийный. Они обыкновенно работают в одиночку, — он побарабанил пальцем по столу. — Наш добрый друг капитан Стешко думает, что с убийством Финна есть связь, не так ли? Но он не знает, почему он так думает, или я бы знал. Он чует это нутром. 
   — Так или иначе, — сказала Лита, — даже если Финн сотрудничал с нашим убийцей, он не мог быть замешан в последнем убийстве. Он был уже мертв. 
   — Правда. А, что ж. Сегодня я хочу провести серию интервью. Домашние, служащие — все вхожие в указанные дома. Итак — я предполагаю, рапорты, относящиеся к двум копам, в отдельной папке? 
   — О да, сэр. Я собиралась передать их вам, когда вы закончите первую. Такова здесь процедура, по–моему... 
   — Что я хочу знать прямо сейчас — где были найдены копы? 
   — В своих домах, как другие. 
   — И все же, они были „халтурной” версией. Серийные убийцы любят все контролировать, и их ритуалы им это обеспечивают. Они склонны следовать сценариям буквально. Копы, должно быть, подобрались к нему близко — но если он зашел так далеко, что убил их у них же дома, почему не проделать весь путь и не сделать это правильно? 
   — Может, его поджимало время, он должен был управиться с двумя за одну ночь. Может, у него был некий собственный предел, за который он не желал заступать? 
   — Хорошая мысль. Но время смерти других жертв, кажется, не подтверждает это — по крайней мере, я не вижу какой–то явной системы. Можете проанализировать? Просто поищите любую закономерность во времени смерти. Тем временем я должен провести кое–какие интервью. 
   Бестер поглядывал на Литу время от времени по ходу „опроса”. В основном ее глаза были прочно прикованы к ее блокноту, без сомнения, она работала над проблемами со временем смерти, но определенно пытаясь притвориться, что ей неизвестно, что происходит. 
   У Энн получалось лучше, она даже помогала ему. Несколько лет изоляции от остального Пси–Корпуса могли сделать ее немного робкой, но она помнила, кто она такая. Она понимала, что минимальный ущерб для нескольких простецов был не важен в сравнении со спасением жизни каждого тэпа, в которого мог целить убийца. 
   Он совсем немного извлек из интервью — образы разносчиков, ремонтников, детали их собственных домашних забот. Никто, кажется, не имел ясной осведомленности об убийствах. 
   Он сканировал их, стирал знание о сканировании и отсылал. Позволяя им беспокоиться о белых пятнах в их памяти — ему было некогда. 
   Ко второй половине дня он был утомлен и расстроен, но Лите удалось взбодрить его. 
   — Сэр, думаю, у меня кое–что есть. 
   — Что такое, Лита? 
   — Есть регулярность во времени убийств... это было так очевидно... я не понимаю, почему я так долго не улавливала этого. 
   — Ну? 
   — Убийства все регистрировались по местному времени. 
   — Конечно. 
   — Первое убийство произошло около 22 ч. Следующее произошло неделей позже немного за 15 ч. Следующее было два дня спустя около 20 ч. 
   — И вы видите в этом закономерность? 
   — Да, сэр. Если вы сделаете небольшой допуск на судейскую неопределенность, то получите фактор 2,5 — то есть, каждый день после первого убийства прибавляем 2,5 часа. 
   Он понял. 
   — Здесь сутки на 2,5 часа короче земных. 
   — Именно, сэр, — сказала она торжествующе. — Он убивал их всех между полуночью и часом ночи — по земному времени. 
   — Час колдовства. 
   — Да, сэр. 
   — И ему пришлось торопиться с копами — он должен был справиться с одним, затем ехать к дому другого и справиться с ним тоже, до того как часы пробьют час. Блестяще, Лита. Я впечатлен, — он потер подбородок. — Все же это еще не говорит нам ничего о том, кто наш убийца. Но это ставит одну проблему — он выбрал копов как жертв не потому, что они были тэпы, но потому, что они были копы. Он следовал своему ритуалу как мог лучше — потому что они были тэпы. Бьюсь об заклад, он воображает, что питается их душами, или что посылает их в ад — что–нибудь подобное. Это объяснило бы, почему Финн был убит без ритуала — он не был тэпом. Проверьте журнал отделения. Посмотрите, удостоил ли кто–нибудь из копов, или оба, Финна визитом. 
   Она кивнула и с минуту поработала с терминалом. 
   — Нет, сэр... но... — она взволнованно вскинула глаза. — Но они посетили офис информ–экологии. Что–то насчет потоков в энергосистемах. 
   — Вот оно. Вот оно, — он хлопнул рукой об руку. — Финн помогал ему, все правильно — но они не были сообщниками. 
   — Я... не схватываю. 
   — Вообразите, что вы — Финн. Вы ненавидите телепатов, презираете их. Ваш отец проделал путь до Колонии Бета, только чтобы увезти вас подальше от них, и вы выросли в религии, которая проповедует их уничтожение. А теперь, внезапно, на вашем собственном веку, Совет колонии голосует за то, чтобы начать впускать коммерческих тэпов. Вы видите, как они становятся богаче, в то время как вы, общественный служащий, как и прежде, с трудом сводите концы с концами. Вы ненавидите их, но вы слишком робки, чтобы что–нибудь предпринять, поэтому ваше разочарование возрастает. 
   Затем вы читаете о первом убийстве. Вы понимаете убийцу — о, он малость чокнутый, с его способом убивать их — но на самом деле вам наплевать. Наконец кто–то что–то делает. Только вот, когда вы просматриваете ваши сведения о потоках информации за ту ночь, вы замечаете, что он едва не был пойман. 
   Что ж, это ваша работа, это ваше дело. Вы можете ему помочь. Вы можете устроить так, что охранные вызовы просто канут где–то. 
   — Но Финн был мертв раньше последнего убийства. 
   — Да, но это неважно. Вы были правы насчет трудности взлома индивидуальных систем — не это он делал. После нескольких первых убийств Финн сообразил то же, что и вы — что время для убийств всегда полночь, земная. Он поставил весь город на таймер. Я гарантирую вам, что, когда мы проверим, то обнаружим, что в двенадцать ночи, по земному времени, вся система чуть–чуть заикается — выключается совсем ненадолго, а затем включается снова. Другими словами, Финн открывал каждый дом на минуту или около того каждую ночь, зная, что лишь один человек извлечет из этого выгоду — убийца. 
   — Никто этого не заметил? 
   — Не с чего. Это не прекратит работу банков или фирм — их системы достаточно хитры, чтобы понять, когда их выключают. А большинство домашних систем — нет. 
   С другой стороны, наши двое копов догадались об этом. Как и детектив Стешко. Он знает, почему умер Финн. 
   — Но он не знает, кто убил его. Или ему все равно, — ее глаза расширились. — Мы можем устроить ловушку! 
   — Можем, но это рискованно. Мы можем еще не знать всей истории. Как убийца выяснил, что ему помогают? Как он сумел убить копов после того, как они сходили в офис информ–экологии? Это недостающий фрагмент, Лита. Знай мы это, я думаю, мы знали бы, кто наш убийца. 
   — Что ж, это может быть просто тот, кого Финн знал. В конце концов, они все–таки могли быть замешаны в этом вместе. 
   — Я в это не верю. А как Стешко узнал, что эти убийства связаны? 
   — Это просто. Он знал, что Финн прикрывает убийцу. 
   — А значит, либо Стешко лучший детектив, чем я готов поверить, либо... 
   — ...либо Финн похвастался. Кому–то. Где–то. 
   Бестер медленно улыбнулся. 
   — Он был адамитом. Кому может похвастать адамит? 
   — Другим адамитам — людям, которые, уверен он, не проболтаются. 
   Бестер зловеще кивнул. 
   — Думаю, нам пора повидать нашего друга детектива Стешко еще раз. 
Глава 5
   Бестер взглянул на вздрагивающее тело Стешко. 
   — На этот раз ему придется помыться, — сказал он. 
   Лита — мертвенно бледная — кивнула. 
   — Он слышал, как Финн хвастался в баре — я почти уверен, что это бар адамитов и что убийца тоже его завсегдатай, — он поразмыслил минутку, затем вытащил свой телефон и набрал номер. 
   — Энни? — сказал он, когда начальник отделения ответила. — Не позволишь ли мне угостить тебя? 
   В баре воцарилось молчание как в сцене из плохого вестерна. Местечко на самом деле не было похоже на салун — оно выглядело выскобленным дочиста. Здесь было, вероятно, посетителей тридцать. Некоторые из них выглядели достаточно тупыми, чтобы сойти за ковбоев — большинство же нет. Все они наблюдали за Бестером и Литой с менее чем дружелюбным выражением. 
   — Остановите меня, если вы уже слышали это, — сказал Бестер достаточно громко, чтобы его услышали все. — Телепат заходит в бар. Он подходит к бармену и говорит: „Я хочу поговорить с каждым из ваших посетителей, по одному за раз, в задней комнате, начиная прямо сейчас”. 
   Бармен, высокий, тонкий мужчина с редкой подковообразной прической, нахмурился, открыл рот, затем сказал: 
   — Эй, нельзя так просто прийти сюда и... и... 
   — Весьма доходчиво отвечает бармен, — продолжил Бестер. — „Но заведение окружено” — ответил телепат — допустим, это я: „И если вы не сделаете, как я сказал, вы очень, очень пожалеете. С другой стороны, все, чего я хочу — это задать каждому из вас несколько вопросов так, чтобы не слышали остальные. Это не займет много времени”. 
   Они оккупировали комнату бармена. С него Бестер и Энн и начали. Они не стали тратить время зря, спрашивая его о чем–либо — они его просто просканировали. Затем они принялись обрабатывать посетителей, сменяя друг друга во избежание переутомления. 
   Лита, заметил Бестер, казалось, чувствует себя все более и более неуютно. Он снова начал опасаться, что она может стать проблемой. Иногда некоторых нужно подтолкнуть, чтобы они увидели всю картину. Толика личной вовлеченности. 
   — Лита, — сказал он, когда посетитель номер шесть вышел, — не просканируешь ли следующего информатора, пожалуйста? Мне надо перевести дух. 
   Ее глаза расширились, и на мгновение он подумал, что он откажется, пока Энн не добавила тихо: Интерн. 
   Она сделала это, хотя Бестер проследил за всем и помог ей удалить воспоминание. 
   — Следующий. 
   Следующий был пузатый дядя средних лет. Он вытащил PPG почти сразу, как вошел. 
   — Ну, здравствуйте, — кротко сказал Бестер. — Мы вас заждались. 
   Мужчина смотрел на них троих удивленными глазами. 
   — Это сделал я, знаете, — сказал он. 
   — Конечно, вы, — ответил Бестер. — Гадкие телепаты, постоянно ковыряющиеся у вас в голове. 
   — Это не так, — сказал человек. — Я хочу, чтоб вы поняли, я их любил. 
   — О, на самом деле мне наплевать, понимаю ли я, — сказал Бестер. — Это заботит меня в последнюю очередь. 
   Убийца повернулся и наставил PPG Бестеру в лицо. Бестер захватил его нервную систему, чувствуя, как он пытается надавить на контакт. Такое маленькое движение, которое могло бы заполнить брешь между жизнью и смертью. 
   На секунду он подумал, что может проиграть в схватке — мысли мужчины были как жирные тараканы, отвратительные, скользкие, сводящие с ума. Но он держал крепко, к сожалению, ибо это увлекло его внутрь достаточно, чтобы увидеть, как жизнь уходит из их глаз, увидеть жертв, одну за одной, ощутить сокрушительную почти любовь... 
   — Это действительно он, — сказал он. — Лита, не могли бы вы забрать у него оружие? 
   Лита осторожно изъяла PPG. Дрожащая рука осталась раскрытой. 
   — Энн, можешь надеть ему наручники? 
   Как только это было сделано, Бестер его вырубил. 
   — Доставим его в отделение, — сказал Бестер. — Я не хочу спешить. 
   — О чем вы? — спросила Лита. — Мы не сдадим его теперь земной службе? 
   — Лита, вы, разумеется, понимаете, что все улики, которые мы имеем в доказательство виновности этого человека — да и все улики, приведшие нас к нему — были добыты незаконно. Он не пойдет под суд, — он похлопал мужчину по голове. — Нет, у меня для него совсем особые планы. 
   — Что вы сделали? — спросила Лита, уставившись на заключенного. Он был одет в смирительную рубашку, а его глаза были выпучены. Он то дышал быстро, со звериным пыхтением — то целую минуту вообще не вдыхал. Снова и снова его глаза метались точь–в–точь как во время „быстрого сна”. Резиновый шар распирал ему рот. 
   — Если бы только он сумел выбраться из своей рубашки, — сказал Бестер, — то познал бы момент совершенного, абсолютного наслаждения. Он бы вырвал свои собственные глаза, откусил бы себе язык, привел бы себя в состояние одной из своих жертв. Это единственное, что, как он воображает, может дать ему покой, позволить бежать от того, что он видит — а он никогда этого не сможет. Он останется связанным всю оставшуюся жизнь или умрет. Это так просто. 
   — Это ужасно. И то, что вы сделали всем тем людям... 
   — Пятеро врачей идут охотиться на уток, — сказал Бестер. — Терапевт, педиатр, психиатр, хирург и патологоанатом. Пролетает птица. Терапевт первым видит ее — он поднимает свое ружье, но не стреляет. Он думает: „Может, на самом деле это не утка. Мне нужно проконсультироваться”. Тем временем птица улетела далеко. Взлетает другая птица, и на сей раз попадается на глаза педиатру. Но он думает: „Я не уверен, что это утка — кроме того, у нее могут быть дети”. И птица улетает. Следующая птица в полете, и в этот рез первым ее видит психиатр. Будучи весьма зорким, он наверняка знает, что это утка, но думает: „Я знаю, что это утка — но знает ли оно, что оно утка?” — и пока он беспокоится об этом, утка улетает. И вот вылетает четвертая птица, и на этот раз очередь хирурга. Бум! Он стреляет без промедления. Птица падает вниз. Хирург поворачивается к патологоанатому и говорит: „Сходи–ка посмотри, это была утка?” — он улыбнулся. — Я хирург, Лита. Иногда его приходится вызывать. 
   — Вы простите меня, если я... если я не нахожу все это забавным... 
   — Что я сделал более ужасного, чем он? Худшего, чем он мог бы сделать вновь, если бы сбежал, или суд освободил бы его? Теперь бояться нечего. Едва освободившись, он примется себя убивать. Вы не находите это поэтичным? 
   — Нет. 
   — Я слышал, что вы запросили перевод в бизнес. 
   — Да. 
   — Это может быть к лучшему, если у вас не хватает мужества для полицейской работы. 
   — М–р Бестер, я всего лишь не могу поверить, что полицейская работа должна заключаться в этом. 
   — Лита... — он вздохнул. — Однажды, раньше или позже, вы поймете. В каком–то смысле, я сожалею об этом, потому что истина не освободит вас. Это вас ограничит. Это даст вам понять, что следует делать, а то, что следует делать, необязательно приятно. Я не наслаждаюсь тем, что я делаю. Но я знаю, что это правильно. 
   — Простите еще раз, м–р Бестер, если я не приму всех ваших слов на веру. 
   — Конечно. Было приятно работать с вами, Лита. Верю, мы встретимся вновь. 
   — Без обид, м–р Бестер, но я искренне надеюсь, что нет. 
   Он улыбнулся, извиняя, и подумал, не должен ли он предпринять что–нибудь относительно нее. Вероятность, что она могла бы причинить ему какое–либо зло, мала, разве что... 
   Он потер подбородок. Что если она работает на Джонстона и его присных? Он был более чем когда–либо уверен, что вся эта ситуация была ловушкой, устроенной директором. Попытка покушения подтверждала это, во всяком случае, для него. 
   Но что, если киллер был лишь маневром, отвлечением внимания? Что, если настоящей была Лита Александер, которая может теперь выдвинуть против него обвинения. Подобные обвинения были бы — при обычных обстоятельствах — похоронены Корпусом. 
   Разве что Корпус хотел вместо этого похоронить Эла Бестера. 
   Вызов на лице Литы смешался с неуверенностью. 
   — Сэр? — произнесла она вопросительно. Он осознал, что молча пялится на нее, и довольно давно. 
   — Ничего, Лита, — сказал он мягко. — Просто раздумывал, не лопата ли вы. 
   — Не понимаю. 
   — Нет, — сказал он с каким–то облегчением. — На самом деле я так не думаю. Всего хорошего. 
   Он смотрел ей вслед. Он попросит Энн устроить обыск в ее вещах, просто на случай, если она держала при себе какое–нибудь записывающее устройство. У него за спиной все же была Энн. 
   Разве что Энн... 
   Нет. Паранойя — это хорошо, но если он зайдет в этом направлении слишком далеко, то станет таким же сумасшедшим, как этот человек в камере, и Джонстон победит. 
   Оставим это на сей раз. Лита еще одумается. Она ему не враг, она — одна из своих, и однажды это осознает. 
   Он повернулся к мужчине в камере, и тот унялся, как беспокойное дитя, узнавшее своего отца. 
   Бестер улыбнулся, и человек вновь попытался закричать сквозь резиновый мяч. Так Бестер его и оставил. Он мурлыкал себе под нос мотив из „Весны священной”, бредя по коридору. Стравинский. 
Глава 6
   Бестер погасил скорость почти до нуля. „Черная Омега” продолжала вращаться, но это его устраивало — так можно наблюдать леденящее колесо звезд. Даже хотя его суб–допплер отслеживал неожиданные корабли, ему претила идея не обозревать все подступы, иметь слепое пятно за спиной. 
   Кроме того, ему нравилась холодная красота звезд. Ему нравилась ирония этого поэтического эпитета, называвшего холодными самые очаги творения, в жизни и смерти которых все элементы рождались, испепелялись и возрождались. 
   Он проверил свой суб–допплер радар. Другой корабль — он его ждал — все еще тормозил в струе новообразованного гелия, но теперь это был только выхлоп. Через передний иллюминатор он мог лишь разглядеть корабль, двигающийся в тень за астероидом. Других не было видно. 
   Он дождался нужного вектора, затем включил движки. Его лоснящийся механический конь отозвался, двигаясь теперь вдоль изгиба картофелеобразной чушки, никогда не бывшей планетой, взбираясь примерно на километр по его длине. На конце показалось аккуратное отверстие, не более чем втрое превосходящее по диаметру его истребитель. Он повел корабль в зияющую сердцевину камня. 
   Пятнадцать лет назад, немногим позже смены веков, шахтеры застолбили эту скалу, выдолбили ее и вычистили металл для земных мальтусовых орд. В двадцатых на внутренних рынках металлов упали цены. Шахтеры сократили свои убытки, разобрали механизмы и отбыли, оставив пустую раковину камня. 
   В другое время старая выработка могла послужить основой для колонии — много таких опустошенных астероидов продавалось идеалистам–основателям миров всего лишь столетием раньше. Но в эпоху зон перехода, когда можно подождать и много более гостеприимного мира для колонии, эта скала зачахла. 
   Пока Бестер не нашел ее на старой землеотводной карте. Теперь ею снова пользовались. 
   Он повернулся вокруг оси, прежде чем достиг дальнего конца, где ждали несколько узких доков. Другой корабль — помятая посудина без опознавательных знаков — был уже там. Он пристыковался к цилиндру, соединявшему его с воздушным шлюзом, удостоверившись, что с той стороны есть давление — и что это давление дает кислородно–гелиевая смесь. Затем, все еще в скафандре, он вышел из корабля во внутренний шлюз. Это было маленькое помещение с лестницами, ведущими в трех направлениях, все „вниз”. Он ступил на одну из них и позволил слабому тяготению тянуть себя вниз по поручням. 
   Он появился как пожарный в замедленной съемке в тесной, лишенной украшений комнате. Стены были оплавлены и сглажены. В комнате уже были трое, все в одних рубашках. Двое приветственно кивнули Бестеру. Третий — мужчина, пристегнутый к креслу железными обручами — только взглянул на него с неким ужасающимся пониманием. Комнату освещал только конус нарочито неприятного ультрафиолетового света, направленный на мужчину в кресле. 
   Бестер снял шлем и, не торопясь, остальной скафандр. Затем он подошел к пленнику. 
   — Здравствуйте, м–р Джексон, — он аккуратно сел на маленький стул и потер рука об руку. — Я хочу вам кое–что объяснить. Ну же, посмотрите на меня. Не бойтесь. 
   Джексон неохотно повел взглядом и сфокусировал его на Бестере. Он был молод, всего двадцать пять. У него были серые глаза и ясные черты. Он немного походил на Бретта, когда тот был в его возрасте, мальчик с плаката Пси–Корпуса. 
   — Я не хочу делать это, — сказал Бестер, — правда, не хочу. Мы оба телепаты, ты и я. Оба мы из Корпуса, и Корпус нам мать и отец. Ты мне как мое собственное дитя, в более глубоком смысле слова, чем простецы могут постичь. 
   — Корпус — мать, Корпус — отец, — прошептал Джексон. 
   — Вот видишь? Мы одинаковы. Честно, будь ты простецом, у нас не было бы этой дискуссии. Я бы уже начал делать с тобой неприятные вещи. Но ты один из моих, Тимоти — можно мне звать тебя Тимоти? Ты из моих, и я не хочу причинять тебе боль. Даже хотя ты служишь другой стороне, я все же считаю тебя своим. 
   Я не хочу причинять тебе боль, но если ты вынудишь меня, я это сделаю. Что–то происходит на Сирийском плато. Что–то происходит в правительстве Земли. Они связаны. Понимаешь, Тимоти? Что–то происходит с моими телепатами, моим народом, моими братьями и сестрами и — детьми, и я не думаю, что это что–то хорошее. 
   — Сэр, я не могу предать Корпус... 
   Бестер пощелкал языком. 
   — Тимоти, ты так молод. Я знаю, ты думаешь сейчас, что ясно смотришь на вещи, знаешь, кому принадлежит твоя верность. Я родился в Корпусе, воспитан Корпусом с рождения. Я никогда не уклонялся от служения Корпусу, даже когда требовались большие жертвы, — он поднял свою скрюченную руку. — Не смей говорить мне, что такое предать Корпус. Некто снабжает нашими людьми кого–то — или что–то. Вот где предатели Корпуса, и ты работаешь на них. 
   — Сэр, директор... 
   — Простец, Тимоти. Он ставленник Сената, простецов–толстосумов. — Он наклонил голову. — У меня мало времени. За мной пристально следят, и я ускользну. Тимоти, я готов принести сегодня еще одну жертву. Мне будет ужасно больно причинять тебе вред. Я понесу это как рану в моем сердце. Но это будет одна рана из многих, и, ради моего народа, я сделаю это. Потому я и рискнул, прилетел расспросить тебя сам — потому что я не могу и не буду просить кого–либо еще принять эту тяжесть за меня. Я прошу тебя — в последний раз — помочь мне. 
   — Сэр... — его голос дрогнул. — Сэр, я боюсь их. 
   — Конечно. 
   — Они... они нашли кое–что на Марсе. Корабль. 
   — Я знаю о корабле, Тимоти. Я знаю, один человек коснулся его и умер — я знаю, телепат коснулся его и сошел с ума. Я знаю, что когда корабль откопали, другой точно такой же прилетел и забрал его. Но чей это был корабль, Тимоти? Какой расы? И что они делали с моим народом? 
   — Сэр, я не знаю. Вы должны верить этому. 
   — Я не могу позволить себе верить. Ты это понимаешь. 
   — Они все связаны с IPX и правительством, как вы сказали. Я видел офицеров Вооруженных Сил Земли, и советника вице–президента Кларка... 
   — Чужие, — тихо напомнил ему Бестер. 
   — „Межпланетные Экспедиции” проследили их корабль до Предела, до планеты, называемой Альфа Омега 3. Они планируют послать команду археологов для исследования. Это все, что я знаю. 
   Бестер печально кивнул. 
   — Я верю тебе, сынок, — и ударил его жестким сканом. 
   Джексон не солгал, но сканирование выявило больше деталей. Лица людей из IPX, некоторых он узнал. Советник, связанный с Кларком. Больше деталей, которые помогут прояснить интригу, но и только. 
   Нет, все по–настоящему полезное исходило из уст мальчика, увы. 
   Он оглядел двух других людей в комнате. Одному, высокому мужчине, состоящему из прямых углов, он сказал: 
   — Я хочу, чтобы его восстановили. Аккуратно. Он все–таки потерял две недели отпуска — имплантируйте приятные воспоминания о путешествии по Тетонскому кряжу или еще где–нибудь. Восстановите его личность как можно ближе к оригиналу, но оставьте мне ключ для входа, ясно? Однажды он может нам понадобиться. 
   — Я понял, м–р Бестер. 
   — Знаю, что поняли, м–р Тсай. Я проверю его через несколько недель, — он положил Тсаю руку на плечо. — Кое–что из того, что нам приходится делать, тяжело, но это лучше альтернативы. Молодец, Тсай. 
   Как и вы, мисс Донн — хорошая работа. 
   Донн подтянула свою весомую, мускулистую фигуру и живо кивнула. 
   — Спасибо, сэр. 
   — Моя... встреча... назначена? 
   Слабая тень улыбки, казалось, скользнула по тонким губам Донн. 
   — М–р Бестер, думаю, вы получите удовольствие. 
   — Хорошо. Уверен, так и будет. Мисс Донн, вот еще что. Хорошо бы несколько усовершенствовать нашу разведку в IPX. И мне нужно знать все об этой миссии к Пределу. Нам нужен кто–нибудь на том корабле. 
   — Я присмотрю за этим, — пообещала Донн. — Я направляюсь обратно в Женеву, как только мы закончим здесь. 
   — Знаю — и мы закончили здесь. Что ж. Приятно видеть вас обоих снова. Надеюсь, при следующей встрече мы сможем заняться чем–нибудь более приятным — поужинать, может быть. 
   Бестер вернулся на свой корабль. Отстыковавшись от астероида, он дал один короткий импульс и ждал, медленно дрейфуя, почти час, прежде чем включить маршевые двигатели и направить нос „Фурии” к некоему транспорту, ожидавшему его возвращения. 
*  *  *
   — Хорошо слетали? 
   Бестер отвлекся от высвобождения из скафандра. Он увидел серьезного молодого человека с коротко стрижеными светлыми волосами. 
   — Здравствуй, Байрон. Да, в самом деле очень хорошо. 
   — Какие–нибудь признаки транспорта? 
   — Вообще никаких. Может быть, что в этот раз мы получили плохую подсказку. Я думаю, не придется ли нам вернуться на Цереру и начать сначала. Я не уверен, что тамошний капитан был полностью правдив с нами. 
   — Простецы всегда такие, не так ли? 
   — Они не могут ничего с этим поделать, — сказал Бестер. — В их натуре страшиться нас. Чем ты занимался, пока меня не было? 
   — Читал одну из книг, что вы советовали. Одно из сочинений этой Рэнд. 
   — Ах, да. Обратила она тебя в объективизм? 
   — Не совсем, но я понимаю, о чем вы. Трудно отрицать, что некоторые люди значат больше, чем другие, в широком масштабе. 
   Бестер окончательно выбрался из скафандра. 
   — Ее нужно воспринимать в контексте. Открытие факта эволюции Дарвином создало новую парадигму мышления о старых проблемах. Было модно и удобно верить, что те, кто имеет власть и успех, таковы, потому что обладают врожденным преимуществом, — он сменил тему. — Я голоден. Может, поедим? 
   — Восхитительно, — ответил Байрон. 
   Несколько минут спустя, за едва узнаваемой лазанией из микроволновки — во всяком случае, Бестер надеялся, что это лазания — Байрон заговорил. 
   — Думаете, там об этом? Социальный дарвинизм? 
   — Выживание самых приспособленных? На самом деле, это было неверное понимание механизма эволюции. В ретроспективе все это совершенно глупо — простецы пререкаются из–за того, кто больше развит. С нашей точки зрения, это как будто пара шимпанзе спорит, которая из них ходит более прямо. Социальный дарвинизм был псевдонаучным обоснованием непротивления капитализму, классовому господству, расизму. Это была идеология, а не научное понимание. 
   Но есть и такая вещь, как эволюция, конечно. Почти миллион лет homo sapiens оставался фактически неизменным биологически — культура, по существу, остановила естественный отбор. Общество защищает слабых и глупых, помогает им размножаться. Что бы ни думали о себе социальные дарвинисты двадцатого века, они были, по сути, конечным продуктом миллиона лет неестественного и ненаправленного отбора — точно так же, как фабричные рабочие и сидящие на пособиях пройдохи, они секли сами себя. 
   — За миллион лет единственным биологическим усовершенствованием человеческой расы стали мы, Байрон, — он улыбнулся. — Видишь ли, я не социальный дарвинист — просто дарвинист, обычный и простой. 
   — Это кажется очевидным, — сказал Байрон. — Потому нормалы и страшатся нас. 
   — Вообрази, что оставшиеся на деревьях обезьяны должны думать о тех новых существах, которые отправились с прямой спиной гулять по саванне. С осознанием, что его вытесняют, у вида должен был возникнуть импульс к последнему безнадежному усилию спасти себя, свои гены от забвения. 
   — Так почему вы предложили мне почитать Рэнд, если ни во что не ставите предпосылки ее аргументации? 
   — Почему... чтобы заставить тебя думать, Байрон. Пси–коп должен уметь думать, уметь оценивать, уметь выносить суждение. Я взял тебя в команду, потому что думаю, что у тебя самый большой потенциал из тех, кого я видел, за долгое время — ты можешь быть первоклассным пси–копом, если захочешь. Не охотником — конечно, нам нужны хорошие охотники, не пойми меня превратно — но ты можешь быть лидером. Ты мог бы далеко пойти. 
   — Я... я ценю возможность, сэр. Надеюсь, я не подведу вас. 
   — Это приятно, Байрон. Уверен, ты заставишь меня тобою гордиться. Я хотел бы иметь такого сына, как ты... 
   Он осекся, не уверенный, почему сказал это — он говорил такие вещи постоянно, потому что дать людям почувствовать себя особенными значило понравиться им, и это делало их полезными. 
   Однако — он понял, что его беспокоит — он был искренен в том, что только что сказал мальчику. Ему нравился Байрон. Ему нравилось обучать его, формировать его. Это было странно. Он впервые за долгое время переживал подобное чувство. Он действительно не был уверен, то ли оно ему нравится, то ли оно — подходящее. Вероятно, ему следует отправить Байрона к какому–нибудь другому наставнику. Да, это может быть самое лучшее. Он еще подумает об этом.  
   Между тем, они должны были поймать мятежника, а значит важно сохранять темп. Отклонение к астероиду было просто так, маневром, чтобы он мог тайно провернуть дело. В то время как большинство команды транспорта было из его доверенных лиц, другим — Байрону, например — еще не было положено знать все, чем он занимался. 
   Человек, которого они преследовали, почти наверняка направлялся к Ио, в надежде воспользоваться тамошней зоной перехода. Его следовало остановить, но спешить на самом деле было необязательно. Он же не знал, что на борту его краденого судна — сигнальный маячок. Всегда был. Телеметрия показывала, что его корабль на пути к Юпитеру, и их транспорт мог легко перехватить его. 
   А теперь было другое дело, требовавшее немедленного внимания. Ему нужно было знать все, и более чем все, об экспедиции, направлявшейся к Пределу. 
   Несколько минут перед компьютерным терминалом дали ему полные сведения — Донн, эффективная, как всегда, уже отфильтровала порядочно информации. 
   „Икар”. Явно корабль IPX. Он просмотрел назначения, увидел несколько знакомых имен. Чанг. Идальго — Бестер улыбнулся. Идальго был перед ним в долгу за некоторые услуги. 
   Еще одно имя попалось ему на глаза — Шеридан. Анна Шеридан. Возможно, родственница того знаменитого героя войны? 
   Это он тоже должен проверить. 
   Они еще не наняли телепата — разумеется, по–настоящему собирать команду они начнут через несколько недель. Хорошо. Это давало ему время. Он мог сосредоточиться на текущих делах, на своей приближающейся встрече. Все, что он должен сделать, это правдоподобно растянуть эту охоту за телепатом на ближайшие двое суток, и все будет на своих местах. 
Глава 7
   Бестер вытряхнул замешкавшийся кошмар, зацепившийся за его подсознание. 
   — Очень хорошо, Байрон. Отлично сработано. 
   — Благодарю вас, сэр, — просиял тот. — Хотя я подозреваю, что вы дали мне победить. 
   — Я не давал тебе победить. Я предложил тебе возможность, правда, но эту возможность заметили бы очень немногие. Я не расточаю незаслуженных похвал — разумеется, ты это уже обо мне знаешь. 
   — Мне говорили. Можно еще раунд? Меня все еще беспокоит та серия блоков в середине. 
   — Лучше отдохнуть. В восемь мы схватимся с Беглецом, и я не хочу, чтобы вы уставали. 
   — Значит ли это, что я пойду с вами? — в его голосе физически ощущалось рвение. 
   — Да, я думаю, ты готов. 
   — Я не чувствую себя готовым. 
   Бестер немного поразмыслил. 
   — Есть способы приготовиться, иные, нежели скан–блок муштра. Как тебе понравится посмотреть фильм? 
   — Фильм? 
   — Старинное видео. 
   — Звучит занятно, но... 
   — В этом есть смысл, уверяю тебя. Называется „Расемон”... 
   Когда они смотрели на движущиеся по экрану черно–белые изображения, Бестер ощутил странный покой. Однажды он гадал — будучи „дежурным истуканом” — сколько различных ролей сыграет в жизни. Теперь, дожив до своих лет, он получил некий ответ, но не тот, что когда–либо воображал мальчишкой. 
   Был он ребенком, вундеркиндом из Первого Звена. Был учеником — предал ли он Бея или Бей предал его? Это неважно; не сбылось. 
   Был он юным влюбленным, вновь неудача. Был, недолго, мужем. Да, он все еще женат, но мужем в настоящем смысле он больше не был, вот уже десятилетия. Отцом? Что ж, был некто, считающий его своим отцом, но это постольку–поскольку. 
   Он не был глупцом или самоедом настолько, чтобы принять на себя все упреки в этих неудачах — Первое Звено, Бей, Монтойя, Алиша — все они разделили неудачи, да были и менее видимые руки, что поработали над его жизнью. И все же, неважно, как он это объяснял, он легко миновал роль за ролью, но никогда не жил ими, никогда не присваивал их, никогда не был по–настоящему человеком. Только эффективным охотником, копом. 
   Но сейчас, кажется, он незаметно врос в другую роль, ту, которую мог, наконец, выполнить хорошо. Он никогда до конца не был ребенком, братом, сыном, возлюбленным, мужем или отцом. Но молодые люди, его подчиненные — ладно, отбросим ложную скромность, большинство из них боготворили его. Его уважали и ему льстили. Они были его шансом, шансом оставить какое–то наследие. Когда он смотрел на Байрона, то видел его теми же глазами, какими Бей видел его самого так много лет назад. 
   Может быть, все эти неудачи, все испытания вели его к этому моменту, к этой роли, которую он, наконец, исполнит прекрасно — роли наставника. 
   Риск, вероятно — риск новой неудачи — но, кажется, оно того стоит. Это давало ему парадоксальное ощущение молодости. 
   — Поворот, сэр, — сказала Исидра Тапия с места пилота. Корабль слегка завибрировал, и вид изменился. Байрон издал тихий вздох восхищения. Кроме них троих, мостик был пуст — еще было время, прежде чем понадобится весь личный состав. 
   — Ты впервые так близко к Юпитеру? — спросил Бестер. 
   Байрон кивнул, его черты выдавали благоговение. 
   — Он изумителен. Что за чертовски изумительная планета. 
   — Да уж. 
   — То есть, я видел съемки, и голограммы, но все же... 
   — Подожди, когда увидишь его с Ио, — сказал Бестер, — при такой близости там нет ничего, кроме Юпитера. Ты можешь потеряться в нем, наблюдая за тонким вихрем шторма, а затем осознать, что та маленькая спираль могла бы поглотить всю Землю. Вихрь, столь незаметный, что, отведя взгляд, ты можешь уже не найти его вновь. Это приучает к определенной... перспективе. 
   Сейчас–то видимый размер Юпитера был с грейпфрут. Они низвергались к королю богов со скоростью многих километров в секунду, но соотношение предметов создавало обманчивое впечатление меньшей скорости. Они поглощали тысячи километров, а газовый гигант ничуть не менялся. 
   Все же нельзя отделаться от ощущения, что, раз захватив, Юпитер вас больше никогда не отпустит. А Юпитер их захватил. Потребует большей тяги, чем нужно для отрыва от поверхности Земли, чтобы выбраться из той ямы, которую масса Юпитера вырыла вокруг них. 
   — Вы держите нашу мишень на прицеле, пока оцениваете это великолепие, надеюсь. 
   — О, да — я все еще держу его оптическим телескопом. На других сенсорах он то появляется, то уходит. 
   — Конечно. Использовать магнитное поле Юпитера как экран — игра старая, как космическая преступность. 
   — Хорошо, что мы захватили его оптически прежде, чем он ушел слишком глубоко в поле. 
   — Да. Ты уже пытался его коснуться? 
   — Он не слишком далеко? 
   — Никогда не знаешь, когда получишь прямую видимость. Это забавная штука. Попытайся. 
   Байрон кивнул. Он закрыл глаза, расслабил лицевые мышцы, затем открыл глаза вновь. Он концентрировался на далекой точке несколько минут, затем, с легким ворчливым звуком, сжал губы. Пот выступил у него на бровях. 
   — Легче, Байрон, — предостерег Бестер. — Не перенапрягайся. Я лишь сказал попытаться. Попытаться всегда стоит. 
   — Сожалею, сэр. Ничего не получается. 
   — Он слишком далеко, или поставил блок, или то и другое, — сказал ему Бестер. — Не волнуйся. Мы его возьмем. 
   В то время как Юпитер беспардонно оставался того же видимого размера, точка на оптическом экране быстро росла, становясь все четче. Это был старый корабль, модифицированный астероидный буксир более чем пятидесятилетней давности. Бестер был удивлен, что он вообще летает. Определенно, у него нет шансов обогнать их судно — произведение искусства. 
   Как и победить в схватке. Когда они были в сотне километров, тот открыл свой единственный орудийный порт и выпустил две ракеты. После того как они расстреляли их в космосе, тот пульнул шахтерским лазером. 
   — Что теперь? — спросила Тапия от орудийной консоли. 
   — Мне он нужен живым, конечно, — пробормотал Бестер. — Посмотрите, сможете ли вы заставить этого идиота ответить другим приветствием. Если нет, попытайтесь точно ударить по лазеру. Эта скорлупка не выдержит сильного обстрела. 
   — Есть. 
   Приветствие снова не удалось, так что Бестеру пришлось, сжав губы, наблюдать, как Тапия ведет злым скальпелем их собственной лазерной пушки по другому кораблю. 
   — Думаю, получилось, сэр. Скорлупка все еще хорошо выглядит. 
   — Отлично. Молодец, Исидра. 
   — Благодарю, сэр. 
   — Ну, Байрон, готов полетать на „Фурии”? 
   Усмешка Байрона была красноречивее любого другого ответа. 
   Бестер следил за „Фурией” Байрона, когда тот выпустил захват и подцепил буксир. 
   — Омега 7 Омеге 1. Он все еще не отвечает. Может, он мертв? Или без сознания? 
   Бестер обдумал это. 
   — Возможно, — допустил он. — Прикрой–ка меня, пока я цепляюсь. 
   Несколько минут спустя, сделав это, он снова обратил свое внимание на корабль. У него промелькнуло забавное ощущение. 
   — Ладно, — сказал Байрон в наушниках. — Я готовлюсь выйти за борт, чтобы вскрыть люк. 
   — Погоди, всего секунду, Байрон, — он смотрел на потрепанный корабль, желая заглянуть внутрь — неверный подход. Вместо этого он открыл свое сознание, как будто слушая город. Как прежде, он стал отфильтровывать голоса, один за одним. 
   Когда он сократил их только до себя и Байрона, он все равно не почувствовал, чтобы на корабле кто–нибудь был. 
   Нахмурившись, он вызвал Тапию по закрытому каналу, так что Байрон слышать не мог. 
   — Сэр? 
   — Исидра, кто ставил следящее устройство на этот корабль? 
   — Сейчас, посмотрю — это, должно быть, Зи. 
   — Где он сделал это? 
   — На Церере, сэр. Мы решили, что наш Беглец проследует там, и Зи оставил этот корабль так, чтобы он был ему „доступен”. 
   — Да, да, план я помню, — что–то было не так. Бестер устроил все очень тщательно — или думал, что это так. Ему был нужен предлог для посещения пояса астероидов, чтобы допросить Джексона, и другой предлог — прибыть к Юпитеру. Он подстроил так, что некий Беглец сумел добраться до Цереры, украсть корабль со следящим устройством и лететь к Ио. 
   Тонкий план, но до сих пор он был хорош. Но что, если... 
   — Найди Зи. Свяжись с ним. Я хочу знать серийный номер и конфигурацию корабля, который он оснастил. 
   — Это может занять несколько минут. 
   — У нас нет ничего, кроме времени. 
   Что, конечно, было неправдой. Ему нужно было оказаться кое–где меньше чем через десять часов, и в узкий промежуток времени. Но его инстинкты... 
   Ну, они не остановили бы его, будь ему двадцать. Может, это всего лишь старость и паранойя. Конечно, для него различие между паранойей и здравым смыслом было скорее незначимым. Но если кто–то понял, что он сейчас затевал — кто–то не тот — это могло быть очень–очень плохо. 
   — Сэр? — это была Тапия, и голос ее звучал немного странно. 
   — Да? 
   — Зи пропал с церерской базы два дня назад. 
   — Исидра, отводи транспорт, немедленно, давай! — он ударом включил волну Байрона. — Байрон, отцепляйся и врубай движки! 
   — Что? Сэр, что такое... 
   — Выполняй! — он отцепился сам, дал по газам и перевернулся, затем запустил все четыре ионных двигателя сразу. При внезапном ускорении в g всенаправленное пространство приобрело верх и низ — его спина была внизу, корабль был внизу, звезды были вверху, очень далеко. 
   И также под ним цветок света расправил свои лепестки, из–под него тысяча чешуй металлической шелухи брызнули в его собственную скорлупу, в напрягающиеся двигатели Коупленда. Его собственный вес будто обхватил его рукой, сжав невозможно туго, а затем милосердно отпустил. Направление снова исчезло, и он едва не перекувырнулся пустоте. Грудь и глаза стянуло ремнем, кровь колотила в ушах, и он почти потерял сознание. Еще он чуть не потерял свой завтрак, но удержался. 
   Оглушенный, все еще борясь с головокружением и двоением в глазах, он пробежал по системам, ища что–нибудь работающее. 
   Первое, что он заметил, было, что он вот–вот взорвется. Его приборы — те, что еще функционировали — предупреждали, что, ионная подача на привод ослабла и трещит по швам, но двигатели еще работают. 
   Он выключил их, но были шансы, что это недостаточно целесообразно. 
   — Исидра? 
   Ничего. 
   — Байрон? 
   Ему надо катапультироваться. Но если он сделает это, а транспорт и Байрон оба выведены из строя... 
   Он скрипнул зубами, глядя на приборы. Теперь показания начали понижаться, хотя он и близко не вышел из опасной зоны. 
   Ну–с. Кто–то попытался его убить. 
   Это рассмешило его, и он захихикал. Он все еще хихикал, когда услыхал голос Байрона в своей голове. 
   М–р Бестер? Вы в порядке? 
   Здравствуй, Байрон. Да. А ты как? 
   Я потерял два двигателя, но, думаю, обойдется. Вы... смеетесь? 
   Да. 
   Можно спросить, над чем? 
   Вселенная полна иронии, Байрон. Никогда не забывай об этом, — он помедлил. — Я объясню тебе это однажды. Ты видишь транспорт? 
   Да, сэр. Я поймал Исидру по кому. Но мы не могли связаться с вами. 
   Мои системы полностью разрушены. Фактически, теперь, зная, что вы, ребята, в порядке, я катапультируюсь... 
   Он помедлил. Умно ли это? Что если Исидра, Байрон, остальные — что, если и они в этом? 
   Что ж, тогда он обречен. От винта! 
   Он катапультировался. 
   Послала ли Исидра кого–нибудь втащить меня? — передал он. 
   Они уже в пути. Что, по–вашему, случилось? 
   Нашего друга никогда не было на корабле. Это была ловушка. 
   Мятежники еще ужаснее, чем я воображал раньше, — передал Байрон, мерцая праведным негодованием. 
   Бестер вздохнул. При всех его хороших качествах, Байрон был несколько наивен. Все же в данный момент не имело смысла выводить его из заблуждения. Кроме того, существовал совсем небольшой шанс, что покушение было организовано подпольем. Определенно, именно на них, в конечном счете, будут возложены обвинения. 
   Но Бестер — он знал лучше. Потому и смеялся. Синхронность. 
   Ганимед был разрушенным жадеитом, потрескавшимся и оббитым до белизны, будто боги слишком много играли им в космосе в шарики. Бестеру нравилась его подпорченная красота. Ганимед был скрытной женщиной со множеством секретов. 
   Они снижались к одному из этих секретов прямо сейчас. 
   — Они запрашивают разрешение, сэр. 
   — Давай их сюда. 
   Донесся голос, хриплый от постоянного треска, который сопровождал все радиопереговоры вблизи Юпитера. Разряды, тем не менее, не могли скрыть твердый манчестерский акцент. 
   — Повторяю, назовите себя. 
   — М–р Дрю, это Альфред Бестер. Что не так? Вы опознали мои корабли, я уверен, и мы передали коды безопасности. 
   — Но, м–р Бестер, это против всех правил. Я не был информирован, что вы прибудете. 
   — Моя команда и я шли по пятам за Беглецом, м–р Дрю. Это был очень тяжелый рейд. В результате мы потеряли две „Фурии”, и наш транспорт поврежден. Нам нужен ремонт, не говоря уже о гостеприимстве. Так что, я надеюсь, вы не будете возражать, если мы вам навяжемся. Мы, в конце концов, семья, — он принудил себя рассмеяться. — Разве что у вас есть какие–нибудь прямые инструкции против меня лично... 
   — О, нет, м–р Бестер. Конечно, нет. Разрешаю вам сейчас же приземляться. Добро пожаловать на Ганимед. 
   — Благодарю вас, — отозвался Бестер. 
   — База Пси–Корпуса на Ганимеде? — сказал Байрон. — Не знал. 
   — Это секретная информация, — сказал Бестер. 
   — ...и мне ее знать не положено. Да, думаю, я уже слышал это несколько раз, благодарю вас, м–р Бестер. 
   — Не очень–то здесь, да? — заметил Байрон, когда они сбросили свои вакуумные скафандры. Комната, что находилась за внутренним люком, была тесной и простой, с низкими потолками и выходящими коридорами, которые каким–то образом — несмотря на их угловатость — больше напоминали ходы в муравейнике, нежели человеческую архитектуру. 
   Парочка нормалов в форме Вооруженных Сил с подозрением следили за ними. 
   Третий мужчина — тоже в форме, но со значком Пси–Корпуса — подождал, пока они придут в себя, затем шагнул вперед. 
   — Это не очень старая и не очень важная база, — сказал он с уже знакомым акцентом. — Я Чарльз Дрю. Добро пожаловать в Ледяной дом, — сказав это, он хмыкнул. 
   — Благодарю вас, — сказал Бестер. — Мне нравится, как вы тут устроились. 
   — Да, что же, жмемся по необходимости. Мы укрепили постройку — погрузили в водно–ледяную корку. Это требует определенной архитектурной экономии. 
   — Так это военная база? — спросил Байрон. 
   — Ты на самом деле не хочешь узнать, чем они тут занимаются, Байрон, — сказал Бестер. — Им придется убить нас. 
   — Я думал, вся „шу–шу” команда отправилась на Сирийское плато. 
   Дрю нервно улыбнулся. 
   — Ну, шу–шу там, шу–шу сям если вы понимаете, о чем я. 
   — Если продолжим в этом духе, будем звучать как прибывающий локомотив, — заметил Бестер. — Шу–шу–шу–шу шу–шу–шу–шу... 
   Дрю засмеялся. Это звучало почти искренне. 
   — Разумеется, — сказал он. — Не присоединитесь ли, джентльмены, ко мне, чтобы немного подкрепиться? 
   — Замечательно, — сказал Бестер. — Чайку горячего было бы очень приятно. 
   Они проследовали по одному из коридоров в маленькую кухоньку, где Дрю занялся приготовлением чая. Едва Бестер и Байрон уселись, другой человек вошел в комнату с противоположной стороны. Он был симпатичным парнем, щеголявшим в костюме в обтяжку. У него были черные волосы и темные сосредоточенные глаза. 
   — Ну, вот из–за чего была вся эта суета, — сказал он, рассматривая Бестера и Байрона. 
   — Больше никого не ожидали, надеюсь? — сказал Бестер. — Я Эл Бестер. Это мой коллега, Байрон Гордон. 
   — На самом деле, — сказал человек, — мне говорили, что мы ждем визита... 
   — М–р Бестер и м–р Гордон сделали здесь аварийную остановку, — поспешно вмешался Дрю. — Их совсем не ждали. М–р Бестер, м–р Гордон — позвольте представить доктора Мордена. 
   — Доктор? — сказал Бестер с любопытством. Он покачал головою. — Ну и ну... кого только не встретишь на маленьких аванпостах. Доктор медицины или наук? 
   — Наук. По археолингвистике. 
   — В самом деле? Очаровательно. 
   — Разбираетесь в предмете? 
   — Нет, но я все равно очарован, — он сделал минутную паузу, пока Дрю накрывал к чаю. 
   — Это действительно очень хорошо, — сказал Бестер, сделав глоток. 
   — Благодарю, — отозвался Дрю, — мы пытаемся поддерживать те удобства, какие можем. 
   — Д–р Морден, — сказал Бестер, — смею спросить, что привело археолингвиста в такую даль на Ганимед? 
   Морден обменялся взглядами с Дрю, но Бестер понятия не имел, о чем. Морден был простецом, но Дрю, П10, мог заметить сканирование. 
   Морден сел. 
   — Я состою при Вооруженных Силах, а не при Пси–Корпусе, так что не уверен, с кем мне можно и нельзя говорить в таких ситуациях. С другой стороны, счастлив сказать, что в самом деле не знаю, что я делаю на Ганимеде, а значит мне и не придется уклоняться от вашего вопроса. 
   Бестер поднял свою чашку. 
   — Д–р Морден, вы расцените это как комплимент, я надеюсь, когда я скажу вам, что уверен — захоти вы уклониться от одного из моих вопросов, вам бы это удалось. 
   — О, со всей скромностью, я в этом сомневаюсь, — отозвался Морден. 
   Повисла тишина, неудобная, почувствовал Бестер, для всех, кроме него. Во всяком случае, он на это надеялся. 
   — Если можно, — спросил Дрю вежливо несколько минут спустя, — я хотел бы знать, сколько членов вашей команды сойдет на станцию. 
   — Ну, нас двенадцать, — сказал Бестер. — Это вас очень стеснит? Д–р Морден упоминал о каких–то еще прибывающих гостях? 
   — Менее чем через час, вообще–то, и мне придется извиниться, надо идти приветствовать их сразу же. Я могу принять сегодня, боюсь, лишь троих из вашей партии. 
   — Можно остальным сойти просто поразмять ноги, по нескольку за раз? Я так понял, у вас есть спортзал? — он поставил свою чашку. — Я кого–нибудь знаю? 
   — Пардон? 
   — Из ваших визитеров. Знаю я кого–нибудь? 
   Дрю, казалось, колебался несколько секунд. 
   — Это секретно, — сказал он чуть погодя. 
   — Что ж, как насчет того... Кто бы это ни был, упомяните, что я здесь. Не знаю, почему, но у меня предчувствие, что меня могут пожелать увидеть. 
   — Конечно. И, да, ваши люди могут придти поразмяться. 
   — Что–то будет, верно? — спросил Байрон, как только им показали их комнату. Квартиры были очень просты, койки и откидной стол у стены. 
   — О чем ты? 
   — Я имею в виду — это база Пси–Корпуса, верно? Так почему все охранники простецы? И что за тип этот Морден? И почему они скрывают все именно от вас? 
   — Ну, Байрон, не преувеличивай мою важность. Что же до остального, все это совершенно естественно. Пси–Корпус и Вооруженные Силы — союзники. Они работают здесь с настоящей „черной дырой”, вещами, важнейшими для безопасности Земного Содружества, так что не стоит удивляться их предосторожностям, — продолжил он, быстро передав: Не задавай слишком много вопросов, Байрон. И не воображай, что нас не могут слышать. 
   Раздосадованное выражение Байрона показало, что он понял, но, к его чести, сумел скрыть это, кивнув. 
   — Да, все это имеет смысл, полагаю. Я просто не привык к миру высокой интриги. Что ж. Спокойной ночи, сэр. 
   — Спокойной ночи, Байрон. 
   Бестер почти уснул, когда дверь их жилища отворилась, и зажегся свет. Четверо в форме Земного Содружества быстро вошли в комнату. У всех были PPG. 
   Один — здоровенный парень со сломанным носом и двумя обломанными передними зубами — подтолкнул Бестера своим оружием. 
   — Вставайте, — рявкнул он. — Пойдете с нами. 
Глава 8
   Он был маленьким Альфи Бестером, эскортируемым Смехунами к неизвестной участи. Он был Элом Бестером, идущим. Он был Элом Бестером, идущим в точности туда, куда желал идти, на встречу, назначенную десятилетия спустя. Мог ли он разъединить память и восприятие? Пожалуй, нет. Единственным контекстом для понимания настоящего было прошлое. 
   Итак, во второй раз в своей жизни — хотя и почти шесть десятилетий спустя — он был вытащен из постели посреди ночи и поставлен перед директором Пси–Корпуса. 
   Годы были добры к директору Джонстону лишь в том, что оставили его в живых. Спорно, была ли это вообще доброта. 
   В то время как Васит был сморщен как древняя бумага, Джонстон съежился. Его кости, казалось, ввалились из–за сжатия кожи, как будто пластмассовая кукла от перегрева. Его волосы были редки и казались влажными. Он сидел за столом, но это не прятало остального, о чем знал Бестер; кресло поддерживало функции его тела и давало ему подвижность. 
   Лишь глаза его были еще живы. Они вонзались из–под бровей его разрушенного временем лица, как острия стальных кинжалов. И ненависть его была все еще здесь, живая и беспримесная, как в день, когда Бестер впервые ощутил ее — будучи шестилетним. 
   Директор рассматривал его. С каждой стороны стоял облаченный в черное пси–коп. Военные вышли обратно, без сомнения, чтобы остаться на страже. Они уже обыскали его, конечно. 
   — Добрый вечер, директор, — сказал Бестер. — Или доброе утро? 
   Директор с минуту не говорил ничего. Затем он обнажил зубы — все еще прекрасные, ровные, белые. Это могла быть усмешка или рычание. 
   — М–р Бестер, что вы здесь делаете? 
   — Сэр, со всем должным уважением, что вы здесь делаете? В вашем–то возрасте — вы не в том состоянии, чтобы путешествовать. 
   Глаза Джонстона немного расширились. 
   — Я задал вам вопрос. 
   Бестер задумчиво поднял брови. 
   — На этот вопрос есть несколько ответов, директор. Это зависит от того, что вы имеете в виду, не так ли? Имеете ли вы в виду смысл философский — почему я здесь? Почему каждый из нас здесь? Здесь ли мы вообще, на самом деле? Я не знаю ответа на это. Имеете ли вы в виду, почему я здесь перед вами в данный момент? Это, должно быть, потому, что ваши люди забрали меня из моей комнаты, обыскали до нитки и вытащили перед вами. Если вы спрашиваете, что я делаю в этом районе, то у вас наверняка есть доступ к донесениям, оставленным мною о моих передвижениях за последний месяц или около того. Я начинаю догадываться, директор, что вы не имели в виду ничего из этого. 
   — М–р Бестер... — тон содержал и усталость, и злобу. 
   — Нет, я начинаю догадываться, что вы имеете в виду: „М–р Бестер, что вы делаете здесь, когда вы должны быть мертвы?” 
   Джонстон все время хмурился, иногда как будто намереваясь перебить. Но теперь он сомкнул потрескавшиеся губы. Он смотрел на Бестера минуту, затем качнул головою. 
   — Вы очень глупый человек, если догадались об этом и все же прибыли сюда. Но, полагаю, вы не знали, что я прибуду сюда тоже, так? Хорошо же. Я надеялся хитрее устроить все это, но вы можете так же успешно исчезнуть на Ганимеде, как и где–то еще. У нас есть для этого средства. 
   — Хорошая мысль, сэр, — сказал ему Бестер. 
   — Вы, кажется, думаете, что я не сделаю этого. 
   — О, это не так, — сказал Бестер поспешно. — Но мне интересно — позаботитесь ли вы объяснить, почему? 
   — Почему? Нет, я не позабочусь объяснить. Вы не подходите современному Корпусу, вот и все. Вы помеха. 
   — Понятно. Директор, мы по–настоящему никогда не беседовали, вы и я. Я думаю, нам следует, просто для галочки. 
   — Я устал, Бестер. У меня нет больше времени, чтобы расточать его на вас. Я собираюсь сломить вас и всю вашу команду. Как только мы получим все, что вам известно, мы подыщем что–нибудь подходящее, что сделать с вами. У вас много врагов. Никто не станет интересоваться вами — или скорбеть о вас, если на то пошло, — он сделал знак двум копам. 
   — Гугин, — сказал Бестер тихо. — Мунин, — в тот же миг он спустил тетиву ключевых образов. 
   Копы остановились на полпути — фактически, сделали шаг назад. 
   — Что? — нахмурился директор. 
   — Гугин и Мунин. Мысль и Память. Два ворона, сидевшие на плечах древнескандинавского бога Одина. 
   Директор заметил, что его телохранители не двигаются. Он перевел взгляд с одного на другого. 
   — Эй! — сказал он. 
   — Забавный бог, Один. Одним из его атрибутов было безумие. Своих самых любимых воинов он делал берсерками, заставлял их кусать щиты. Они были действительно непобедимы в бою. Разве что, конечно, Один хотел иметь их в своей собственной армии — видите ли, он знал, что однажды у богов будет великая битва, битва насмерть, и тогда ему понадобятся лучшие воины на его стороне. Так вот, если он смотрел вниз и видел действительно великого воина, он... подстраивал... чтобы они оступились в бою, или чтобы солнце блеснуло им в глаза в самый неподходящий момент. Бог безумия и предательства. Совсем не хороший парень. 
   — Штайн? Дорсет? 
   — Они вас не слышат. Или, скорее, они слышат вас, но не ответят. Они ответят мне, и только мне. Можно я присяду? Благодарю вас, — Бестер опустился в кресло. 
   — Охрана! 
   — Нет, они вас тоже не слышат. Другая причина, тот же результат — они мертвы. Видите ли, я планировал это очень долго. Эта маленькая попытка взорвать меня вчера по–настоящему обеспокоили меня — не потому, что вы пытались убить меня, это вы делали достаточно долго — но потому, что я подумал, что вы одолели меня. Годы и годы планирования летят к черту. Но нет, к счастью, оказалось, что это просто несчастный случай. 
   — О чем вы толкуете? 
   — Директор, я планировал эту минуту с пятнадцатилетнего возраста. О, я не знал тогда этого — я обвинял в смерти Бея его самого, подполье. Что ж, Бей был слаб, в каком–то смысле — он симпатизировал мятежником. Эта же симпатия позволяла ему ловить их, и, может быть, немного вышла из–под контроля. Но он не был предателем. И была еще Монтойя, и Бретт — ну, я не собираюсь все это ворошить. Я понял, что вы опасны для Корпуса в тот первый день, когда я встретил вас, когда мне было шесть. Я даже тогда понял, что вы нас ненавидите. 
   — Я директор Пси–Корпуса, ах вы идиот! 
   — И неплохой. Медленно, шаг за шагом, продающий нас простецам. И еще кое–кому, да? Вам не интересно, как я узнал, что вы будете здесь, когда почти никто больше во Вселенной не знал? 
   — Думаю, вы все равно собираетесь рассказать мне. 
   — Когда чужой корабль на Марсе проснулся и улетел, здесь это тоже возымело некий эффект. Я не уверен, какой, согласен, но шквал сообщений, упоминающих Ганимед, был совпадением, которое невозможно пропустить. Так что я прижал ухо к земле, и вот мы здесь. Я знал, что они пришлют вас сюда. 
   — А кого это вы разумеете под ними, м–р Бестер? 
   — Мне, конечно, неизвестны все детали. Я знаю некоторых игроков. Вице–президент Кларк, например, и высшее руководство IPX. Определенные сенаторы и промышленники. И те — я думаю — кто бы ни построил те корабли. Я свободно допускаю, что не имею понятия, кто они. Мне, в самом деле, наплевать — вы предали Корпус. Вдобавок вы могли предать все человечество, и это для меня второстепенная забота. Понимаете вы, что я говорю? 
   Директор выпрямился — действие, казавшееся болезненным и почти не–эвклидовым по своей геометрии. 
   — Вы планируете просканировать меня? Ради этого все затевалось? 
   — Сканировать вас? Может быть. Первое и главное, я планирую вас покарать. 
   — Конечно. Но за что? Вот чего я все еще не понимаю. Бестер, я старик. Я уже в любом случае проживу недолго. Вы же не думаете, что мое убийство что–либо изменит? Десять человек готовятся на мою должность, и вам никто из них не понравится больше, чем нравлюсь я. Слишком велика инерция, чтобы на йоту удержать ее смертью единственного человека. Убейте меня, если хотите, но „они” все же пройдут по вам как по насекомому. 
   Бестер улыбнулся. 
   — Бог даровал мне силу изменить то, что я могу изменить, смирение принимать то, что я изменить не могу, и мудрость отличать одно от другого. 
   — Что за поразительно тошнотворная пошлость. 
   — Неужели? Это висело приколотое в доме одного пособника мятежников, где я нашел прячущегося Беглеца. Они были не очень смиренны насчет того, что я с ними сделал. 
   — Итак? 
   — Вы и я очень похожи в одном. Оба мы знаем правду о нашей ситуации. О, мы произносим речи для публики. „Пси–Корпус — твой друг”. Но, вы и я, мы знаем правду. Раньше или позже — и, вероятно, раньше, в большом, главном масштабе — она дойдет до вашего или до моего народа. Человечество просто не потерпит в своей среде homo superior. Простецы и телепаты станут лицом к лицу, но лишь одним удастся выстоять 
   Он наклонился вперед. 
   — Я здесь, чтобы сказать вам, Директор, что это будем мы. Точно так, как к концу этого дня я, а не вы, выйду из этой комнаты. Да–да, я знаю, что это ничего не изменит. Я знаю, что вы скоро умрете, буду ли я действовать или нет. Но что важно для меня, видите ли... директор... для меня важно, что я убью вас, когда вы знаете, что убиваю вас я. Понимаете? Всю мою жизнь я прожил для Корпуса. Я все делал для Корпуса. А это — это для меня одного. Я работал над этим долго. Вот Гугин и Мунин, например. Я изучил критерии, по которым вы выбираете себе личных тэпов и начал готовить вероятных кандидатов двадцать лет назад. Больше всего меня беспокоило, директор, что вы дадите дуба прежде, чем я буду готов. 
   Джонстон был белый как мел. 
   — Они узнают, что это сделали вы. Вас тоже убьют. 
   — Нет. Не убьют. Фактически, я собираюсь пострадать при попытке спасти вас. Не прелесть ли? И тогда — поглядим на остальное. Я терпелив, как вы поняли. Я намерен прожить много дольше. Я увижу, как мои люди снова наведут порядок, прежде чем умру, директор. 
   — Вы ничего не добьетесь, если просканируете меня. 
   — C'est la vie. 
   — В мой мозг заложен каскад импульсов. Глубокое сканирование запустит его и сотрет относящиеся к делу части моей памяти. 
   — Как же, должно быть, это было вам ненавистно — впустить грязного телепата в свою голову. 
   Джонстон резко засмеялся. 
   — Да уж. Но это было необходимо. 
   — Посмотрим, — Бестер ворвался в его мозг. Поизучав минуту найденное там, он вышел. — Что ж. Правда. Но я ожидал этого, действительно. Неважно, директор — я найду то, что мне нужно знать, где–нибудь еще. Да и нет у меня времени по–настоящему сканировать вас. 
   — Вся эта беседа была записана, знаете ли. 
   — На самом деле — нет. Боюсь, вы забыли включить камеру. 
   — Можно доказать, что с выключателем мудрили. 
   — Не думаю. Прощайте, директор. Гугин. 
   Телепатка подняла PPG. 
   — Осторожно, — предупредил Бестер. 
   Она выстрелила. Бестер сдержал крик, когда всполох опалил ему бедро. Он ощутил мгновенный всплеск злобной надежды Джонстона, но затем директор увидел ее в глазах Бестера. 
   — Мунин, — выдохнул Бестер. 
   Другой телепат подошел к дальней стене и взорвал себя тотчас же, как Бестер бросился на пол. 
   Направленные заряды — замечательные штуки, подумал Бестер, когда грянул гром. Великолепный, ослепительный жар опалил его до последнего дюйма, но он знал, что это будет не страшнее сильного солнечного ожога. Следующий шаг был рискованной частью, как бы мало ни беспокоила его эта часть. 
   Стены не было. За ней была вечная мерзлота панциря Ганимеда, маленький фрагмент которой превратился в жидкость от всполоха жара. Маленький в масштабе полного объема льда на Ганимеде, а не в масштабе кубометров, которые могла вместить комната. Бестер едва успел вскочить на ноги и рвануться к двери, как первая волна ударила ему под колени. 
   Она была холодна, и температура воздуха падала очень быстро. Он надавил дверь и вывалился через нее, вода нахлынула сзади теперь ему по грудь. Он ощутил, как тело охватил шок, будто он прыгнул прямо в Ледовитый океан. Он услышал внезапный свист–шипение позади себя и надеялся, что это то, что он думает, потому что встать он уже не смог бы. 
   Он упал в воду, которая уже обмелела до нескольких дюймов, и лежал там, задыхаясь. Он обернулся к взорванной комнате. Защитная дверь опустилась. 
   Ледяной дом был укреплен, но ядерный удар растопит воду вокруг него, конечно. В качестве предосторожности, каждый отдельный узел комплекса был самоотделяющимся и плавучим. Секция, где был директор, отделилась от остального комплекса, хотя все еще была на месте. 
   В той комнате температура должна быстро достигнуть нормы Ганимеда. Иначе говоря, холоднее, чем в сердце у Сатаны. 
   — М–р Бестер! 
   Он попытался повернуться, но обнаружил, что ему трудно двигаться. Кто–то перевернул его. Это был Дрю. 
   — Что случилось? Вы ранены! 
   Бестер сумел указать на защитную дверь. 
   — Директор... пытался спасти... помогите ему... 
   Внутренне он усмехался по–кошачьи. Если он не умрет от пневмонии — и если Исидра и другие позаботились о мертвых охранниках — то все прошло как нельзя лучше. 
   — Уверены, что вы в порядке, сэр? — спросил Байрон. 
   — Со мной все хорошо. Только небольшое обморожение. Выстрел PPG не задел ничего важного. 
   — Хотел бы я, чтобы у нас был шанс просканировать тех мятежников. 
   — Или кем бы они ни были. Но они, должно быть, теперь далеко. Они хорошо спланировали это убийство. 
   — Я рад, что они не достали и вас заодно. 
   В этот момент Бестер чуть не признался ему. Однажды, когда он будет абсолютно уверен, Байрон будет допущен в ближний круг, и, вероятно, обнаружит, что здесь на самом деле случилось. Он может почувствовать себя одураченным — в конце концов, он единственный на борту полностью не замечает правды. 
   Все же было слишком рано. У Байрона были все задатки, чтобы войти в элиту, но он еще не доказал по–настоящему, кому он верен. Он не помечен, не инициирован. Это были важные вещи, которые нельзя легко отбросить. 
   Но сегодня у Бестера было хорошее ощущение. Он чувствовал себя — непобедимым, что ли. Как в тот первый раз, когда использовал свои силы против нормала, того копа в поезде на пути в Париж. 
   Хорошее это было ощущение, в его годы. Редкое. 
   Он был почти уверен в Байроне, но следует подождать. Настало время испытать его. 
   — Спасибо, Байрон. Я тоже рад, что они меня не достали. 
   Жесткое лицо Донн на экране было непроницаемо, и ее голос был почти так же невозмутим, как всегда, но какое–то возбуждение в ней проглядывало. 
   — Все прошло хорошо у Юпитера, сэр? 
   — Очень. Мы отремонтировались, пополнили запасы и направляемся обратно внутрь системы. Кое–что должно произойти с вашего конца. 
   — Да, сэр. Мы следили, как вы велели. Я едва прибыла сюда, как имел место... инцидент. 
   — О? 
   — Один из вольнонаемных исследователей — Анна Шеридан — производила кое–какие эксперименты с неким сортом органической технологии, найденной при археологических раскопках на Тета Омега 2. У нее был коммерческий тэп по имени Хиллиард, попытавшийся... просканировать это. 
   — Звучит нехорошо. 
   — Мозги его от этого превратились в желе. Кроме того, все тэпы низких уровней в пределах трех миль пострадали точно так же. 
   — Да, — медленно произнес Бестер. — Да, это совсем нехорошо. Там есть еще такие устройства? 
   — Да. 
   — Я сделаю прямо сейчас несколько звонков. Я хочу, чтобы эту технологию конфисковали, и я хочу, чтобы вы участвовали в этой миссии к Пределу. Готовы ли вы на это? 
   — Да, сэр. 
   — Нет нужды рассказывать вам, как это важно. Для всех нас. 
   — Нет. Я ценю ваше доверие, сэр. 
   — Так держать. Не позволяйте вашим... личным счетам... помешать вам в работе. Но делайте то, что должны. Я даю вам карт–бланш. Мы устроим это позже. Легче попросить прощения, чем разрешения, в конце концов, — он поразмыслил. — В общем, сейчас хороший момент для этого. Командная цепочка будет потрясена событиями там, близ Юпитера. Их контроль ослабеет. Они не смогут мне в этом противостоять. 
   Она дернула подбородком в спартанском кивке. 
   — Сэр. 
   — Я скоро поговорю с вами, мисс Донн. 
   Он мгновение смотрел на пустой экран, чувствуя боль, возвращающуюся в разны части его тела. 
   Что ж, настолько непобедимости. Он позабавился, но настоящее дело еще только начиналось. Те чужаки были в центре, в этом он был уверен. 
   Те новые технологии должны быть в руках Корпуса — его Корпуса, а не у марионеток простецов. Его Корпуса. 
   Он размышлял примерно с полчаса, глядя, как Юпитер убывает до чего–то меньшего, чем булавочная головка — когда получил вызов, который значительно взбодрил его. 
   — Какие–то недели, судьба меня любит, — пробормотал он и отправился на мостик. 
   — Засекли его? 
   — Ага. Прямо там. 
   — Все дороги ведут нынче к Ио, похоже. 
   — Да, сэр. 
   — Хорошо. Все наши семь „Фурий” в порядке и на ходу? 
   — Тип–топ, сэр. Мы получили замену последней за день до вылета. 
   — Отлично. Выведем наружу все. 
   — Непохоже, чтобы у них было какое–нибудь вооружение, сэр, — заметила Исидра. 
   — Я хочу продемонстрировать силу, — сказал Бестер. — Нам надо напомнить им, кто босс, — он повернулся лицом к Байрону, занимавшему место за консолью в нескольких метрах. — Байрон? Готов к новой охоте? 
   — Всегда готов. Надеюсь, эта обернется лучше, чем последняя. 
   — На этот раз нет сомнений, — вступила Исидра. — Мы достаточно далеко от Юпа, чтобы слышимость была ясной. Плюс кадры наблюдения за их посадкой. 
   — Все–таки, — сказал Бестер, — держите транспорт на почтительном расстоянии. И на борт подниматься на сей раз ни к чему. Мы заставим их отправить тэпов вон в спаскапсуле. 
*  *  *
   Он ощутил укол гордости, когда „Фурии” заняли свои позиции с геометрической точностью. Долго и трудно боролся он за эскадрилью „Черная Омега”. Поначалу никто не считал это хорошей идеей, но он достаточно часто доказывал их полезность, что теперь никто в земном правительстве не жаловался — по крайней мере, открыто. 
   Наконец, они думали, что отвлекают его, держат в стороне от Земли, от администрации, охотящимся за мятежниками среди звезд. 
   Они что, никогда не изучали историю? Не усвоили урок Цезаря? Глупо держать генерала среди варваров, с его армией, и оставить его наедине с его собственными замыслами. Не угадаешь, когда он может маршем вернуться в Рим и забрать его себе. 
   Когда придет время, он был уверен, эскадра „Черная Омега” последует за ним. Абсолютно уверен. 
   И пора было сделать Байрона одним из них. 
   Он включил свой коммуникатор. 
   — Байрон, не окажешь ли честь? 
   — Конечно, — другой щелчок для выхода на громкую связь. Бестер сделал то же. — Омега 7 — капитану гражданского транспорта. Мы держим вас под прицелом. Отвечайте или будете обстреляны. 
   Короткая пауза, затем напряженный женский голос. 
   — Омега 7, прием. Это капитан Фрея Греттирсдоттир. Чем могу помочь? 
   — Капитан, не играйте со мной в прятки. У вас в транспорте десять мятежных телепатов. Вы немедленно передадите их в мое распоряжение. 
   Снова пауза. 
   — Омега 1, вы заверили нас... 
   — Сейчас же, капитан. 
   — Дайте нам пять минут, — она вздохнула. — Мы посадим их в спаскапсулу. Мы не вооружены, Омега 1, и не доставим хлопот. 
   — Это весьма мудро. 
   Менее чем через пять минут спаскапсула покинула транспорт и поплыла к ближайшей „Черной Омеге”. 
   — Омега 7 — Омеге 1. Беглецы обнаружены. Захватывающий транспорт выходит на позицию. 
   В вакууме Бестер едва мог различить Байрона сквозь прозрачный „фонарь” кабины. 
   Молодец, Байрон. 
   Благодарю вас, сэр. Надеюсь, я говорил достаточно авторитетно. 
   Ты был прекрасен. 
   Он связался с остальными „Черными Омегами”. 
   — Оставайтесь на местах. Я хочу, чтобы эти Беглецы оказались на транспорте, и их личности были подтверждены, прежде чем мы сдвинемся на дюйм. 
   Так что они подождали несколько минут, пока с транспорта не поступило подтверждение. 
   — Все ясно, — сказал Байрон. — Теперь мы можем возвращаться. 
   — Пока нет, Омега 7, — сказал Бестер. Он усилил командный тон. Некоторым в первый раз бывает трудно. Их нужно проводить через это. Впоследствии они всегда приходят к пониманию. Ну, почти всегда. 
   Важно было то, что они чувствовали в этот раз — что у них нет выбора. Впоследствии они всегда делали правильный выбор — в свою пользу. 
   — Мы взяли эту шайку... но будут и другие... Нам нужно преподать урок. 
   Он чувствовал замешательство Байрона даже через пропасть. 
   — Ладно... Я организую им конвой до... 
   — Отставить, Омега 7. Навести все передние орудия на транспорт. Приготовиться к залпу. 
   — Сэр... они безоружны... Мы не можем просто взять и... 
   — Приготовиться к залпу, Омега 7, — Бестер обнаружил, что затаил дыхание. Это длилось дольше положенного. Неужели он переоценил мальчишку? Мог ли он так ошибиться? 
   — Я не могу... — голос Байрона был хриплым. 
   Бестер чувствовал, что его едва ли не трясет. Не может он потерпеть неудачу здесь, после своего величайшего триумфа. Байрон не предаст — не может предать его. Не теперь. 
   — Я отдал вам приказ, Байрон. Выполняйте его или будете наказаны. 
   Другие „Фурии” навели орудия на Байрона. Они были вымуштрованы. Не оставлять ему выбора. Позже он поймет. Позже. 
   Он почувствовал необычную легкость в груди. 
   — Они всего лишь простецы, Байрон. И — либо они, либо ты. Ты хотел играть с большими ребятами, сейчас ты должен доказать, что готов к этому. Готов? Готов ты к этому, Байрон? 
   Минута тянулась и тянулась. Он собирался сделать это. Байрон собирался подвести его — что могло значить лишь, что он подвел Байрона. Не справился с последней своей ролью по „Расемону”... 
   И тут вспыхнул свет. Это было самое прекрасное, что он видел за долгое время. Транспорт развалился под ударом орудий Байрона, и жалкие крики сознаний простецов поглотила ночь. 
   Благодарю, Байрон. Ты не подвел меня. Наконец–то... 
   Он передал не это. Он передал: 
   Молодец, Байрон. Теперь — домой. 
Эпилог
   — Да, Келси, входите, — он стоял у окна в своем офисе, глядя, как песчаная буря прибывает по марсианской равнине. Она выглядела как стена темного кирпича, выше небес, падающая на всех них. 
   Он, конечно, удостоверился, что это Келси, сделав пробу. Не было необходимости оборачиваться к ней. 
   — Простите за беспокойство, сэр. 
   — Все в порядке. Есть новости? 
   — Да. Я послала их на ваш терминал, но подумала, что мне следует зайти к вам лично. 
   Тогда он обернулся. Келси была высокой брюнеткой холодной красоты. Она была молода, надменна и полностью стоила доверия. За ее равнодушной внешностью она ужасно желала понравиться ему, и он знал это. 
   — Они нашли его? 
   — Нет. Ни кусочка. Учитывая последнюю траекторию, возможно, что его корабль упал прямо на Венеру. 
   — Другими словами, он мертв. Бедный Байрон. Нам уже известно, что произошло? 
   — Трудно представить. Он был в порядке, пока корабль–мятежник не начал стрелять. Телеметрия не показала, что он подбит, но это было видно по взрыву одного из его топливных банок. Тут другие „Фурии” потеряли с ним связь, и, казалось, он утратил контроль. Они потеряли его за горизонтом планеты. Немного погодя бой закончился, и они смогли рассеяться и поискать его — ничего. 
   И тут легкое, ужасное подозрение коснулось Бестера, но он подавил его. Байрон никогда с ним так не поступит. Достаточно плохо уже то, что он, должно быть, мертв — он никогда бы не предал Корпус, никогда не предал бы Эла Бестера. 
   Ему стало очень холодно. 
   — Велите им продолжать поиски. Он может быть на низкой орбите, без связи. Если он на поверхности, мы никогда его не найдем. 
   — Да, сэр. 
   — Келси... 
   — Сэр? 
   — Что насчет тех передач, что мы перехватили от IPX? 
   — Ничего. Все еще ни слова от „Икара”. Они заявили, что он пропал, категорически. Они также потеряли тот первый зонд. 
   — То есть Донн тоже. Минус двое, Келси. Как досадно. 
   — Да, сэр, — тем не менее, она не могла полностью скрыть, что она чувствовала на самом деле. Она была амбициозна — она воображала себя заполняющей пустоту, оставленную Байроном. 
   — Спасибо, Келси. Теперь оставьте меня. 
   Она вышла. 
   Он вновь повернулся к песчаной буре. Она теперь почти пришла. Ему было видно, как ее нижний край выпячивается вперед по всей длине, будто великан загребает грязь башмаками. 
   Работа продолжалась. Работа продолжалась. 
   В итоге, вероятно, его ошибкой было полагаться на индивидуальности, дававшие ему любое личное понятие ценности. В этом, на самом деле, была ирония — первый истинный урок, преподанный ему Корпусом, лишь теперь открыл бездны своей истинности. Его роль не в том, чтобы быть ребенком, братом, учеником, возлюбленным, мужем, или даже наставником. Он никогда не был предназначен ни для одной из них. 
   Его роль была роль Корпуса — наблюдателя, защитника. Не для одного, но для многих. Он был отцом, матерью им всем — телепатам в Пси–Корпусе и, хотели они, ценили или же нет, телепатом вне Корпуса. Некоторым из них нужна была, правда, более твердая рука... 
   Он вспомнил кое–что, сказанное ему Беем. 
   Однажды отец меня ударил. На самом деле, ударил он меня дважды — раз тыльной стороной руки, и затем, сразу, ладонью. Позднее я понял. Первая пощечина была осуждением — он осуждал мой поступок, даже не помню теперь, какой. 
   Вторая пощечина — ладонью — принимала меня обратно. „Я осуждаю тебя — но я принимаю тебя”. Вот в чем была его проповедь. 
   Это был хороший урок. Иногда наказание необходимо, но всегда должно следовать примирение с семьей. Всегда должно быть возвращение, вторая пощечина ладонью. Семья. 
   Бестер сел за свой стол и просмотрел новые приказы. Он не мог бы вообразить худшего времени для их поступления. Еще одно упущение Департамента Сигма. Джейсон Айронхарт, один из объектов проекта с устойчивым телекинезом. Кажется, они потерпели сокрушительный успех. 
   Что ж, может быть, как раз сейчас вызов — то, что ему нужно. Охота. Что–нибудь, чтобы отвлечь мысли от других вещей. 
   И он до сих пор не бывал на Вавилоне 5. Это должно быть интересно. 
   Ему уже захотелось туда отправиться. 
   Снаружи Марс исчез в ржавой мгле, и даже сквозь прочный купол ему был слышен вой ветра. 
Конец









































ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ РАСЧЕТ: СУДЬБА БЕСТЕРА


Дата выпуска: октябрь 1999 года


     ПРОЛОГ

     Джозеф Бигэй уловил след монстра и осклабился. Он  запустил  двигатель  и
устремился глубже в тень. Неровный  край  астероида  мерцал  как  тонкий  слой
серебра в самой темной из шахт.  Легкий  выброс  углекислоты  направил  его  в
кромешную темноту - серебряная нить исчезла, и огромная  глыба  стала  зияющей
дырой в небе,  полном  звезд,  черной  бездной  преисподней.  И  в  этой  дыре
пряталась его добыча.
     Комлинк в шлеме затрещал: "Бигэй. Ты куда?"
     Он  раздраженно  нахмурился.  Канал  был  защищен  от  подслушивания,  но
молчание - всегда надежней. И даже П12 иногда  прокалывались,  когда  говорили
вслух - речь заставляет действовать часть мозга,  занимая  ее.  Только  долгие
годы тренировок в Корпусе научили подавлять эту  тенденцию.  Это  походило  на
попытку вращать одну  руку  в  направлении,  противоположном  другой  -  но  в
большей степени.
     - Я засек его, - ответил он.
     - Хербст и Кортес уже там внизу.
     - Да? Они его выследили?
     - Нет.
     - А я - да.
     - Дайте координаты, но оставайтесь наверху.
     - Ни за что. Он мой.
     - Бигэй...
     Он  вырубил  связь.  Меньше  всего  сейчас  ему   хотелось   отвлекаться.
Разумеется, позже он получит выговор, но до этого далеко.  Он  был  лучшим,  и
после этой охоты никто не сможет больше в этом усомниться.
     Он прошел большой путь от того еще кадра в Ганадо, не имевшего в  будущем
ничего лучше верховодства шайкой бандитов и ранней насильственной смерти.  Как
бы там ни было, он был правонарушителем и перед Корпусом он был в  долгу.  Они
выдернули его из той жизни, дали шанс сделать что-нибудь толковое.
     Он погрузился в тень и припомнил рассказы своих предков-навахо: одну  его
чокнутый дядя Хататли рассказывал ему, когда он был  пацаном.  Те  невероятные
басни  начинали  приобретать  значение,  особенно  одна  -  о  монстре-убийце,
который избавлял народ от их врагов. Спустя годы насмешек над этим он  наконец
понял, что самое лучшее, кем может быть мужчина, - это быть героем,  одним  из
тех, кто сражается с монстрами, кто улучшает человеческую расу.
     Поколение героев - Шеридан, Деленн, Лита  Александер...  Он  займет  свое
место среди них. Сегодня.
     Вот, снова след.
     Космос - отличное место для охоты. Планеты были полны  голосов  -  тысяч,
миллионов, а на Земле - миллиардов. Добыча могла спрятаться  в  этих  голосах,
как кролик в густых  зарослях.  Но  космос  безмолвен,  пуст,  там  спрятаться
негде. Во многих операциях он  хорошо  изучил  своих  ребят-охотников  и  смог
отфильтровать их голоса,  пока  не  стал  слышать только тишину  -  и  дыхание
преследуемого.
     Это дыхание было близко.
     Он щелкнул ночным визором,  и  астероид  преобразился.  Обратная  сторона
этой глыбы из никеля и железа была холодной, на дневной стороне  стояла  жара,
а металл был превосходным проводником тепла. Пейзаж отражал это: вершины  были
холодней низин. Появился также крошечный светлячок - Хербст или,  может  быть,
Кортес. Скафандры должны излучать тепло, или их обитатели испекутся заживо,  и
никакая технология не  изобрела  ничего,  что  могло  бы  преодолеть  основные
законы термодинамики.
     Так, где были "дичь" и другой охотник? Тут следует быть трем точкам.
     Ответ был достаточно прост. "Дичь" где-то пряталась - они уже знали,  что
астероид был полым.  Следовательно,  могло  быть  так,  что  кто-либо  из  его
команды нашел убежище монстра и сторожит его. Каждый хотел  быть  тем  героем,
кто поймает этого субчика.
     Ну, Джозефу не нужно видеть его. Он чует его. Другие тоже  были  П12,  но
не все П12 созданы равными.
     Теперь его захватило слабенькое тяготение планетоида, и он позволил  себе
двигаться к поверхности, направляя движение отдельными толчками двигателя.  Он
знал, что ищет, и скоро нашел - обычное  круглое  отверстие.  Один  из  старых
шахтных стволов. Он застыл напротив него.
     Туннель шел отвесно вниз, перпендикулярно поверхности. Он  достал  PPG  и
шагнул, нацелив туда оружие.
     Показалось красноватое пятнышко тепла, и он снова оскалился, как койот.
     Но лишь на мгновение. На линии  прямой  видимости  было  просто  прочесть
психический "почерк". Пятном внизу был Хербст, а не их добыча.
     На линии прямой видимости  также  проще  послать  и  принять  сигнал,  не
выдавая себя.
     - Хербст?
     - Это я. Я думал, он здесь, но потерял его.
     - Уверен?
     - Ага. Шахта идет вниз следующие триста футов и  кончается  тупиком.  Там
никого нет.
     - Черт, куда же он делся?
     - Не знаю. Похоже, это был ложный след.  Я  слыхал  престранные  вещи  об
этом парне. Может... Господи! Сзади тебя!
     Джозеф вскинул голову. В ту же минуту телепатическая  атака  пробила  его
блоки. В нескольких ярдах напротив него появилось пятно человеческой фигуры.
     Атака была сильной и примитивной, рассчитанной на парализацию.  Когда  он
попытался нажать на курок PPG, то обнаружил, что не может шевельнуть пальцем.
     Однажды, до того как Пси-Корпус нашел его, он убил  одного  мальчика.  Он
немногое помнил о драке, только то, что проигрывал до тех пор, пока в  нем  не
проснулся гнев, ярость - такая холодная  и  великолепная,  что  заставила  его
почувствовать себя гигантом. Когда его оттащили от старшего мальчишки, он  уже
раздробил ему башку  камнем.  Бигэю  было  двенадцать  -  подросток  -  и  его
задержали и отправили в суд для несовершеннолетних. Тогда-то и  открылись  его
телепатические способности, а Корпус даровал ему амнистию и новую жизнь.
     Десять лет назад. Он стал новым человеком.
     Кроме гнева. Он пришел сейчас легким  вибрирующим  порывом,  встречая  во
всеоружии темный вихрь, который бил в него, и выдавливал его вон, вон.  Монстр
был ужасающе силен, но он и не  победил  его  в  психической  дуэли,  он  лишь
шевельнул пальцем. Совсем чуть-чуть, на долю дюйма...
     Шахта осветилась зеленым огнем -  раз,  другой.  При  второй  вспышке  он
увидел туманность кристаллов льда, хлынувших из пробоины.
     И этот отвратительный натиск монстра - ушел из сознания.
     - Йи-хааа! - воскликнул он. - Я достал ублюдка!
     - Кажется, его хотели взять живым, - заметил Хербст.
     - Ну, может и взяли бы - если бы ты помог! Он одолел  меня.  В  следующую
секунду он взял бы меня, забрал мое оружие, убил бы нас обоих.
     - Ты не дал мне времени!
     - А времени и не было. Кроме того, избавились от возни с  судом,  не  так
ли? Скорое правосудие.
     Он почувствовал неодобрение Хербста.
     - Не мы управляли событиями. Это он управлял.
     - Ты был здесь. Ты видел - у меня не было выбора.
     - Ага. Он умер, точно?
     - Мертвецки мертв. Мы заберем тело с собой.
     Он щелкнул головным прожектором, и резкая вспышка  ослепила  его.  Первый
выстрел расколол  переднее  стекло  скафандра,  и  то,  что  виднелось  сквозь
зеркальную поверхность, представляло собой настоящее  месиво.  Второй  выстрел
пробил грудь, из нее еще шел дымок.
     Минутами  позже  они  снова  были  в  открытом  космосе,  направляясь   к
ожидающему в стороне транспорту. Он  заметил,  что  Хербст  не  двигает  левой
рукой. Джозеф включил рацию.
     - Бигэй, в последний раз...
     - Спокойно, босс. Мы взяли его.
Последовала пауза, а потом тоном ниже:
     - Правда?
     - Ага. Я его прикончил, но это он, все в порядке.
     - Ну... ладно, дело сделано. Эти, Хербст и Кортес, с тобой?
     - Хербст.
     - У него недавно были проблемы со связью. Где Кортес?
     - Не знаю. Он был на поверхности.
     - Ну, а теперь его там нет.
     - Он еще доложится.
     - Может, нет. Или, может...
     Он не хотел этого говорить. Может быть, монстр забрал последнюю жертву.
     - Мы найдем его. Только затащим этот труп внутрь.
     - Я открываю.
     Когда через некоторое время они достигли транспорта, наружный  люк  шлюза
был открыт. Они вплыли, и Джозеф закрыл и задраил  его.  Несколькими  минутами
позже внутренний люк открылся,  и  их  снова  окружил  привычный,  годный  для
дыхания воздух. Джозеф снял шлем. Тот отскочил от горловины с легким шипением.
     Тело парило, подобно привидению, кровь вытекла и  собралась  в  крошечные
бисеринки.  Джозеф  вспомнил  другие  истории  -  про  Шинди  -   злых   духов
покойников, которые наводили порчу. Может быть, он  предпримет  меры  отвадить
духов, когда вернется домой. Он не то чтобы действительно верил в этот  вздор,
но он также определенно не "не верил" в него.
     Что ж, Шинди или нет, он не  может  сопротивляться.  Пока  он  возился  с
воротом скафандра монстра, он услышал легкий свист снимаемого Хербстом шлема.
     PPG попортил лицо, поджарив кожу и  хрящи,  да  и  взрывная  декомпрессия
добавила. У  него  заняло  несколько  секунд,  чтобы  опознать  черты  лица...
Хербста.
     - Что?! - Шинди! - завизжало его сознание.
     - На самом деле все просто,- сказал голос за его спиной. - Старый трюк  с
подменой. Впервые я проделал его в  шестилетнем  возрасте,  чтобы  выиграть  в
"ловцы-беглецы".
     Джозеф дернулся к PPG, но этот телепатический  штурм  был  даже  сильнее,
чем предыдущий. Он попытался повернуться настолько, чтобы увидеть  человека  у
себя за спиной. И остолбенел.
     Это был монстр, выглядевший практически как  на  фотографиях,  разве  что
лицо его было спокойным и ясным. Его темные глаза были тронуты не  гневом  или
безумием, но безмолвной меланхолией. Он поднял PPG.
     - Я замаскировал фальшивку той  первой  атакой.  Как  я  и  говорил,  все
просто. И вот вы доставили меня на ваш корабль. Благодарю.
     Джозеф почувствовал, как его рука подбирается к оружию.  Он  мог  сделать
это снова. Он мог...
     - Я убью тебя грязно... - сказал монстр  и  хмыкнул,  будто  это  был  не
вздор, а шутка. Затем все вспыхнуло зеленым и что-то горячее садануло  Джозефа
в грудь, и он почувствовал огонь у себя во рту.

     Альфред Бестер рассмотрел мертвеца и выстрелил еще раз, в  голову.  Лучше
перебдеть, чем недобдеть. Затем он быстро двинулся по коридору.
     Их товарищ Кортес был уже мертв в результате разрыва сердца  и  лежал  на
дне шахты. Согласно тому, что он вытянул из  Бигэя,  оставалось  только  двое,
оба П12. Он оглянулся на тело и горестно покачал головой.  Почему  они  упорно
посылают за ним этих детей? Может быть, другие двое представляют  собой  нечто
более серьезное?
     Но нет. Десять минут спустя он выбросил за борт  в  космос  четыре  тела,
демонтировал маяк транспорта и сел обдумывать, куда бы он хотел направиться.

     Майкл Гарибальди проснулся с сухостью  во  рту,  затуманенным  зрением  и
серьезным чувством дезориентации. Он разлепил  один  глаз  и  увидел  мигающий
красный свет. Он сопоставил это с настойчивым "бриииип", прервавшим  его  сон,
но не смог врубиться, что это означает.
     Он сел, и его тело запротестовало. Это было до тошноты знакомое  чувство,
он надеялся, клялся и молился, что никогда больше его не испытает.
     - Господи... ты, глупый... - он говорил сам с собой. Плохой  симптом.  Он
не мог вспомнить пьянку, даже просто выпивку, но провалы в памяти у  него  как
раз случались.
     Его сердце колотилось. Он не мог сделать этого снова. Не мог.
     Затем подробности предыдущего дня стали возвращаться. Он  вспомнил  утро,
заполненное копанием в бумагах, ланч с тем директором Amtek,  затем  теннис  с
тем же хлыщиком - чтоб ему тоже пусто было. Еще копание в  документах,  звонок
Лизы, которая была по делам на Земле, кинофильм с дочкой, другой фильм  -  без
нее, затем сон.
     Он перебрал все. Выпивки не было.
     Шум не прекратился, но наконец  он  осознал,  что  это.  Это  был  сигнал
срочной  связи,  который  означал  нечто  важное.  Часы  серьезно  и  бесшумно
сообщали ему, что было 5 часов вечера марсианского  стандартного  времени,  15
февраля 2271 года. Словно земные месяцы имели какое-нибудь значение на  Марсе.
Разве не разрабатывали какой-то закон на этот счет? Пять часов?
     Он шмякнул по выключателю.
     - Д-да. Гарибальди. Лучше бы это было очень хорошее...
     - Это насчет Бестера, сэр, -  голос  принадлежал  Джиму  Хендершоту,  его
главе очень специальной службы.
     - Он уже доставлен мне на расстрел?
     - Нет, сэр.
     - Перезвоните через 5 минут.
     Если это насчет Бестера, ему нужно быть малость бодрее.
     Он пошел в ванную, плеснул воды в лицо и погляделся  в  зеркало.  Там  он
увидел парня вполне симпатичного для своих  пятидесяти  с  хвостиком.  Немного
седины в бровях и бороде, разумеется. Но на вид ничего угрожающего.
     Теннис. В этом, что ли, дело? Г-господи, неужели он так стар и  настолько
не в форме, что партия в теннис против какого-то 25-летнего  панка  заставляет
его чувствовать себя как после двухнедельного загула?
     Это подавляло  едва  ли  не  больше,  чем  предположение,  что  он  снова
оказался на дне бутылки.
     Едва.
     Он выпил чашку кофе и сел напротив линка. Хендершот  перезвонил  точно  в
срок.
     - Скажи мне, что ты взял его, - промолвил Гарибальди.
     - Сожалею, босс.
     - Он не был в той норе на астероиде? Я заплатил чертовски хорошие  деньги
за эту информацию.
     - О,  мы  полагаем,  он  был  там.  Транспорт  ЕАВI Metasensory  Division
вылетел туда по вашей наводке. В их последнем сообщении  говорилось,  что  они
взяли его. После - ничего. И маяк на транспорте замолчал.
     - Нет! - взорвался Гарибальди. - Кого, черт  возьми,  они  туда  послали?
Трех клоунов?
     - Сэр?
     - Ничего. Мы не  должны  были  быть  так  наивны,  чтобы  доверять  Бюро,
особенно их телепатам. Мы должны были послать нашу собственную команду.  Черт,
я сам должен был отправиться.
     - У нас в том районе никого нет. Через какое-то время мы могли  добраться
туда...
     - Да, да. Я просто им не доверяю. Половина людей в  Metasensory  Division
загнаны туда из старого Пси-Корпуса.
     - С другой стороны, это оборачивается против  Бестера.  Никто  не  жаждет
Бестера больше, чем они.
     - Никто-никто? Приятель,  а  ты  меня  не  так хорошо знаешь.  Хендершот,
Бестер натаскивал большинство из тех ребят, что его ищут. Он о них все  знает,
и я не сомневаюсь, что и там у него все еще  есть  свои  люди.  Я  в  этом  ни
секунды не сомневаюсь. Старый Пси-Корпус, не пси корпус, порочный Корпус -  ты
не можешь доверять телепатам - не тогда,  когда  дело  идет  о  ком-то  из  их
числа. - Он обхватил голову руками и пригладил бы волосы, будь  они  еще  там.
Они начали выпадать с тех пор, как ему исполнилось двадцать, и в конце  концов
он решил, что не стоит ждать. Надо обрить их, и все дела. Он с этим уже  почти
свыкся.
     Да-с, он постарел, нравится ему это или нет. Это значило, что Бестер  был
еще старше. Мысль, что сукин сын мог умереть во сне, была наихудшей из  всего,
что он мог вообразить. Он почти слышал последний циничный  смешок  пси-копа  -
триумфатора.
     - Послушай, Хендершот. Я руковожу одной из десяти  богатейших  корпораций
на Марсе, и я не прошу большего. Но-я-хочу-Бестера. Осчастливь меня.
     - Я понял.
     - И в следующий раз я хочу быть там, понимаешь?  Никаких  больше  наводок
отрядам ищеек Пси-Корпуса или  каким  бы  наиприятнейшимм  именем  они  бы  ни
назвались. Поверхностное  сотрудничество,  ну  да  -  на  это  они  еще  могут
пригодиться. Но я хочу быть на два шага впереди них, что означает  вероятность
оказаться в двух шагах позади Бестера.
     - Да, сэр.
     Гарибальди выключил линк и  потянулся.  Измученные,  перетруженные  мышцы
заныли.
     Бестер!
     Хитрость была не в том, чтобы быть "на  хвосте"  своей  добычи.  Хитрость
была вычислить, куда он движется, и быть на шаг  впереди.  Сделай  это,  и  ты
узнаешь, чего он хочет.
     Он встал и подошел к окну, открыл  металлический  ставень  так,  что  мог
увидеть прекрасный суровый  ландшафт  Марса.  Солнце  только  что  встало  над
горизонтом, отбросив тени на пейзаж перед ним.
     - Чего ты хочешь, Бестер? - спросил он, глядя на еще темное небо. -  Чего
ты хочешь?


     ЧАСТЬ 1. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

     Глава 1

     - Я хочу домой, - сказал Бестер, - я устал.
     Он пригубил красного вина, подавил гримасу и поставил  хрустальный  бокал
обратно  на  подставку  рядом  со  своим  стулом.  Он   попытался   улыбнуться
хозяйке, узколицей темнокожей женщине с едва перехваченной копной волос  цвета
оружейной стали. Ее глаза расширились.
     - Марс? Мистер Бестер, не думаю...
     - Не Марс. Земля.
     - Земля? Еще хуже. Мистер Бестер, вы объявлены в розыск на всех  мирах  и
станциях в Земном секторе и во многих других. Возвращение на саму  Землю  было
бы...
     - Неожиданным, - закончил Бестер. - Именно так я и уцелел - всегда  делая
то, чего никто не ожидал. Они из  кожи  вон  лезли,  пробуя  все  хитрости  из
учебника, но учебник написал я. Просто меня от всего этого  мутит.  Я  не  мог
задержаться в колонии больше чем на год-два. Да и как бы я сумел? В  популяции
из сотен или тысяч я выделялся. Но на Земле - миллиарды.  В  толпе  спрятаться
проще.
     - Да, но в колониях также более  небрежны,  мистер  Бестер.  Земля!  Риск
полететь  туда  для  вас  колоссален  -   подделка   необходимых   документов,
проникновение в зону карантина!
     - Какой карантин? С вирусом дракхов покончено.
     - Ох,  действительно.  Но  земное  правительство  не  намерено  допустить
проникновения еще чего-нибудь в этом роде, как преднамеренно так  и  случайно.
Из-за открытий "Экскалибура" сообщение  с  древними  и  малоизученными  мирами
возросло  вдесятеро.  Общественное  мнение  и  многие  ученые   считают,   что
катастрофа вот-вот разразится.
     - Прекрасно. Ну так я пройду обследование. Что с того?
     - Они обнаружат, что вы тэп. Они получат вашу ДНК - все что им нужно  для
вашей идентификации. Думаете, не всех тэпов  из  внешних  миров  проверяют  на
наличие в списках преследуемых трибуналом?
     - Я уверен в вашей способности устроить это, Софи.
     - Мистер Бестер, вообще-то не вы один рискуете.
     - О, это я понимаю, Софи. Если я буду схвачен, то сомневаюсь,  что  смогу
помешать им найти, что бы они ни искали. Я никогда не выдавал партнеров, но  у
них есть свои методы. Да, если меня поймают, сомневаюсь, что  предстану  перед
судом один.
     Я и вы знаем,  что  все  сделанное  нами  было  правомерно,  но  в  любом
конфликте победители наделяются привилегией  -  писать  свою  историю.  Мы  не
победили, вы и я, и история смотрит на нас неблагосклонно.
     - Вы угрожаете мне, мистер Бестер?  Это  не  очень-то  красиво,  учитывая
все, что я для вас сделала. И - как вы знаете - я не кандидат под трибунал.  К
несчастью для вас, я не скомпрометировала себя  никакими  действиями,  которые
можно квалифицировать как военные преступления.
     Улыбка Бестера стала шире.
     - Ах, и  правда,  -  сказал он,  беря  бокал  и  любуясь  игрой  света  в
бургундском.  -  Это  все  так...  относительно.  Когда-то  был  я  патриотом,
образчиком всего лучшего в Корпусе. Теперь они говорят,  что  я  -  ужаснейший
преступник из живших когда-либо. И кто лучше меня сможет сказать им, кто  были
другие преступники? И в итоге я - магистр Зла.
     - Вы не сделаете этого.
     - Софи,  я  хочу  на  Землю.  Отправьте  меня  с  надежными  документами.
Проведите меня через карантин или в обход его.  Сейчас  я  прошу  по-хорошему.
Но, как я сказал, я утомлен, раздражен и я устал от  внеземных  вин.  Я  очень
сомневаюсь, что, когда я окажусь там,  вы  еще  когда-либо  увидите  меня  или
услышите обо мне. О, разве что черкну открыточку время от времени...
     Он думал, что теперь она уступит, но она пошла на следующий раунд.
     - Я слышала, у вас еще есть черные корабли, - сказала она.  -  Те  самые,
существование которых не могут признать земное  правительство  и  Корпус.  Как
насчет них?
     - Ваша информация слегка устарела, - холодно парировал Бестер.  Затем  он
понизил голос.
     - Софи, вы были хорошим стажером. И я хорошо относился к вам, не так  ли?
Не был ли я на вашей стороне, когда в Керфе вам пришлось туго?
     Ее взгляд метнулся, как у животного, пытающегося убежать. Но бежать  было
некуда - не от него - и она это знала.
     - Ну ладно, - сказала она наконец. - Я сделаю, что в моих силах.
     - Я знал, что вы посмотрите на вещи по-моему.
     - Мистер Бестер, вы умеете  убедить,  что  другого  взгляда  на  вещи  не
существует.
     Он снисходительно кивнул.
     - Кое-что еще,  -  добавил  он,  вставая.  -  Мне  понадобится  рибосилас
холина - конечно же, так, чтобы его происхождение не проследили.
     Ее лицо внезапно дрогнуло, и он почувствовал намек на жалость.
     - Сожалею, - сказала она, - я не знала.
     - Приберегите свое сочувствие для того, кто  в  нем  нуждается,  Софи,  -
бросил он, более резко, чем намеревался.

     Немногим позднее он  вернулся  в  свою  комнату,  но  обнаружил,  что  не
настолько устал, чтобы ложиться  спать.  Он  решил  прогуляться.  Все-таки  он
никогда не был на колонии Мауи и, если дела  пойдут  хорошо,  больше  сюда  не
вернется.
     Он выбрал черный костюм из шелковистой саржи и рубашку того же  цвета,  с
выпуклыми латунными пуговицами. Он взглянул на себя в зеркало, занимавшее  всю
стену в коридоре. Волосы его почти совсем поседели, как и борода,  хотя  брови
еще сохраняли слегка коричневый оттенок.  Лицо,  казалось,  прибавляло  морщин
всякий раз, когда он смотрел на себя, но в общем и целом  он  выглядел  весьма
хорошо для мужчины восьмидесяти двух лет.
     Кроме рук, которые  раздражали  его  постоянно.  Розовые,  без  перчаток,
голые. Он сжал здоровую  правую  руку.  В  юные  годы  ему  в  кошмарных  снах
виделось, будто он на людях - без перчаток.
     Телепаты больше не носили перчаток, так что и он не мог поступать  иначе,
не становясь заметным. Это создавало у него ощущение нечистоты.
     Но он полагал, что приспособится.
     Несколькими минутами позже он вышел из хаотичного жилища Софи Херндон  на
тихую улицу. Несколько местных тоже гуляли  тут.  Воздух  был  свежий,  но  не
холодный, очень приятный,  кроме  приторного  запаха  моря  -  рыбы  -  слегка
отличающегося от запаха океанов  на  Земле.  Мауи  по  большей  части  покрыта
водой - из космоса и впрямь ничего другого не видно. С его  точки  зрения  это
было скорее очаровательно. Этим планета отличалась от других.
     Первые  поселенцы  в  большинстве  своем  были   романтиками   Полинезии,
желавшими   вернуть   утраченное   прошлое.   Конечно,   они   не   могли    в
действительности  сделать  это.  И  дети  редко  наследовали  слепую   страсть
родителей, особенно живя в травяных  хижинах  на  планете,  даже  на  экваторе
более холодной, чем Земля.
     Архитектура все еще несла отпечаток стиля  южных  морей,  уличные  лампы,
похожие на бумажные фонарики, создавали причудливое зрелище - наследие  второй
волны иммиграции, преимущественно из Китая. Жители казались вполне  довольными
и занятыми своими делами. Неплохое место, чтобы  осесть  на  время.  Пока  они
снова не найдут его.
     Может быть, Софи была права. Может быть, лететь на Землю слишком опасно.
     Улица привела его в район доков. Идя  по  нему,  он  почувствовал  кругом
"щекотание" мыслей. Где-то рядом ерзали неопытные любовники. Человек  в  лодке
тихо бранил испорченные сети. Старуха вспоминала, что ночи были теплее,  когда
она была молода.
     Он почувствовал запах какой-то  еды,  и  желудок  напомнил  ему,  что  он
давненько не  ел.  Впереди  появились  гостеприимные  огни  ресторана,  и  под
влиянием импульса он зашел.  Внутри  было  теплее,  и  по  температуре,  и  по
настроению. Стены из полированного  красноватого  дерева  -  или,  нет,  может
быть, коралла, или что здесь используют.  Единственным  освещением  был  огонь
свечей.
     Девушка у двери попросила его разуться и указала ему  на  длинный  низкий
стол с матами по обеим сторонам - стульев не было. Он уселся по-турецки,  чему
малость возмутились его старые кости. В отдалении за столом  сидели  и  другие
посетители, они кивнули ему, когда он сел.
     Он кивнул в ответ.
     Девушка принесла ему сладкий мягкий алкогольный напиток, на вкус  похожий
на сакэ, с послевкусием зеленого чая. Это было неплохо, и он сделал  несколько
глотков.
     - Закажете что-нибудь из еды? - спросила  она  на  забавно  исковерканном
английском.
     - Пожалуйста, - сказал он, - что-нибудь съедобное. Она кивнула и  отошла,
но вернулась несколько минут спустя с  молодым  человеком,  которого  посадила
напротив.
     Он рассудил, что,  вероятно,  здесь  заведено  усаживать  вместе  гостей,
пришедших поодиночке. Но он хотел  остаться  наедине  с  собой.  Он  улыбнулся
юноше, и тут увидел такое, отчего волосы у него на загривке встали дыбом.
     Молодой человек носил значок Пси-Корпуса.
     Нет, не так. Он выглядел, как  старый  значок,  но  Пси-Корпус  более  не
существовал. Этот значок всего лишь символизировал  телепата,  профессионально
работающего на какую-то другую организацию.
     - Я - ах - думаю, это они тут так делают, -  нерешительно  сказал  юноша.
Ему  не  могло  быть  больше  двадцати,  квадратнолицему  юнцу  с  каштановыми
волосами и заразительной улыбкой.  Он  был  одет  в  форму  Космофлота  Земли.
Бестер не ощутил ничего тревожащего в его поверхностных мыслях. Могло  ли  это
быть совпадением? По правде говоря, он в это не верил. Осторожно-осторожно  он
укрепил свои блоки, в то же время напрягая внешние чувства.
     - Мое имя Деррик Томпсон, - представился парень.
     - Приятно познакомиться, - ответил Бестер, - я Фред Тозер.
     - Рад встрече, мистер Тозер. Вы местный?
     Пока - ни намека на  неискренность.  Нужно  быть  более  чем  П12,  чтобы
утаить это от него.
     - Вообще-то, нет, - сказал он, - я турист.
     - Откуда?
     - О, первоначально с  Марса,  но,  полагаю,  вы  могли  бы  назвать  меня
гражданином галактики. Я путешествовал всю свою жизнь,  теперь  я  возвращаюсь
вот так, не сумев изменить привычке.
     - Что привело вас на Мауи?
     - О, я слыхал, что тут хороша рыба.
     Деррик вежливо улыбнулся.
     - А вы? Предполагаю, вы не из этих мест.
     - Не-а. Земля, Канзас-Сити. Вы можете догадаться по моей форме, что я  из
Космофлота. Мы расквартированы здесь на базе Буэ-Атолл. В настоящий  момент  я
в увольнительной и думал осмотреть достопримечательности.
     - Вы должны быть весьма разочарованы оказаться визави со стариком  вместо
молоденькой девушки. А я к тому же еще и не местный.
     Юноша пожал плечами.
     - Девушка у меня уже есть, это сохранит меня от неприятностей. Я -  гм  -
видел, как вы смотрели на мой Пси-значок. Телепаты  вам  не  досаждают?  Я  не
обижусь, если вы захотите, чтобы я куда-нибудь пересел.
     - Нет, не совсем, просто... ну, я человек пожилой.  Я  не  привык  видеть
этот значок на этой форме. И я не был на Земле со времен -  "докризисных",  не
так ли это называется?
     - Ага. Ну, дела теперь совсем переменились. К  лучшему.  До  кризиса  нам
мало что позволялось. Например, служить в Космофлоте.  Нынче  мир  распахнулся
шире.
     Официантка  пришла  с  их  едой  -  большой  чашкой  и  двумя  маленькими
тарелками.
     - Внешне похоже на вареные креветки, - сказал Эл.
     - Это они и есть. Их разводят на ферме у побережья.
     - Я надеялся на какое-нибудь местное блюдо.
     Деррик улыбнулся.
     - Желаете порцию планктона?  Местная  фауна  вся  микроскопическая.  Все,
достаточно большое,  чтобы  быть  видимым,  привезено  откуда-то  еще.  Но  вы
найдете, что креветки приобрели необыкновенный вкус, с тех  пор  как  кормятся
местной пищей.
     Эл попробовал. Это было необыкновенно, если и не совсем хорошо.  Отдавало
серой, будто желток вареного яйца.
     Деррик улыбнулся на его мину.
     - Еще немного, и привыкнете. Надолго вы остаетесь?
     - Несколько дней.
     - И куда дальше?
     - Я вообще-то не уверен. Сымпрвизирую.
     - Ну, это и есть жизнь, - он поднял бокал. - Увидеть вселенную!
     Бестер поднял свой бокал. Они чокнулись и выпили.
     До самой ночи Деррик и Бестер беседовали о местах, где  они  побывали,  и
вещах, которые они видели. У Бестера было больше историй,  конечно,  и  Деррик
слушал разиня рот. Бестер покупал юноше выпивку,  однако  сам  пил  свое,  так
что, когда через какое-то время заведение  закрылось,  Деррик  был  более  чем
слегка подшофе. Они вышли вместе, под предлогом поисков  места,  которое  было
бы еще открыто.
     Снаружи Деррик остановился, слегка пошатываясь и глядя на звезды.
     - Ни единого знакомого с-звездия, - промямлил он. - Эт-я и люблю.  Как  и
вы, ха? Я думаю, мы одного поля ягоды.
     - На самом деле, - сказал Бестер, - я не  возражал  бы  повидать  Большую
Медведицу. Давненько я ее не видел.
     Казалось,  Деррик  не  обратил  внимания  на  замечание.  Они  продолжали
прогулку по району доков.
     - В-знаете, - сказал Деррик, -  должен  сказать,  вы  кажетесь  мне  дико
знакомым. Типа мы раньше встречались. Как  это  называется?  "Дежа-Вы"?  -  Он
хихикнул над собственной шуткой.
     - Нет, это просто означает, что ты видел мой портрет. В  действительности
я - Альфред Бестер, знаменитый военный преступник.
     Деррик рассмеялся на это, затем посерьезнел.
     - Это не смешно, если честно. Бестер - худший из худших,  все  дурное  из
старого Пси-Корпуса... - вдруг он запнулся  и  расширил  глаза,  повернувшись,
взглянуть на Бестера.
     - О, блин! Это впрямь ты!
     Бестер  сокрушенно  кивнул  и  "ударил"   жестко   и   быстро,   пробивая
ослабленную опьянением защиту молодого  человека,  как  если  бы  ее  не  было
вовсе. Деррик вырубился, и Бестер оттащил его  безвольное  тело  на  ближайшую
скамейку. Гуляющая примерно в тридцати шагах от них пара приостановилась.
     - Он в порядке?
     - С ним все будет хорошо. Он перебрал.
     - Вы можете о нем позаботиться?
     Бестер улыбнулся.
     - Такова моя планида. Всю жизнь  был  нянькой.  Однако  спасибо  за  вашу
заботу.
     Пара пошла прочь, по-видимому, удовлетворившись ответом.
     Когда они ушли, Бестер принялся за работу, вырезая куски памяти  Деррика,
содержавшие воспоминания о  нем.  Но  он  не  стер  их.  Вместо  этого  он  их
замуровал,  похоронил.  Со  временем  воспоминания  вернутся  -  сначала  лицо
Бестера, затем их беседа. И там-то, так осторожно, как мог - словно  укладывая
птичье яйцо на груду стеклянных осколков,  он  поместил  сведения  о  конечной
точке своего путешествия. Когда он убедился, что все получилось  как  следует,
он вызвал такси и доставил Деррика в его отель.
     Через неделю или около того Деррик вспомнит, что  был  атакован,  и,  как
добросовестный служака, просканирует себя, так что  его  бравый  новый  Корпус
сможет узнать все факты. Узнают же они,  помимо  всего  прочего,  следующее  -
Бестер отправился прочь из Земного  сектора:  наконец-то  припекло.  Ему  было
забавно думать об  охотниках,  уверенных,  что  в  своем  преклонном  возрасте
Бестер наконец-то совершил ошибку.
     Довольный собой, он вернулся в дом Софи. Он все еще умел найти  выход  из
любой ситуации. И теперь он был уверен - он справится. Опасно это или нет,  он
возвращается домой.

     Глава 2

     - О, Париж весной, - сказал Бестер, обращаясь к  таксисту.  Он  старался,
чтобы это прозвучало цинично и, возможно, у  него  получилось,  но,  к  своему
собственному удивлению, его чувства были иными. Это было прелестно  -  зеленая
аллея вдоль Елисейских полей, цветение и золотой солнечный свет,  небо,  такое
особенно синее, какое не может существовать где-либо еще на Земле и тем  более
на любой другой планете.
     Но что делало  Землю  домом  -  это  запах.  На  космических  кораблях  и
станциях, как ни старались воспроизвести планетарные атмосферы, всегда  пахло,
как внутри консервной банки. Каждая планета имела  собственный  индивидуальный
комплекс запахов - разнообразных специфических газов,  смешанных  в  различных
пропорциях.
     Обоняние  -  наиболее  природное  и  наименее  рассудочное   из   чувств,
пробуждающее более древние, чем человеческая раса, инстинкты властно, как  это
делают воспоминания детства. Мимолетный аромат мог воскресить  к  жизни  любое
похороненное под грузом лет воспоминание более  ярко,  нежели  любое  иное  из
чувств.
     Да, Париж пахнет как Земля, а она - как Париж.  Внезапно  он  снова  стал
пятнадцатилетним мальчишкой -  видящим,  ощущающим,  чувствующим  город  через
призму чувств изумления и восхищения мальчика, каким он был так давно.
     Это ощущалось почти как счастье.
     Таксист,  однако,  не  проникся   подобными   сентиментами.   Он   уловил
первоначальное намерение Бестера.
     - А, да, весной. Когда несметные стаи придурочных  птах  обрушиваются  на
город   со   своими   камерами   и   своим   "как-пройти-туда-то"   и    своим
"je-ne-comprends-pas" ("я не понимаю" (фр.) - Прим. ред.). Мое  любимое  время
года, будьте уверены.
     - Я думал, это прибыльное время года.
     - Да-да.  Я  зашибаю  денежки.  Но  когда  мне  их  тратить?   Когда  мне
наслаждаться ими? В унылые месяцы, когда сюда никто не хочет приезжать?  Когда
стану достаточно стар и уйду на пенсию?
     - Да, вижу, вы вытянули в жизни незавидный жребий,  -  сказал  Бестер.  -
Но, в конце концов, у вас есть готовая публика, чтобы  изливать  на  нее  свои
страхи, когда вам это заблагорассудится.
     - Обижаетесь на мое мнение? Месье, это легко поправить. Я  могу  высадить
вас прямо здесь, у тротуара.
     - Да, почему бы вам этого не сделать.
     На секунду у водителя отвисла челюсть.
     - Месье? Мы еще очень далеко от вашего отеля.
     - Я знаю город - достаточно, чтобы понять, что вы  везете  меня  каким-то
кружным путем. Предпочитаю идти пешком.
     - Ну ладно.
     Они были всего в квартале или около  того  от  площади  Согласия.  Бестер
расплатился с водителем своей поддельной кредиткой и вышел. Водитель  отъехал,
громогласно сетуя на чокнутых туристов.
     Бестер сделал глубокий вдох. У него на плече была только небольшая  сумка
с поддельными документами и портативным компьютером. Его  единственный  костюм
состоял  из   черного   кожаного   пиджака,   черных   габардиновых   брюк   и
желтовато-коричневой рубашки.
     Он чувствовал себя - свободным.
     Он пошел назад по  Елисейским  полям  в  сторону  Триумфальной  Арки.  Он
зарезервировал место в отеле, но внезапно его  перестало  особенно  волновать,
придет он туда или нет. Было утро, и целый день простирался перед ним.
     Это было чувство, которому он еще не предавался никогда, лучшее из  всех.
Он нашел скамейку, слегка затененную деревьями, сел, затем закрыл глаза.
     И ощутил "образ" города. Мальчишкой он сделал в Париже  важное  открытие.
Каждый город, обнаружил он, имеет свой собственный  пси-отпечаток,  комбинацию
мыслей,  разговоров  и  поступков   всех   его   граждан,   образующих   нечто
отличительное и обобщенное, как букет доброго вина.
     Он осознавал это. Между прочим, действительно - сколько людей, живущих  в
городе сегодня, были уже тут, когда ему было  пятнадцать?  Немногие.  А  город
оставался прежним, словно он был человеческим телом,  сохраняющим  целостность
и полноценность, даже несмотря на  то,  что  клетки,  составлявшие  его  годом
ранее, по большей части отмерли.
     О, он несколько изменился, образ Парижа. Стал  каким-то  необъяснимо  еще
более наполненным жизнью, чем тогда. Более юным.
     Он снова пошел и смутно услышал чье-то  насвистывание.  Он  сделал  шагов
пятнадцать, прежде чем осознал, что насвистывает он сам.
     "Так, это заходит слишком далеко, - подумал он. - Если хочу уцелеть,  мне
нельзя терять ощущение реальности."
     И тем не менее спустя несколько минут он снова засвистел.
     Он  задержался  у  бистро  и  купил  один  из  десертов  -  род  оладьев,
наполненных ореховой пастой. Он чувствовал себя почти настоящим  туристом,  но
это его не беспокоило. Увенчав лакомство чашкой эспрессо,  он  продолжил  свой
путь.
     Подолы были коротки - заметил он  -  и  весьма.  Он,  как  ему  казалось,
где-то читал, что подобная тенденция наблюдается после войн и кризисов,  а  за
последнее  время  человечество  определенно  хлебнуло  и  того,  и  другого  с
избытком.  Наряды  в  основном  стали  ярче,   более   цветастыми,   чем   ему
запомнилось.  Стереотипный  парижский  берет,   диковинка   во   времена   его
последнего  пребывания,  мелькал  повсеместно,   хотя   он   подозревал,   что
щеголявшие в  нем  были  скорее  всего  туристами,  либо  продвигали  торговлю
сувенирами.
     Он скептически относился и к налету старины  -  он  создавался  тоже  для
туристов, и только. О, с точки зрения технологий Земля  в  целом,  а  Париж  в
особенности,  были  весьма  консервативны.  Но  Париж  действительно   казался
сделавшим шаг назад во времени с той поры, как  он  посетил  его  в  последний
раз. Нужно было приглядеться,  чтобы  увидеть  то,  что  старались  скрыть,  -
телефоны и персональные  компьютеры  были  наглухо  вшиты  в  вороты  рубашек,
электронные дисплеи в витринах магазинов  "притворялись"  сменными  картонными
вывесками, полицейские аэрокары выглядели как наземные  автомобили  -  до  тех
пор пока они, чуть ли не виновато, не взлетали в небеса.
     Ему  хотелось  узнать,  не  был  ли  этот  тщательно  создаваемый   образ
старинного города результатом какого-то волевого решения  части  парижан  или,
точнее, законодательного акта. Если последнее,  то  уже  не  в  первый  раз  в
истории законы, полные добрых намерений, разрешали Парижу оставаться  Парижем,
как будто он мог быть чем-либо другим. Он вообразил,  как  хохочет  город  над
такой попыткой.
     Он  покинул  широкую  улицу  и  углубился  в  сердце  города,  постепенно
поднимаясь на холм в сторону Сакре-Кер. В полдень он оказался на  Плас-Пигаль,
которая когда-то была районом красных фонарей и все еще сохранила  кое-что  от
этой старой репутации. Именно здесь, где туристы  практически  не  появлялись,
можно было познакомиться с настоящей жизнью города.
     Он  миновал  маленькое  уличное  кафе,  в  котором  два   седых   старика
разыгрывали партию в шашки. Только что вернувшиеся из школы  дети  с  упоением
играли в футбол, время  от  времени  неохотно  расступаясь,  чтобы  пропустить
редкий автофургон, проезжавший по узкой,  все  еще  булыжной  мостовой,  вдоль
которой стояли испещренные веками дождей кирпичные дома.
     Постоянные жители Плас-Пигаль несли в себе смесь генов со всей  Земли.  С
давних пор иммигранты из всех уголков  света  оседали  в  Париже,  и  Париж  в
свойственном ему неумолимом стиле  делал  их  парижанами.  Казалось,  все  они
спешили. Они шагали, вздернув плечи, прижав руки к телу и выставив  их  вперед
по обыкновению, на лицах  -  маска  равнодушия.  Но  стоило  только  поддаться
искушению и счесть их автоматами,  кто-нибудь  взрывался  в  приступе  хохота,
обрушивал поток непристойностей на слишком близко проехавший  автомобиль,  или
останавливался, чтобы отругать ребенка.
     Он начал уже подумывать об ужине, когда завернул за угол и  был  встречен
громкими возгласами. Женщина стояла у маленького отеля под названием  "Марсо".
Это была крошка лет тридцати пяти, с бледной  кожей  и  вьющимися  каштановыми
волосами, слегка прикрывавшими уши. Ее поза была вызывающей  -  одна  рука  на
бедре, а второй, сжатой в кулак, она потрясала перед собой.
     Ее тон тоже был вызывающим. Она, по-видимому, не увлекалась мини  -  была
облачена в бумазейные брюки и футболку.
     - Ни цента от меня, слышишь? Ты отвадил пятерых клиентов  за  неделю.  Ты
говоришь, я должна платить тебе за защиту моего бизнеса. Но я  плачу  -  а  ты
его разрушаешь.
     За всем  ее  задором  Бестер  чувствовал  скрытый  страх.  Не  составляло
загадки, каков его источник. Кричала она  на  пятерых  парней,  в  большинстве
тинейджеров, но один из них был более старшим скотом со здоровенным шрамом  на
щеке, крючковатым носом и лоснящейся бледной кожей.  Он  указывал  на  женщину
толстым пальцем.
     - Ты платишь потому, что я велю. И я скажу еще кое-что: со стороны  своих
друзей я привык к лучшему отношению, чем твое. Ты ведь мой друг,  не  так  ли,
cherie (милочка (фр.) - Прим. ред.)? Потому как, по  моему  разумению,  ты  не
очень-то стараешься быть ко мне дружелюбной.
     Бестер не мог тут помочь - он издал мрачный смешок.  Он  видел  смерть  и
обман космического масштаба, вел войны с империей,  сражался  с  инопланетными
расами, использовавшими богоравные силы.  Глядеть  на  этих  глупых  нормалов,
сцепившихся над их крохотным клочком земли,  поразил  его  своей  неизъяснимой
смехотворностью.
     Его смех привлек их внимание.
     - Какого черта ты веселишься? - проурчал верзила.
     Бестер покачал головой и пошел было дальше. Вопрос не стоил  того,  чтобы
отвечать. Если они не понимают, как они тупы, то не прозреют только  от  того,
что он им на это укажет.
     - Ага, давай-давай, старикашка, - прикрикнул парень. - Гуляй себе. Не  на
что тут смотреть.
     Бестер так и собирался сделать. На несколько  коротких  часов  он  забыл,
как сильно ненавидит нормалов, но теперь его  настроение  резко  переменилось.
Теперь он вспомнил. Женщина была дурой, потому  что  восстала  против  мужчин,
которым не в силах была противостоять, и пусть они  ее  изувечат,  изнасилуют,
убьют - ему это было безразлично. Как и целому миру.  Вот  если  бы  она  была
телепатом, то он взялся бы помочь.
     Хотя учитывая то, что бунтовщики и  новый-улучшенный  Пси-Корпус  сделали
ему, он и о своих собратьях теперь не особенно  пекся.  Всю  жизнь  он  служил
своему народу, своим телепатам. Он спасал их чаще,  чем  они  догадывались,  а
они, в итоге, повернулись против него, выкинули его к нормалам.
     Теперь он стал человеком без своего  народа  -  осиротевшим,  отлученным,
изгнанным. Может быть, именно поэтому он чувствовал себя  таким  свободным.  С
недавних  пор  он  не  ощущал  ни  малейшей  ответственности  за  кого-либо  и
что-либо, кроме самого себя.
     И никакой - за эту дурочку.
     И  все  же  он  приостановился  посмотреть,  что  произойдет.   Все   это
напоминало крушение поезда.
     Бандиты  снова  обратили  все  свое  внимание  на  нее,  хотя   один   из
младшеньких заметил, что он остановился, и пялился на него.
     - Будь лапочкой, Луиза. Заплати мне мои деньги.
     - Или что? Все твои крутые бандюги придут  поколотить  меня?  Разорять  у
меня номера? Вперед! Я не смогу вас остановить. Ты  можешь  отнять,  но  я  не
желаю давать тебе что-либо и когда-либо.
     - Своим  нахальным  ротиком  ты  не  добьешься  к  себе  расположения,  -
предупредил мужчина. - Лучше примени его как-нибудь поинтереснее. У меня  есть
идейка на этот счет...
     - Раньше на Марсе океаны появятся.
     - О-о! - сказал один из юнцов. - Она таки отшила тебя.
     Верзила повернулся к младшему спутнику.
     - Заткнись! - рявкнул он и тут заметил Бестера, все еще  наблюдавшего  за
происходящим. - Кажется, я велел тебе сваливать, старый паршивец.
     - Зоопарк нынче закрыт, - ответил Бестер. - Я не попал в обезьянник,  так
что развлекаюсь здесь.
     Громила посмотрел так, будто недопонял, потом угрожающе шагнул к Бестеру.
     - Ты не здешний, похоже. Потому как, будь ты здешний, ты бы  тут  уже  не
стоял. И, будь уверен, черт возьми, не разевал бы на меня пасть.
     Бестер улыбнулся.
     - Пожалуйста,   не  сомневайтесь,  я  нахожу  вас   действительно   очень
страшным. Тот факт, что только пятеро из вас явились  угрожать  столь  опасной
молодой женщине - ну, это повергает меня в трепет. Мне и не  снилось  вставать
у вас на пути.
     Мужлан покраснел, сгреб его за воротник и приподнял. Бестер глянул  вниз,
на кулак, вцепившийся в его рубашку.
     - Это дорогой материал, - сказал он хладнокровно.
     Верзила занес другой кулак, но Бестер смотрел  на  него,  не  мигая.  Он,
конечно, мог убить парня, не шевельнув и пальцем,  но  неизбежно  возбудил  бы
подозрения. Итак...
     - Отпусти его, Джем, - произнес новый голос. - Отпусти немедленно.
     Бестер не мог видеть говорившего. А Джем мог - и его лицо выразило  нечто
вроде угрюмой покорности. Он  поколебался  мгновение,  затем  опустил  Бестера
обратно на мостовую.
     - Тут ничего не происходит, Люсьен, - пробурчал он. - Совсем ни черта.
     - Об этом буду судить я.
     Эл слегка обернулся, настолько,  чтобы  увидеть,  что  голос  принадлежал
полицейскому, коренастому человеку лет сорока с небольшим.
     - Будете жаловаться? - спросил Бестера полицейский.
     Бестер улыбнулся Джему, затем обернулся к полицейскому.
     - Да. Этот человек дурно пахнет, только и всего. В остальном, все  просто
прекрасно.
     Полицейский смерил его взглядом, издав негодующий возглас.
     - Луиза? - спросил он.
     Она помедлила.
     - Нет.
     - Видишь? - сказал Джем. - Не пойти ли тебе доставать кого-нибудь еще?
     - Не пойти ли тебе? - сказал полицейский. - Проваливай.
     Джем взглянул на него, пожал плечами.
     - Пошли, парни. У нас есть, как-никак, дела  и  в  других  местах,  -  он
бросил злобный взгляд на Бестера. -  Приятно  было  повстречаться,  дедуля,  -
сказал он. - Это плохо, что ты уцелел.
     - Это досадно, -  согласился  Бестер,  -  мне  будет  недоставать  вашего
бодрящего обхождения.
     Увидев, что они уходят, он вслед телепатически прощупал их, просто  чтобы
запомнить и суметь узнать их в темноте.
     Тем временем полицейский обернулся к женщине.
     - Луиза, я ничего не  могу  сделать  для  тебя,  пока  ты  не  предъявишь
обвинений.
     - Ты знаешь, что я не  могу  этого  сделать,  Люсьен.  Мне  тут  жить.  И
представь, что ты попробуешь арестовать Джема и его банду и забрать их,  -  не
думаю, что ты смог бы, но просто представь. Другая банда займет это  место,  и
они "позаботятся" обо мне уже заранее, чтобы я не повторила с ними эту ошибку.
     - Тогда плати им, сколько они просят. К  тому  же  -  ну...-  я  не  могу
торчать здесь двадцать четыре часа в сутки.
     - Я знаю это, Люсьен, - сказала она.
     - Хотя я мог бы находиться тут больше, чем бываю, - намекнул он.
     - Это я тоже знаю. - Она вздохнула. - Ты знаешь, я благодарна, Люсьен,  я
просто не...
     Вдруг она заметила, что Бестер все еще тут.
     - Чего вы дожидаетесь? Вам тоже надо моих денег?
     - Нет.
     - Я не знаю, кто вы, но вам не стоит впутываться. Эти люди словно  акулы.
Капля крови - и они звереют. Почему вы решили покончить  жизнь  самоубийством,
не знаю, но займитесь этим в каком-нибудь другом месте.
     Бестер пожал плечами.
     - Послушайте, - сказал ему полицейский, - вы можете помочь. Я знаю,  Джем
напал на вас. Луиза - существо упрямое, но вы-то здесь не живете. Если  бы  вы
подали официальную жалобу, я бы убрал этих ребят с улицы. Думаю,  вы  пытались
помочь Луизе, но если вы действительно хотите помочь...
     - У меня не было намерения ей помогать, - сказал Бестер. - Я  просто  тут
прогуливался, выбирал пристанище. Это отель, и я на него смотрел.  Джентльмен,
о  котором  идет  речь,  просто-напросто  ошибся  относительно  предмета  моей
заинтересованности. Вы же не думаете, действительно,  что  старик  вроде  меня
думал одолеть тех субъектов, не так ли?
     Коп скептически мотнул головой.
     - Не выглядите вы особо обеспокоенным, по-моему.
     - Я бросил беспокоиться. Я обнаружил, что Вселенная обрушивается на  тебя
тогда, когда  сама  этого  захочет.  Тем,  кого  это  расстраивает,  ничем  не
поможешь.
     Полицейский возмущенно округлил глаза, а у Луизы вырвался смешок.
     - Тогда ступайте своей дорогой, -  сказал  он.  -  Луиза,  я  увижу  тебя
позднее. Надеюсь, живую.
     - До свидания, Люсьен.
     Бестер воспринял это как знак, что и ему пора отправляться  восвояси,  но
не успел он и за угол завернуть, как до него долетел голос Луизы.
     - Десять кредитов за ночевку - или пять в день, если  останетесь  больше,
чем на неделю.
     Он повернулся, впервые поглядев на сам отель. Он  представлял  собой  дом
из трех этажей и небольшое кафе - просто комнатка с  несколькими  столиками  и
стульями. Здание было на вид XIX, может, начала ХХ века.
     - В плату включено питание? - спросил он.
     - За питание платите отдельно, - и чтоб без жалоб на мою кухню.
     Он  сделал  несколько  шагов  к  ней.  Помимо  прочего,   он   чувствовал
усталость, а его юношеская жизнерадостность уже с час как совершенно  оставила
его.
     Преследователи  Альфреда  Бестера   прочесывали   вселенную,   разыскивая
человека, который  предпочитал  все  самое  лучшее.  Апартаменты,  которые  он
покинул, были просторны, богато украшены предметами  искусства,  там  водились
хорошие вина и коньяки.  Кто  подумает  искать  его  в  обшарпанном  отеле  на
Плас-Пигаль?
     - Могу ли я сначала посмотреть номер? - спросил он.

     Глава 3

     Бестер отправил с вилки в рот  и  тщательно  прожевал  кусочек  цыпленка,
приготовленного на пару.  Он почувствовал, что  за  ним  кто-то  наблюдает,  и
оглянулся.
     Это была хозяйка отеля, Луиза.
     - Ну? - спросила она. - Каково?
     Они были одни в обеденном зальчике, хотя, когда  он  входил,  там  сидела
юная парочка. Кафе нельзя было назвать слишком оживленным.
     - Не могу пожаловаться, - молвил он.
     Она кивнула.
     - Это одно из моих лучших блюд.
     - Нет... я имею в виду - пожаловаться  не  могу.  Вы  же  мне  это  нынче
запретили.
     Она скрестила руки на груди и посмотрела на него сверху вниз.
     - Вам не нравится? - спросила она.
     - Определенно, этого я не говорил.
     - Что же не так?
     Он поглядел на нее снизу вверх, изобразив на лице задумчивость.
     - Ну - я не жалуюсь, поймите - но для  цыпленка  я  бы  приготовил  менее
острый соус. И лук я порубил бы мельче.
     - Понятно.
     - Но я не жалуюсь, - сказал он за следующим куском.
     Она секунду-две строго смотрела на него.
     - Вы мне не сказали, как долго вы останетесь, - сказала она наконец.
     - О, по крайней мере на неделю. Может, больше.
     - Так. Но если вы пробудете только шесть дней, я возьму с вас  по  десять
кредитов за ночь, понятно?
     - Замечательно, - отозвался Эл.
     - Ну... вот, - она закончила и вернулась  в  кухню.  Секундой  позже  она
высунулась оттуда. - И не упрекайте меня, если Джем и  его  шайка  вернутся  и
отдубасят вас. Вы видели, какова ситуация. Понятно вам?
     - Да, - снова сказал Бестер, гадая, когда  же  она  оставит  его  одного,
чтобы он мог завершить трапезу в мире и спокойствии.
     - Хорошо, - на сей раз  она  осталась  в  кухне.  Ему  было  слышно,  как
гремели горшки и сковороды, пока она стряпала. Она и  впрямь  все  тут  делает
одна?
     Снаружи  улица  погрузилась  в  сумерки,  зажглись  огни,   пятная   тьму
желтизною.
     Что он тут делал? Чем ему заняться?  Учитывая  достижения  медицины  и  и
собственное хорошее здоровье он мог запросто прожить еще лет тридцать  -  срок
иной короткой жизни. Он планировал  провести  эти  годы,  ведя  Корпус  к  его
предназначению, наставляя молодых телепатов, исправляя  все  несправедливости,
что причинялись  его  собратьям.  У  него  была  высокая  цель,  причем  четко
определенная, и он никогда не помышлял об отставке.
     За последние суровые годы бегство заменило собой эту цель, но до сих  пор
он мог только убегать. Если же это сработало - если  он  ухитрился  спрятаться
тут в безвестности, на Земле - он должен найти, чем заняться, или  он  спятит.
Но чем?
     По документам он был бизнесменом, средней руки коммивояжером  по  продаже
двигательных смазочно-охлаждающих эмульсий у разбогатевшего во  время  кризиса
дракхов  фабриканта.  Весьма  обтекаемо,  и  он  вкратце  был  в  курсе  своей
фиктивной профессии, но  о  поиске  подобной  службы  даже  вопрос  не  стоял.
Во-первых, потому, что он не  желал  быть  торговцем;  во-вторых,  потому  что
любая проверка его компетентности была сопряжена с неприемлемым риском.
     Так что же делать?
     Он продолжил терзать цыпленка. Незачем торопиться.

     Иногда Гарибальди думал, что его стол чересчур огромен. Всякий  стол,  на
котором можно сыграть в настоящий пинг-понг,  чересчур  огромен,  не  так  ли?
Особенно на Марсе, где каждый дюйм пространства требует расходов на  кислород,
энергию для обогрева и на содержание внешнего купола, благодаря  которому  все
это сохраняется внутри, а ультрафиолетовое излучение остается  снаружи.  Черт,
его стол был побольше некоторых спален в дешевых домах.
     Как многие другие вещи,  стол  перешел  к  нему  вместе  с  кабинетом  по
наследству от покойного Вильяма  Эдгарса.  Когда  здесь  восседал  Эдгарс,  на
столе почти ничего  не  было.  Стол  должен  был  служить  материализовавшимся
напоминанием о том, что Эдгарс был столь баснословно богат, что мог  позволить
себе  платить  за  такой  объем  неиспользуемого   пространства,   какой   ему
заблагорассудится.
     Гарибальди тоже мог себе это позволить, но он вырос  на  Марсе,  принимая
душ не более минуты и привыкнув спать полустоя. Этот стол  раздражал  его,  но
какое-то  извращенное  упрямство  заставляло  сохранять  его,  -  возможно,  в
качестве напоминания, каков источник его власти и богатства, и того,  что  это
богатство может сделать с ним, если  он  не  будет  осторожен.  Бутылка  -  не
единственная ловушка для души. Конечно, у него есть Лиз, чтобы  напоминать  об
этих вещах.
     Лиз, которую он унаследовал вместе с офисом.
     Э, нет, так не пойдет. Этот путь если не безумен, то,  по  крайней  мере,
глуп. Он вел себя с Лиз достаточно  глупо,  чтобы  потерять  и  пять  жен,  но
каким-то чудом она все еще любила его.
     Стол. Он посвятил годы заполнению его  всякой  всячиной.  Мощная  рабочая
станция, модели звездолетов  и  мотоциклов,  шлем  "Дак  Доджерс",  гологлобус
Марса. Так что сейчас это был большой стол,  заваленный  хламом,  и  когда  он
действительно хотел пригласить  кого-нибудь  на  беседу,  то  выбирался  из-за
стола и садился с  краю.  Он  не  любил  соблюдать  дистанцию  между  собой  и
друзьями, и еще меньше любил соблюдать ее между собой и оппонентами.
     Он не был уверен в том, кого из них он увидит сегодня, но это и  не  было
важно. Он сел у края стола  и  проследил  за  вошедшим.  Вошедший  был  просто
парнем в форме Космофлота Земли, каких Гарибальди так  часто  видел  мертвыми.
Кроме пси-нашивки. Из-за этого сразу начиналась неразбериха.  Многие  вещи  не
воспринимались  им:  мусс,  приготовленный  из  рыбы,  кошки  на   космической
станции, синхронная акробатика в невесомости, розовые футболки,... и  телепаты
в Космофлоте.
     - Лейтенант Деррик Томпсон, сэр, - сказал мальчишка.
     - Не называй меня "сэр", - сказал Гарибальди. - Мы не в  армии,  и  я  не
твой начальник.
     - Как же тогда вас называть? - спросил Томпсон.
     - О, бог Зевс - или мистер Гарибальди. Садись.
     Томпсон сел, заметно сконфуженный.
     - Ты недоумеваешь, почему вдруг оказался в моем кабинете, не так ли?
     - Эта  мысль  посещала  меня.  Вы  уж  простите,  мистер  Гарибальди,  вы
сказали, что вы мне не начальник, но на сей счет есть сомнения.
     Гарибальди сдержанно улыбнулся.
     - Я лишь скажу, что у меня есть кое-какие  друзья  -  или  люди,  которым
нравится думать, что они мои друзья, - и довольно об этом, ладно?
     Томпсон кивнул.
     - Позволь объявить тебе кое-что прямо, Томпсон. Я не доверяю тебе. Не  то
чтобы я не хотел - по твоему досье  ты  предстаешь  хорошим  малым,  трудягой,
дисциплинированным, преданным  долгу.  Никто  из  тех,  под  началом  кого  ты
служил, не сказал о тебе дурного слова, что удивляет,  и  никто  из  служивших
под твоим началом  тоже  не  говорит  о  тебе  ничего  плохого,  что  попросту
невозможно.
     Так вот, некоторым парням я не доверяю, хотя при обычных  обстоятельствах
я смог бы повернуться к тебе спиной... на секунду или две. Но - я  не  доверяю
тебе. Бестер побывал в твоей голове, и  ты  превратился  в  серьезную  угрозу.
Думаю, я могу тебе по секрету сообщить, что в Космофлоте смотрят на  это  дело
так же. Ты можешь прослужить пятьдесят лет и все еще будешь  лейтенантом.  Они
засадят тебя в контору, и будут тихо надеяться на то, что ты уйдешь сам.
     Лицо Томпсона приобрело почти цвет его волос, кирпично-красный.
     - Вы полагаете, я этого не знаю, с... мистер Гарибальди? Вы полагаете,  я
хотел, чтобы со мной такое произошло?
     - Я хочу знать, почему ты не узнал Бестера. Ты ведь с детства в академии.
     - Мистер  Гарибальди,  я  попал  туда  в  двенадцать  лет  -  как  только
проявились способности. В те дни  выбор  был  небогат.  Всего  лишь  три  года
спустя кризис все изменил. В то время я ни разу не видел мистера Бестера.
     - Ты никогда не видел его фотографий? Ты не почувствовал, что он телепат?
     - Конечно же, я видел его фотографии - я даже подумал,  что  он  выглядит
слегка знакомым, когда с ним повстречался. Но у него была борода,  на  нем  не
было формы и - я просто не ожидал  встретить  на  Мауи  военного  преступника.
Вселенная велика, мистер Гарибальди, и если вы облетите  ее,  то,  знаете  ли,
встретите людей, которых примете за других. И он не делал ничего ужасного.  Он
был забавен. Казался добрым малым.
     - Пока не выпотрошил тебе мозги.
     Томпсон с сожалением кивнул.
     - Но он проделал эту работу недостаточно чисто. Я начал вспоминать,  моим
следующим шагом было согласиться  на  восстанавливающее  память  сканирование.
Это болезненно, мистер  Гарибальди,  в  особенности  если  кто-то,  обладающий
способностями Бестера, поставил блоки против сканирования.
     - Да уж, уверен, что болезненно. Но видишь ли, тут есть нечто, чего я  не
могу понять, то, с чем ты, может быть, поможешь мне. Бестер  -  зло.  Этого  я
доказывать не стану. Он, возможно, входит в пятерку наиболее  гнусных  сукиных
детей за последние два столетия. Он холоден, он манипулирует людьми, в нем  не
больше души, чем Великие Вузиты  дали  пиранье.  Но  сентиментальность  -  это
того, чего у него точно нет. Если он считал тебя угрозой для себя  -  он  убил
бы тебя или спалил бы тебе мозги дотла. Он  не  проделал  бы  над  тобой  этой
полупрофессиональной операции, не имей на то веских причин.
     - Может, у него не было времени. Или, может, он постарел.  Ходили  слухи,
что во время телепатического кризиза он едва не  погиб,  что  потерял  большую
часть своих способностей.
     - Да ну?! Слухи и пара кредитов - и ты получишь чашечку кофе. Я в это  не
верю - я знаю кое-что из того, что он натворил еще раньше. И я не верю, что  с
тобой он сорвал себе резьбу. Я знаю, тебя сейчас чрезвычайно беспокоит, что  я
думаю на самом деле, не так ли?
     - Разумеется.
     - Я думаю, что ты,  во-первых...  -  он  отогнул  указательный  палец,  -
троянский конь. Все думают, что ты в порядке,  и  вот  однажды  -  бац!  -  ты
убиваешь Шеридана или еще кого-нибудь.
     - Мистер Гарибальди...
     - Или, во-вторых... - он отогнул другой палец, - ты - ложная  наводка.  В
конце концов, ты обладаешь информацией, указывающей на его путь, верно?
     - Да, сэр. По-видимому, я-таки боролся с ним...
     - Угу. Как я сказал, если бы он хоть чуть-чуть беспокоился о том, что  ты
сможешь хотя бы указать  направление,  в  котором  он  улетел,  ты  бы  сейчас
кемарил в сырой земле. Понимаешь, тебе я не доверяю, но я доверяю Бестеру.  Он
тщательно все продумывает. Так почему же ты жив и дееспособен?
     - Вы меня в чем-то обвиняете, мистер Гарибальди?
     - Я - нет. Ты чувствуешь себя виноватым?
     - Простите,  мистер  Гарибальди,  не  думаю,  чтобы  вы,   черт   возьми,
представляли, о чем говорите. Вы не знаете, через что я прошел и...
     - Я?! Бестер влез в мою голову, орудовал в моем сознании.  Заставил  меня
предать лучшего друга, почти  разрушил  мою  жизнь.  После  всего  этого  я  и
себе-то до сих пор не доверяю, лейтенант.
     У Томпсона на секунду отвисла челюсть.
     - Я не знал, - сказал он.
     - Я это не рекламирую, -  сказал  Гарибальди.  -  Но,  может,  ты  теперь
понимаешь, почему ты у меня в кабинете.
     - Нет, вообще-то не понимаю. У вас зуб на Бестера.  Вы  думаете,  что  он
оставил меня в живых, чтобы распространять ложь,  оставить  ложный  след.  Вы,
кажется, в том весьма уверены и даже, в конечном счете, намекнули, что  я  мог
сотрудничать с ним. Похоже, у вас есть  все  ответы,  мистер  Гарибальди.  Так
чего вы хотите от меня?
     Гарибальди укатился назад за стол и упер руки в бока.
     - Ну, я представляю  это  так.  Если  ты  в  полном  пролете,  ты  можешь
обидеться на Бестера почти так же сильно, как я. Он баловался с твоей  головой
и разрушил жизнь, которую ты для себя намечал.  В  этом  случае  я  могу  тебя
использовать.
     Насколько известно, ты был последним, кто вступил с ним в контакт,  и  ты
телепат. Ты можешь узнать его пси-отпечаток, или как его  там...  Я  упоминал,
что не доверяю телепатам? Не доверяю.  Особенно  тем,  кто  из  Метасенсорного
Отделения, к которому ты не принадлежишь, что немного продвигает  тебя  вперед
в моем списке. С другой стороны, если ты один из Бестеровых приятелей, или  он
запихнул в тебя нечто вроде скрытой программы, которую  не  уловила  проверка,
то мне лучше держать тебя прямо тут, где я могу следить за тобой.
     - Вы предлагаете мне работу, мистер Гарибальди?
     - Усекаешь влет, Томпсон. Одобряю. Да, я хочу предложить тебе  работу.  И
я хочу, чтобы тебя осмотрела моя собственная команда  -  они  не  станут  тебя
препарировать... или делать что-нибудь подобное, но я хочу испытывать тебя.
     Томпсон медленно покачал головой.
     - Вы умеете загнать в угол, мистер Гарибальди.
     - Постараюсь таким и остаться, - сказал Гарибальди.

     Бестер следил, как собираются его враги, и холодно усмехнулся  про  себя.
Здесь и закончится эта смехотворная война. Здесь он рассчитается с ними.
     - Горд собой?
     Бестер выхватил PPG и направил в сторону голоса.
     - Байрон? Ты же...
     - Мертв? -  глаза  молодого  человека  отражали  противоречивые  чувства:
грусть, сострадание и в то  же  время  проницательность  и  осуждение.  Бестер
ненавидел их.
     Он заметил, как всегда, призрачные языки пламени  вокруг  своего  бывшего
ученика.
     - Истина не умирает, Бестер.
     Но колотившееся сердце Бестера было холодным.
     - Ты не есть истина, - сказал он, - ты просто  воспоминание  о  призраке,
запечатленное в моем мозгу.
     - Да. Когда я умер...
     - Покончил с собой.
     - Когда  я  умирал,  ты  потянулся  ко  мне  своим   сознанием,   пытаясь
остановить. Узнать, умирая, как ты беспокоишься,  было  очень  трогательно.  И
это позволило мне оставить тебе небольшой подарок, эту частичку меня -  словно
ангела на твоем плече, словно совесть, которой у тебя никогда не было.
     - Ты всегда был самодовольным, Байрон - но вообразить  себя  ангелом?  Ты
начал войну, позволил телепату сражаться с телепатом.  Ты  развязал  резню,  в
которой убил себя и таким образом ловко ускользнул от ответственности. Трус.
     - Ты мог дать нам что мы хотели. Свободу. Наш собственный мир.
     - О, да, твой маленький рай для телепатов, твою выдуманную  нирвану,  где
ты всю жизнь жил бы в мире и гармонии, с твоими псалмами  и  свечками.  Место,
где нормалы никогда не побеспокоят тебя, никогда  не  станут  подозревать  или
волноваться о  тебе.  Твоя  фантазия  была  окончательной  капитуляцией  перед
нормалами, Байрон, окончательным актом трусости. Земля - наша  родина.  Она  и
должна была однажды стать нашей. Нормалы пытались истребить наш вид  с  самого
начала -  с  первых  погромов,  когда  обнаружили  нас,  до  происков  Эдгарса
несколько лет назад. Ты думаешь, что понравилось бы  им  больше,  чем  собрать
нас всех в одном месте? Ты думаешь, они  потерпели  бы  идею  планеты,  полной
телепатов?
     - Я так и думал, - сказал Байрон. - Я  думаю,  ты  в  своей  жизни  делал
такие ужасные вещи во имя Корпуса, что ты не можешь  принять  иного  пути,  не
сойдя с ума. Сейчас, когда я - часть  тебя,  это  еще  яснее.  Как  там  звали
девушку - Монтойя? Твою первую любовь?
     - Не вмешивай ее в это.
     - Но ты любил ее. Я вижу  это  в  тебе  -  место,  где  была  любовь,  ее
останки. И ты сдал ее.
     - Она  стала  мятежницей.   Это  была  моя  обязанность.   Я   не   стану
оправдываться перед тобой.
     Байрон рассмеялся.
     - Но я - не я, а? Я - это ты или часть тебя. Ты говорил сам  с  собой,  -
он покачал головой. - Почему ты еще не удалил меня? Это было бы просто.
     - Замолчи.
     - Может быть, ты полагаешь, что  нуждаешься  во  мне,  поскольку  у  тебя
больше нет собственного сердца. Чтобы помочь тебе почувствовать свою вину.
     - Я не чувствую вины. Я делал только то, что должен был. Ты был одним  из
тех, кто разобщил нас, кто заставил меня... - он осекся.
     - ...Заставил тебя убивать своих братьев? Корпус - мать, Корпус  -  отец.
Ты всегда думал о нас как о своих детях. Однако  ты  убивал  телепатов,  пытал
их. Ты превратил исправительные лагеря в поля смерти...
     - Это сделал ты, - сказал Бестер. - До тебя я  никогда  не  понимал,  как
подхватывают заразу мятежа. То, что ты планировал, должно было  разрушить  нас
всех. То, чего ты добился -  разрушит  нас.  Это  будет  медленная  смерть  от
деградации.  Пси-Корпус  замышлялся  как  орудие  нормалов,   позволяющее   им
контролировать нас.
     Я боролся, чтобы перехватить это орудие и  повернуть  против  них,  взять
Корпус под контроль телепатов. И вот я  преуспел,  а  ты  выбрал  именно  этот
момент, чтобы затеять свою великую игру, предпринять  свою  идиотскую  попытку
создать   рай,   подобно   любому   самоослепленному   мессии   с    безумными
последователями. Ты никогда не видел картину в целом - что нормалы  все  время
ждали, ждали, что мы успокоимся, что наша бдительность  ослабнет.  Они  боятся
нас, как не боятся ни одной инопланетной  расы,  потому  что  мы  -  это  они,
только лучше. Новая ступень эволюции. И ты разрушил  все  это,  все  отдал  им
обратно. Они победили - благодаря тебе.
     - Ну и кто же из нас самоослепленный мессия?
     - Ты знаешь, кто стоял за твоими  драгоценными  повстанцами  после  твоей
смерти? Кто их финансировал?
     - Моя возлюбленная, Лита.
     - Лита. Учитывая ее способности, она была настолько же глупа, как и  ты..
Ребенок,  получивший  слишком  большую  пушку.  Нет,  человек,   стоявший   за
мятежниками, был из нормалов, - это  Гарибальди.  Ненавидящий  тэпов  фанатик,
получивший оружие от еще одного фанатика.  Зрелище  того,  как  мы  уничтожаем
самих себя, должно быть, доставляло ему ужасное удовольствие.
     Ты спрашивал, почему  я  сохранил  в  живых  небольшую  часть  тебя?  Вот
почему. Так ты можешь узнать, что ты наделал.
     - И ты можешь сказать "я же говорил"...
     - Да.
     - Это мелко.
     - Я лишился всего.  Все,  во  имя  я  трудился,  лежит  в  руинах.  Время
свершений прошло. Я всегда верил, что, если лишусь  всего,  у  меня  останется
мой народ, мои телепаты. Ты забрал у меня даже это, Байрон. Даже это.
     - Ну так ложись и преставься.
     - Нет. Я - не ты. Я не трус. Я живу с последствиями своих поступков. И  я
живу.
     - Что ж, тогда пожалуй - смотри!
     - Нет. Это сон. Я могу его прервать.
     - Нет, не можешь. Ты знаешь это. Не раньше, чем это произойдет.
     - Отпусти меня, Байрон.
     - Я тоже могу быть мелочным.
     Он пытался отвернуться, но сцена преследовала его.
     Это должно было стать решающим ударом. С восстанием  было  бы  покончено,
мятежники оказались бы на коленях. Двести лучших, его самых верных...
     Он  все  еще  слышал  их  крики,  еще  чувствовал  ужас  их  уничтожения,
содрогание их уходящих жизней, их душ.
     - Ты сбежал, - сказал Байрон. -  Ты  нашел  лазейку  секундами  раньше  и
сбежал. Ты спасал свою шкуру и оставил твоих людей умирать.
     - Они так или иначе шли на смерть. Я ничего не мог сделать.
     - И ты назвал трусом меня.
     - Замолчи.
     - Смотри на них, Бестер.
     - Замолчи!
     - Смотри, - глаза Байрона стали провалами, провалами в  черепе,  и  пламя
было повсюду. Байрон был Сатаной, окруженным проклятыми душами.
     - Смотри! - Байрон был Бестером, ледяным  лицом  в  зеркале,  улыбавшимся
без веселости и тепла.
     - Замолчи!
     Тут он проснулся в тот момент, когда кто-то пытался его убить.

     Глава 4

     Старый инстинкт рывком послал его  руку  к  отсутствующему  PPG,  но  еще
более старый со скоростью  света  выдал  ментальную  атаку.  Иногда  меж  двух
вздохов умещалась жизнь и смерть.
     В данном случае, к счастью, между вдохом и выдохом в  момент  пробуждения
он осознал,  что  не  нападение,  что  над  ним  склонилась  Луиза,  выражение
беспокойства исчезает с ее лица, как марсианский лед,  тронутый  первым  лучом
солнца.
     - Месье Кауфман? Вы в порядке?
     На  мгновение  он  удивился,  к  кому  она  обращается,  но   затем   все
сфокусировалось. Клод Кауфман. Это имя, которое ему дали.
     - Что вы делаете у меня в комнате? - спросил он.
     - Прежде всего, это моя комната - я  все  еще  владею  ею.  Во-вторых,  я
услышала, что вы тут кричите,  будто  дракха  увидели.  Я  подумала,  что  вам
плохо, - теперь вижу, что это, должно быть, был дурной сон.
     - Да, - подтвердил Бестер, - дурной сон. Извините,  просто  было  неловко
проснуться и увидеть вас тут, особенно после этого кошмара.
     - Часто так?
     - Бывает.
     - Моему отцу тоже снились кошмары, - сказала она. - О войне. Войне  между
Землей и Минбаром.
     - Война не из тех вещей, что забываются, - суховато сказал Бестер.
     - Нет. Полагаю, что не из тех.
     Он заметил острия бледнозолотого света, проникавшего  сквозь  щели  между
шторами, превращавшие пылинки в крохотные яростные солнца. - Который час?
     - Почти одиннадцать.
     - Значит, завтрак я пропустил, не так ли?
     Выражение ее лица несколько смягчилось.
     - Думаю, я могу что-нибудь найти для вас, если вы пожелаете сойти вниз.
     - Тогда я так и сделаю. Спасибо, - он поколебался немного. -  Спасибо  за
ваше беспокойство.
     - Это пустяки, - отозвалась она. -  Вообразите,  какие  у  меня  были  бы
неприятности, если бы в одном из моих номеров кто-нибудь умер!
     - Ах, да. Допрос коронера, возня с телом, устранение  беспорядка.  У  вас
талант  в  общении  с  мужчинам  -  сразу  чувствуешь  особенное  внимание   к
собственной персоне, миссис...
     - Буэ, - сказала она после секундной заминки. Он, кажется, уловил  другое
имя, сквозившее в ее мыслях. Коли? Много боли ассоциировалось с  этим  именем.
Имя, которое было и раной.
     Совсем как у него.

     - Куда  вы  идете?  -  спросила  его  Луиза  после  завтрака,   когда  он
направился к парадной двери.
     - Просто погулять, - отозвался он. - Я давно не был в Париже.  Хочу снова
посмотреть его.
     - Давно?
     - Более двадцати лет.
     - О. Как по-вашему, он изменился с виду?
     - Именно это я и хочу выяснить.
     Она помедлила.
     - Вы идете в какое-то конкретное место? - спросила она.
     - Нет. А что, вы хотите мне что-то предложить?
     - Нет, но нынче утром мне идти на рынок  и  в  магазин  на  другом  конце
города. Мне бы понадобилась помощь - нести покупки, если  у  вас  не  найдется
занятия получше.
     Бестер изучал ее с минуту. Лицо ее было равнодушно,  но  он  почувствовал
за этим, что она в  некотором  смысле  жалеет  его.  Она  считала  его  старым
одиноким человеком.
     Что ж, так и было, но жалость уязвила его. И еще, в ее словах  скрывалась
правда. Она не лгала, помощник - нести бакалею - ей бы пригодился.
     - Кто позаботится об отеле?
     - Фрэнсис  -  мой  работник  -  вот-вот  будет  здесь,  если  вы  сможете
подождать.
     - Я не спешу, - сказал Бестер.
     Как и обещал, Фрэнсис - долговязый тинейджер, смуглый  и  черноволосый  -
пришел через несколько минут, и Бестер  с  Луизой  отправились  в  город.  Она
надела юбку в черно-синюю клетку, прикрывавшую колени,  и  темно-синий  свитер
поверх белой хлопчато бумажной блузки. Он впервые  заметил,  что  она  чуточку
ниже его ростом.
     Поначалу он был смущен странным молчанием между ними, но  когда  они  оба
освоились с тем фактом, что не  станут  болтать  зря,  он  расслабился  и  был
удивлен тем, что, несмотря на события вчерашнего  вечера  и  последующий  сон,
его энергия вернулась.
     Ощущение наполненности  жизнью  возникало  не  столько  изнутри,  сколько
извне, от гомона толчеи, через которую они продвигались.  Избавление  от  чумы
дракхов воспринималось как всеобщее помилование перед  повешением,  и,  словно
осужденный, неожиданно обретающий свободу,  человечество  было  полно  радости
бытия, прямо-таки брызжа такой энергией, которую он просто припомнить  не  мог
в годы своего детства на Земле или в любой из последующих визитов.
     И Луиза являлась частью этого. О, она была сдержанна, осмотрительна,  но,
пока они шагали, он чувствовал  радость  в  звуке  ее  шагов,  наслаждение,  с
которым  она  вдыхала  воздух,  воспринимала  свежий   ветерок,   наслаждалась
запахом, доносившимся из кондитерской, которую они  миновали.  Он  пытался  не
слушать, но ее голос был неотразим как сам город, не  потому,  что  был  прост
или чист, но потому, что  это  было  сплавом  простоты  и  чистоты.  Это  была
радость, присущая тому, кто знал скорбь, но чье сердце еще билось.
     Они поднимались на холм к Сакре-Кер. Достигнув вершины, он  заметил,  что
Луиза наблюдает за ним с непонятным выражением лица.
     - Немного не по пути... -  призналась  Луиза,  -  но  коли  вам  нравится
изображать туриста... - Она пожала плечами. Он почувствовал,  что  она  сочла,
что выразилась грубо, и хочет загладить это. Снова жалость.
     - Нет  нужды,  -  сказал  Бестер.  -  Мы  можем  прямо  идти  туда,  куда
направляетесь вы.
     Когда  они  пересекали  забитый  туристами-зеваками   сквер,   незнакомый
мужчина - уличный художник - практически подскочил к ним с альбомом в руке.
     - У вас интересное лицо, - сказал он, - уверен, вы хотите иметь  сувенир,
который станет напоминанием о визите сюда. -  Он  уже  зарисовывал,  его  рука
провела несколько штрихов углем.
     - Не сегодня, - бросил Бестер и двинулся с места.
     - Нет-нет, погодите. Вы не знаете,  как  это  будет  дешево,  практически
даром. А когда вы увидите, как  я  схватываю  сходство...  -  он  остановился,
заметив Луизу. - О, но конечно - вы скорее приобрели бы портрет леди?
     - Также нет, - сказал Бестер на ходу.
     Человек шел следом, его рука беспрерывно двигалась.
     - Вы поблагодарите меня, месье, когда я закончу, не сомневайтесь.
     Бестер  подумывал,  не  дать  ли  парню  небольшого  ментального   тычка.
Внезапный ужас, тошнота. Он решил не  прибегать  к  этому.  Телепаты  все  еще
регистрировались, и привлекать к себе внимание подобного рода было  последним,
к чему он стремился. Он с сожалением поглядел на свои  обнаженные  руки.  Было
время, когда один лишь взгляд на  него  и  его  перчатки  избавил  бы  его  от
подобной назойливости.
     - Слушай, он не  станет  платить,  -  сказала  Луиза  мужчине.  -  Мы  не
туристы, и знаем эти игры.
     - Тогда я оставлю это себе, - сказал тот вызывающе.
     У Бестера подпрыгнуло сердце. Этого он позволить не  мог.  Тут  в  сквере
было множество других уличных художников,  и  большинство  из  них  выставляли
образчики рисунков. Сколько людей проходит за  день  через  сквер?  Тысячи?  И
сколько из этих тысяч могут узнать Альфреда Бестера, с бородой или без?
     Так что ему все равно придется заплатить  за  рисунок.  Странно,  однако,
Луиза,  которая  только  что  отчитывала   назойливого   художника,   внезапно
притихла. Она взяла у парня рисунок  и  с  минуту  смотрела  на  него.  Затем,
по-прежнему ничего не говоря, она полезла в сумочку и достала кредит.
     - Вот, - сказала она. - Теперь ступай.
     Она взяла картину и свернула ее. Художник ретировался, слегка задрав нос.
     - Я же вам говорил, - бросил он через плечо.
     - Почему вы это сделали? - спросил Бестер, когда они продолжили путь.
     - Мне нравится портрет.
     - Не понимаю.
     - Я люблю смотреть на небо, - сказала она. -  Мне  оно  нравится  всяким.
Бледным, пастельно-голубым, индиго в сумерках или затканное облаками.  Но  мое
любимое небо  -  покрытое  черными  тучами,  когда  сквозь  тучи  на  какое-то
мгновение прорываются золотые лучи.
     - Я все еще... - но он понял прежде, чем она объяснила.  Это  было  очень
похоже на то, что минутами раньше он думал о ней.
     - Вы  повидали  многое,   я  думаю,  и  мало  что  из  этого  делало  вас
счастливым, да? Вы похожи на темную тучу.  Но  был  момент  только  что,  лишь
момент, когда в вас блеснул свет. Впервые с тех пор, как я вас повстречала.  И
этот парень, этот уличный художник поймал  его.  В  этом  он  показал  себя  в
некотором роде гением. И этого достаточно, чтобы заслужить плату.
     - Можно посмотреть?
     - Не смейтесь надо мной.
     - Не собираюсь.
     Она протянула ему бумагу, и он развернул ее. И изумился. Это был  не  он.
О, внешнее  сходство  было.  Человек  зафиксировал  усталые  черты  его  лица,
пропорции были верны. Но глаза были молоды, проникнуты удивлением.
     Чувство, которое он испытал, было необыкновенным, и в  нем  было  немного
вины. Увиденное художником в его лице было его восхищением  Луизой.  Это  была
она, отраженная в нем.
     - Что вы станете с этим делать? - спросил он.
     - Это ваше, - ответила она. - Вы повесили бы это у зеркала  -  напоминать
самому себе, что вы можете выглядеть вот так.
     Он этого не желал. С другой стороны, если это заберет она...
     - Благодарю, - сказал он.

     Он приобрел книгу.
     Магазин на том  конце  города  оказался  книжным,  что  поначалу  его  не
заинтересовало. Однако  были  времена,  когда  он  любил  читать.  Старый  его
наставник, Сандовал Бей, привил  ему  вкус  к  этому,  познакомив  его  как  с
классикой, так и с современной литературой. Даже после того,  как  старик  был
убит, Бестер продолжал читать - как бы отдавая дань памяти Бея.
     Но по мере того как он  становился  старше,  романы,  которые  он  читал,
казалось, становились все более и более похожи на покрытую буквами  бумагу.  И
однажды он перестал читать. Задумавшись, он не смог даже  сказать,  когда  это
было. Десять лет назад? Двадцать?
     Что читают люди в нынешние дни?
     Он проглядел бестселлеры. На  мемуары  был  большой  спрос,  особенно  на
воспоминания  экипажа  "Экскалибура"  и  других  исследователей.  Одна   книга
привлекла его вгляд: "Свобода разума. Воспоминания о Мистерии телепатов".
     Он взял ее в руки. Он купил ее.

     Следующим вечером он сидел в маленьком  кафе  под  названием  "Счастливая
лошадка",  склонясь   над   несколькими   последними   страницами.   Небольшие
коринфские колонны сигаретного дыма словно подпирали низкий  потолок,  и  свет
разнообразных настольных ламп не проникал далеко. Несмотря на все  это,  место
казалось популярным для чтения. Семь из восьми других  посетителей  занимались
этим.
     - Пресно, - хмыкнул он, закрывая книгу с соответствующей миной.
     - Действительно? - худощавый тип лет  тридцати  пристально  посмотрел  на
него поверх  старомодных  очков  в  проволочной  оправе.  Это  было,  конечно,
рисовкой, ведь любой дефект зрения мог быть исправлен за несколько  минут  при
помощи дешевой операции всего лишь за один визит к  врачу.  -  Просто  я  тоже
читал это и счел блестящим. Как это  могло  показаться  вам  пресным?  Или  вы
имели в виду кофе?
     - Нет, я имел в виду книгу, - отозвался Бестер.
     - Ну, и?
     - Не бесцеремонно ли, как по-вашему, требовать объяснения? Может быть,  я
угрожаю вашему мнению, а, следовательно, вам?
     Мужчина чуть-чуть скривил губы.
     - Может быть. Могу я ли попросить более вежливо? Или вы боитесь,  что  не
сможете отстоять свое мнение?
     - Оно не нуждается в защите, - Бестер  отвернулся,  но  затем  повернулся
снова. - Но если вам нужно знать...  Я  нахожу  стиль  безвкусным,  избитым  и
примитивным.  Философия  -  перелицованный  квази-буддистский   сентиментализм
двадцатого века, который тогда уже перекраивали;  здоровый  кусок  заимствован
книги  Г'Квана.  Рассказ  от  первого  лица,  настоящее  время   -   это   все
претенциозно, а от попыток воспроизвести поток сознания Фолкнера бы стошнило.
     - Я думал, это поэтично и проникновенно.
     - Ну, - сказал Бестер, - так вы ошиблись. Меня не упрекайте.
     Молодой человек коротко пренебрежительно хмыкнул.
     - Не взяли бы вы на себя труд изложить это письменно?
     - Что вы имеете в виду?
     - Я  редактирую  маленький  литературный  журнал.   Париж   нынче   полон
писателями, и многие мысли у них вполне великолепны. Многие нет.  Я  думаю,  в
этом не мешало бы разобраться, и мне для этого нужны критики.
     - Но насчет этого романа мы не согласны.
     - Согласие  -  не  камень  преткновения.  Читать,  думать,  выражать  что
думаешь...
     - ...продавать свои мнения тем, кто сам думать не умеет?
     - Да, именно. Или, в некоторых случаях, тем, кто станет спорить  с  вами.
Девяносто девять из ста, брось  я  вызов  их  мнению,  капитулировали  бы  или
отвернулись. Э, чего беспокоиться?  Это  единственное  искусство,  не  стоящее
споров о нем - кроме того, чем оно является, потому что ничто не  бессмысленно
так, как искусство, о котором не спорят, которое не критикуют, так что...
     - Сколько за это платят?
     - О. Неизбежный прозаический вопрос. Это стоит десять кредитов за  каждые
сто слов. Заинтересовались, да?
     Бестер, к своему собственному огромному  удивлению,  услышал  собственный
ответ:
     - Да.

     Он возвращался в отель.  Шел  дождь,  так  что  его  ботинки  попадали  в
пастельные лужи, мокрая парусина побывала под  потоком  воды  и  окрасилась  в
цвет  заката.  Сереброкрылые  силуэты  ласточек  проносились   в   колышащемся
воздухе, и в какой-то момент он увидел: не птицы, а "Черные  омеги"  курсируют
пред жадным ликом Юпитера. Его корабли, его люди, им нет преград. Он  задрожал
при мысли, чем он был. Он свергал правительства, отводил  реки  судьбы,  чтобы
наполнить  новые  океаны.  Без  него  Тени  бы  победили,  уничтожили  бы  все
человечество.
     Это никогда не выходило наружу. Он никогда не видел  этого  в  какой-либо
из кровавых историй про него.
     Шеридан знал. Герой  Шеридан,  честный  человек.  Он  знал,  но  сохранял
напрасное молчание. Гарибальди тоже знал.
     Конечно,  Гарибальди  не  был  человеком  большого  масштаба.  Гарибальди
заботил только Гарибальди - что  Гарибальди  нравится  или  не  нравится.  Что
доставляет Гарибальди удовольствие, что причиняет ему боль. Особенно  то,  что
причиняет ему боль. Возможно, его подчиненные до сих  пор  пытаются  выследить
осу, ужалившую Майкла в пятилетнем возрасте.
     Его сознание заблудилось. Где он? Ах да, еще одна улица.
     Он командовал тысячами, спасал мир, спасал собственный народ -  знали  ли
они это или нет, ценили или нет.
     И теперь он  собирается  вести  колонку  в  третьеразрядном  литературном
обзорении?
     Что ж, это определенно было  не  тем,  чем  бы  занялся  Альфред  Бестер.
Гарибальди и его ищейки из Пси-Корпуса долго будут рыскать, прежде чем  начнут
проверять литературные ревю.
     Он завернул за угол и обнаружил  улицу  неприятно  оживленной.  Тут  была
толпа, полицейские мотоциклы и пожарная машина.
     Возбуждение, алчность  толпы  ударили  его.  Они  хотели  поглазеть,  как
что-нибудь сгорит, увидеть,  как  человеческие  существа  станут  корчиться  в
пламени. Прямо как  толпа,  прислушивающаяся,  тихо  кричащая  в  алкании  его
крови...
     Стоп. Это же был отель "Марсо", отель Луизы. Место, где он остановился.
     Он начал проталкиваться  вперед.  Толпа  была  разочарована.  Пламя  было
маленькое и почти все только снаружи. Окно на фасаде было выбито, и  маленький
обеденный зал почернел, но в целом отель выглядел уцелевшим.
     Луиза стояла, наблюдая за работой пожарных, судя выражению ее  лица,  она
была в шоке. Когда Бестер подходил, коп, Люсьен, обращался к  ней,  хотя  было
непохоже, чтобы она слушала.
     - Никто ничего не видел, - говорил он. - Конечно. Луиза, ты должна...
     - Оставь меня одну, - сказала она отстраненно. - Просто... оставь меня.
     Волна гнева прошла по лицу полицейского, но затем  он  по-галльски  пожал
плечами и  сделал,  что  она  просила.  Бестер  постоял  минутку,  раздумывая,
следует ли ему говорить что-нибудь.
     Она его заметила.
     - Месье Кауфман, - сказала она тихим голосом. - Я беру назад те слова.  Я
не хочу брать с вас доплату, если вы съедете до срока.
     Бестер кивнул. Он собирался сказать ей,  что  заберет  вещи,  как  только
огонь погаснет. К тому же он пытался избегнуть внимания, не привлекать его.  А
тут непременно появятся репортеры.
     Нет. Один уже был тут, проталкиваясь вперед заодно с оператором.
     Он вдруг почувствовал себя зверем в капкане, сердце  прибавило  несколько
ударов в минуту. Если его лицо появится даже в местных новостях...
     Он быстро отступил прочь, ныряя в толпу. Он  "коснулся"  репортера  и  не
нашел своего образа в его мыслях. Он  не  был  замечен,  и  его  не  запомнят.
Однако камера - видела ли его она?
     Если видела, то, может, это вырежут при монтаже.
     "Возьми себя в руки,  Бестер,"  -  сказал  он  себе.  -  "Никто  тебя  не
заметил." Но его сердце все еще билось слишком часто.  Как  ненавидел  он  это
чувство - чувство бессилия и загнанности.
     И тут он как раз заметил Джема и его приятелей, обозревающих  все  это  с
широкими бесовскими ухмылками.
     Внезапно его бессилие превратилось в холодный гнев - в старого,  удобного
друга. С этим он уже мог разобраться.
     Джем его не приметил. Бестер ушел в  переулок,  так  что  он  мог  видеть
головореза, и стал там ждать.
     Скоро настала ночь. Джем и его друзья ушли, но не остались  одни.  Бестер
последовал  за  ними  вниз  по  узким  улицам,  шаги  его  были   бесшумны   и
целеустремленны.
     Он  был  самим  собой   -   охотником.   Предназначением   Бестера   было
преследовать дичь, а не убегать от "хищников". В былые  дни  мятежники  знали,
что их дни сочтены, когда у  них  на  хвосте  был  Альфред  Бестер.  Он  тонко
улыбнулся, вступая в знакомое состязание.
     Он преследовал их до дома в нескольких  кварталах  в  стороне,  куда  они
вошли, смеясь и хлопая друг друга по спине. Бестер остался наблюдать, ждать.
     Проходили часы, и оранжевая луна взошла  на  туманный  небосклон.  Бестер
был терпелив - он знал об ожидании больше, чем, может быть, кто-либо  еще.  Он
слушал Париж; он про себя напевал старые мотивы.
     Наконец, где-то после  полуночи,  члены  банды  начали  расползаться.  Он
считал их на выходе, пока не понял, что Джем остался один. Тогда  он  отряхнул
пиджак, расправил ворот и подошел к зданию.
     Это было  старое  здание,  но  у  него  была  довольно  хорошая  охранная
система. Ряд контактов и маленький видеоэкран.  Чтобы  войти,  он  должен  был
либо обойти систему, для чего он  не  захватил  инструментов,  либо  заставить
Джема пригласить его. Он мог бы вернуться к себе в номер и принести  матричный
чип, который позволил ему пройти земную службу контроля - но нет, где тут  был
вызов? Он мог заставить Джема открыть дверь.
     Закрыв глаза, он настроился на  сознание  Парижа,  шаг  за  шагом,  будто
сквозь сито, просеивая его, пока не осталось наконец  что-то,  неясное.  Очень
неясное.
     Вне прямой видимости даже для П12  установить  контакт  с  нормалом  было
практически невозможно. Но  Бестер  занимался  этим  давно  и  обнаружил,  что
пределы его возможностей расширялись настолько, насколько он верил в  них.  Он
не мог сканировать Джема отсюда, не мог  взорвать  кровеносные  сосуды  в  его
обезьяноподобном мозгу. Но он мог коснуться его, лишь слегка. Он мог  внушить,
что один из друзей Джема зовет его...
     Сознание Джема было уже спутанно. Это  было  бурное  море,  противное  на
ощупь,   замутненное   и   заторможенное   алкоголем,   сдобренное   какими-то
наркотиками. Он уже слышал вещи, которых  не  было  на  самом  деле.  Если  бы
Бестер попросил его сделаться более уязвимым, он бы не смог.
     Все же потребовалось  четверть  часа  сверхконцентрации,  прежде  чем  он
услышал клацанье замка. Наружная дверь отворилась, открывая еще две  двери  по
обеим сторонам и лестницу наверх.
     Он почуял Джема наверху и поднялся по ступенькам.  Когда  он  остановился
напротив, как он чувствовал, нужной двери, то тихо постучал.
     Немного погодя дверь отворилась,  и  Бестер  обнаружил  себя  глядящим  в
безобразное дуло автоматического пистолета.

     Глава 5

     - Ну, - хрюкнул Джем. Он был в черной майке и тренировочных штанах. -  Не
мой ли это старый приятель-дедуля? Заходи-ка! - он  многозначительно  выставил
пистолет, и Бестер заметил -  это  был  старый  двенадцатимиллиметровый  Naga,
возможно, с начиненными  ртутью  пулями,  которые  оставляют  на  выходе  рану
размером с мяч для софтбола.
     - Не вздумай, - сказал Бестер хладнокровно.
     Джем следил за  ним  налитыми  кровью  глазами  с  сузившимися  зрачками.
Апартаменты были просторные, обставленные в современном дорогом,  но  скверном
вкусе. Крикливо. Жалкая мальчишеская фанаберия - желание  выглядеть  крутым  -
бросалась в глаза во всем. Бестер заметил бутылку красного вина и взял ее.
     - Ах, "Шато де Риду" шестьдесят седьмого года, - сказал  он.  -  Неплохой
год... скверный выбор к пицце, как бы то ни было.
     Он видел разносчика, приходившего раньше, а сейчас увидел и остатки  еды,
разбросанные на большом деревянном столе.
     - Оно стоит сто кредитов за бутылку.
     - О, ну тогда оно должно подходить  ко  всему,  -  отозвался  Бестер.  Он
подошел к бару, выбрал стакан и налил себе немного.
     - Что, черт возьми, ты собрался делать?
     - Знаешь, - поведал Бестер, - тебя обсчитали. Это дешевое "Коте  дю  Рон"
в другой бутылке. Я бы сказал, что ты переплатил кредитов девяносто пять.
     - Тебе осталось жить шесть секунд, дед.
     - О, я так не думаю, - он снова отпил вина.
     С каким-то звериным рыком Джем прыгнул вперед, размахивая оружием у  лица
Бестера, как дубинкой. Бестер установил захват  над  его  нервной  системой  и
проследил, как тот падает, ощутил резкий звон боли, похожий на звук  бьющегося
стекла. Только это был Джемов нос, который  тот  разбил  о  паркетный  пол.  И
несколько зубов.
     - Да,  пожалуйста,  устраивайся  поудобнее,  -  сказал   Бестер.  -   Нам
предстоит долгая ночь. В конце ее ты будешь  мертв,  но  я  намерен  посвятить
этому мое время. Так редко  теперь  попадается  случай  этим  заняться.  -  Он
сделал еще глоток вина, потер здоровой рукой другую, всегда сжатую. - Начнем?
     Он заморозил голосовые связки Джема, так что головорез  мог  издать  лишь
жалкое  подобие  квохтанья.  Но  его  мозг  -  ах,  он  был  охвачен  паникой,
прекрасной разновидностью ужаса.
     "Это глюки, - говорил себе Джем, - это не взаправду."
     Бестер погрузился в его мысли как скальпель в масло.
     "Нет, боюсь что нет. Это более взаправду, чем ты можешь вообразить."
     И "скальпелем" он принялся "стачивать" Джема кусок за куском.
     Он уверился, что злодей чувствует,  что  умирает,  наблюдал,  как  тот  в
последний раз пытается вырваться. Его расширенные глаза  гасли  и  туманились,
его глотка пульсировала, тужась закричать, но Бестер этого не позволил.
     И вот он был мертв, хотя его тело еще функционировало.  Все,  что  только
что было Джемом, было извлечено из него.
     Бестер взял паузу, отпил еще вина, пока дышащее тело пялилось в  потолок.
Он отошел и, поскольку  кишечник  и  мочевой  пузырь  Джема  самоопорожнились,
открыл окно - впустить  свежего  воздуха.  Он  потянулся,  попробовал  размять
мышцы шеи, включил телевизор посмотреть, сообщается ли  что-нибудь  о  пожаре.
Это заняло  десятисекундный  эпизод  в  местных  новостях.  Картинка  показала
отель, Луизу, пожарные машины, но себя он не увидел.
     Он пошел в кухню и приготовил кофе, затем вернулся туда, где с  открытыми
глазами лежало тело.  Затем  с  должным  вниманием  и  тщательностью  он  стал
собирать Джема вновь.

     Было почти утро,  когда  он  возвратился  в  отель.  Разбитое  окно  было
загорожено картоном. Он отпер ключом дверь, навстречу ему ударил  едкий  сырой
запах гари.
     Единственная лампа была  включена  на  одном  из  необгоревших  столиков.
Луиза с усталым видом сидела в ее свете перед пустой бутылкой.
     - Вы заключили другой контракт, догадываюсь, и пришли за своими вещами?
     - Нет. Я, напротив, думал немного поспать.
     Она покачала головой.
     - Отель закрыт.
     - Почему? Ущерб-то ничтожный.
     - Ничего себе ничтожный - в окно метнули зажигательную бомбу.
     - Вы не хотите закрывать отель.
     - Кто вы, чтобы говорить мне, чего я хочу? Вы обо мне ничего не знаете.
     - Я знаю женщину, которая, когда я ее увидел в первый раз,  защищала  то,
что ей принадлежало. Я знаю - она не отдаст это так просто.
     - Ничего не просто. Все - не просто. Пять  лет  я  пыталась  держать  это
место на плаву. Пять лет - наблюдая, как иссякают мои сбережения.  Достаточно.
Мне конец.
     - У вас нет денег на ликвидацию следов небольшого пожара?
     - Что в этом толку? Они только сделают это снова, или что похуже  -  пока
я снова не начну платить им, чего я позволить себе не могу.
     - Возможно, вы удивитесь.
     - О чем вы?
     - Просто, вы можете быть удивлены,  только  и  всего.  Что-то  случается.
Что-то меняется.
     - Некоторые вещи - нет, - она  медленно  шлепнула  по  столу.  -  Знаете,
сперва я думала, вы на что-то надеетесь относительно меня. Постель.  Так?  Это
причина вашего упорства?
     - Нет.
     - Что тогда?
     - Мне нужно место, где остановиться, вот и все. И я не  люблю  хулиганов.
Не люблю, когда мне диктуют, что я должен делать.
     - Полагаю, не любите. Вы были на войне, не так ли?
     Он замер, не будучи уверен, что говорить. Которую войну она имеет в виду?
     - Да, - наконец решился он.
     - Я так и думала. Вы ведете себя по-особенному. Я думаю, все худшее,  что
могли, вы уже повидали, и это  "съело"  в  вас  весь  страх.  И,  может  быть,
больше, чем ваш страх. - Она подняла на него глаза, но он не  думал,  что  она
ждет ответа.
     - Вы когда-нибудь любили, мистер Кауфман?
     - Да.
     - Что с ней стало?
     - Ничего, о чем я бы хотел говорить.
     - Я однажды была влюблена. Безумно, глупо  влюблена.  Нынче  все,  что  я
имею - это разрушенный отель. - Она оперлась о стол. - Он бросил меня.  Видите
ли, это не ваше дело, но я все равно вам расскажу, не  знаю,  почему  -  вино,
возможно. Он бросил меня с моими долгами, моей пустой комнатой,  и  покинутая,
я осталась без какого бы то ни было понятия о любви. Думаю, я больше в нее  не
верю. С вами произошло то же? Вы покинули ее? Вы прячетесь  от  своей  прежней
жизни?
     Бестер чуть не повторил, что это не ее дело, но вместо этого вздохнул.
     - Нет, - сказал он, вспоминая Кэролин в последний раз, как  он  видел  ее
живой и в сознании, опутанной проводами технологии Теней. Хуже,  чем  мертвую.
Но он не покидал ее.
     - Нет, я пытался сделать для нее все,  что  только  мог.  Я...  пошел  на
многое. - Он усмехнулся. - Просто не получилось, - он вспомнил,  что  осталось
от  Кэролин   после  того,  как   мятежник-террорист   взорвал   оборудование.
Вспомнил, в какой ярости был, потому что он обещал ей,  что  справится  и  все
будет как надо. Но собрать заново растерзанное тело -  совсем  не  то,  нежели
восстановить психику.
     Некоторые  обещания  не  следует  давать,  так  как  они  не  могут  быть
выполнены.
     - Нет, - тихо повторил он, - не получилось.
     Из-за Байрона. Из-за Литы. И более всего из-за Гарибальди, чьи  инженеры,
без сомнения, сконструировали оружие, убившее его любимую.
     - Да, что ж, это жизнь, не так ли? - сказала она.  -  Не  получается.  Мы
стареем, мы умираем. Вселенной безразлично.
     - Вы многовато выпили.
     - Недостаточно. Вы знаете, что я хотела  быть  художником?  Я  училась  в
Парижской Академии искусств. Намерения были очень серьезны, но я  пожертвовала
этим. Ради любви. Ради этого, - она с отвращением обвела руками комнату.
     Он сел молча, угнетаемый  непривычным  чувством,  когда  не  знаешь,  что
сказать.
     - Вы еще беретесь за краски?
     - Хм... Да. В основном крашу стены и  двери.  Совсем  недавно  -  в  этой
комнате. Как думаете,  здесь  был  необходим  новый  оттенок  черноты?  -  она
указала на полосу сажи на прежде белых стенах.
     - Я думаю, вам следует пойти в кровать и позже подумать об этом  с  более
ясной головой. И я думаю, мне следует поступить так же.
     - Предпочту сидеть здесь и жалеть себя до следующего дня или около  того.
Посидите со мной? Похоже, вы в конечном счете так же жалеете себя, как и я.
     - Что заставляет вас так говорить?
     - Каждое ваше слово и выражение лица. То, как вы ко всему  относитесь.  -
она нахмурилась. - Кроме того дня в сквере, когда  тот  человек  рисовал  вас.
Тогда вы были другим. Что было иначе? Что пришло вам в голову?
     И снова он пытался придумать,  что  сказать.  Потому  что  он  знал,  что
увидел художник в его глазах. Он увидел Луизу.
     - Не помню, - ответил он.
     Она скептически глянула на него, но спорить не стала.
     - А я нашел работу, - начал он.
     - Действительно?
     - Да. Литературного критика.
     - Это странная  работа  для  человека  вашей  профессии.  Судя  по  вашим
бумагам - вы торговец.
     - Мечта детства. Я отошел  от  дел  и  теперь  настало  время  дать  волю
фантазиям, полагаю. Жить в Париже, сочинительствовать.
     - Что  ж,  мистер  Кауфман.  Добро  пожаловать  в  мир  фантазии,  -  она
помедлила. - Эта писательская работа. Это на полный день?
     - Нет.
     - Как вам понравится некоторое время квартировать бесплатно?
     - Зависит от условий, конечно.
     - Помогите мне вычистить  этот  беспорядок.  Я  стану  платить  вам  днем
проживания за час работы. Это хорошая плата.
     - Вы таки не сдались.
     - Полагаю, нет.
     Он кивнул.
     Она поднялась, хватаясь за стол.
     - Похоже, я вот-вот отключусь.
     - Доброй ночи - или утра, скорее.
     - Да. Вам тоже. И... благодарю вас.
     Эти слова удивили его так, что он онемел. Это было так же, как  незадолго
до этого во  время  их  разговора.  Чем  он  заслужил  благодарность?  Выразил
сочувствие? К нормалке?
     Он заново прокрутил в голове их беседу и понял,  что  да.  Что  заставило
его так поступить?
     Он подумает об этом позже. "Разборка" и "сборка"  Джема  опустошила  его.
Он будет более разумным после нескольких часов отдыха.

     Он проснулся с остатками  мигрени,  чем-то  похожей  на  похмелье,  но  в
остальном чувствовал себя  прилично.  Он  поднялся,  сполоснул  лицо  холодной
водой и принялся планировать свой день.
     Ну-с, теперь он обозреватель. Значит,  ему  нужно  что-то  обозревать.  И
что-то, чтобы  записывать  обозрения:  настольный  компьютер  с  искусственным
интеллектом или что-то в этом роде. Его портативный компьютер мог  работать  с
голоса,  но  каким-то  образом  он   чувствовал,   что   должен   использовать
старомодную клавиатуру, если вовсе не ручку и бумагу.
     С годами  писатели  в  общем  согласились  в  том,  что  дистанция  между
мыслимым  и  написанным  словом,   возникающая   из   прикосновения   пальцев,
необходима. Письмо было иной формой  общения,  нежели  речь,  другим  способом
мышления - более обдуманным.
     Похоже было, что днем будет жарковато, а все что у него  было  -  кожаный
пиджак да черные брюки. Вот и другое дело, которое ему  нужно  сделать  -  ему
нужно пополнить гардероб.
     Луиза была внизу, уже скребла стены.
     - А, доброе утро, - сказала она, меряя его  "обмундирование"  взглядом  с
головы до ног. - У меня есть рабочая одежда, думаю, вам придется впору.
     - Что, простите?
     - Вы пришли помочь мне привести все это в порядок, не так ли?
     - Я отчетливо помню, что не соглашался помогать вам, - отозвался он.
     - А я отчетливо  помню,  что  вы  убедили  меня  остаться  здесь,  и  это
накладывает на вас ответственность. Вот. Будете помогать или нет?
     Он брезгливо оглядел помещение.
     - Скорее, нет.
     - Очень плохо. Одежда наверху.
     - У меня дела.
     - Сделаете позже.
     - Но... - нахмурился Бестер.

     Кисть вверх - кисть вниз... Бестер посмотрел на жирную полосу  краски  на
сером фоне. В таком темпе покраска единственной стены займет у него весь день.
     - Вы никогда прежде не красили, - сказала Луиза. Это не был вопрос.
     - Собственно говоря, нет. Я правильно это делаю?
     - Нет. Вы используете кисть, чтобы выделить края,  а  затем  раскатываете
широкие участки.
     - Края?
     - Здесь, - она подошла и взяла у него из руки кисть, а  затем  опустилась
рядом на колени.
     - Видите? Я провожу линию на полу вдоль плинтуса. Теперь  крашу  плинтус,
вот так.
     Ее волосы, убранные косынкой, пахли чистотой и чуть-чуть лавандой. И  еще
краской - она ухитрилась забрызгать ею несколько волосков, несмотря на платок.
     Он осознал, что уже очень давно не находился в такой близости от женщины.
     С  женщинами  ему  не  слишком  везло.  Мальчиком  он  втюрился  в   одну
девочку-телепатку  из  своего  класса.  Неожиданно   натолкнувшись   на   нее,
целующуюся с другим  мальчишкой,  он  приобрел  неприятный  опыт  психического
соучастия в чужом наслаждении.
     Позднее,  кадетом,  он  по-настоящему  влюбился  в   неистовую   Элизабет
Монтойя, чья страсть к нему почти совершенно его поглотила. Но она  не  любила
его достаточно - недостаточно, чтобы оставаться в Корпусе вместе  с  ним.  Она
попыталась уйти к меченым, сбежать, и он был вынужден вернуть ее.
     Он так злился на нее, что она вынудила его  сделать  это.  Теперь  же  он
вообще ничего не чувствовал. Он даже не мог вспомнить ее лицо.
     Корпус,  конечно,  устроил  брак,   генетически   более   гарантировавший
получение телепатического  потомства.  Любви  там  и  места  не  было,  однако
какое-то  время  он  думал  о  возможности,  по  крайней   мере,   партнерских
отношений. До тех пор, пока по возвращении домой не  нашел  Алишу  в  объятиях
другого мужчины.
     Он предполагал, что все еще женат, а его сын - если, разумеется, это  был
его сын, в чем он сильно сомневался - был ему чужим.
     Нет, вероятно, во время  или  после  войны  телепатов  Алиша  потребовала
развода. Кому хочется  состоять  в  браке  с  ужасным  преступником  Альфредом
Бестером?
     И Кэролин. Он  любил  ее.  Она  доказала  ему,  что  сердце  его  еще  не
опустошено, как он полагал. Это, в конечном счете, лишь доказало, что ему  все
еще может быть больно. Стоило ли стараться.
     Так почему он замечал запах волос Луизы, движение ее  пальцев,  державших
кисть, беспорядочно выбившиеся, обрызганные  краской  локоны,  обрамлявшие  ее
лицо?
     Ах. Да потому что он болван. Она более чем вдвое младше него, еще  молода
и красива. Его  тело  реагировало  на  нее,  вот  и  все  -  последний  выброс
гормонов. Или, может быть, ему нравился тот факт, что  она  в  нем  нуждается,
пусть и немного. Когда-то тысячи людей зависели от него, но уже  годы  он  был
этого  лишен.  Синдром  опустевшего  гнезда?  Элементарная  истина   -   давая
почувствовать,  что  нуждаешься  в  ком-то,  приобретешь  больше  друзей,  чем
каким-либо иным способом.
     Да, простая физиология и психология. Он не был по-настоящему увлечен  ею.
А она однозначно не была увлечена им. Зачем же он понапрасну  расходует  здесь
свое время?
     Вероятно, потому, что, помимо своей воли, он малярничал в  первый  раз  в
своей жизни.
     Тут раздался стук в дверь. Ее голова дернулась, и щека слегка задела  его
лицо. Резко отшатнувшись, он стукнулся головою о стену.
     - Ты? - вскринула Луиза дрожавшим от гнева и возмущения голосом.
     В дверях стоял Джем. Луиза  схватила  оторванную  ножку  стула  из  груды
обломков.
     - Пошел вон! Уходи отсюда!
     Лицо Джема исказилось внезапной болью. Он  выглядел  растерянным.  Бестер
нахмурился. Может быть, он был более усталым, чем думал. Может...
     Но затем Джем прокашлялся.
     - Послушайте, о, мадам, я -  я  зашел  слишком  далеко.  Простите.  Дурно
вести бизнес подобным образом, и я не должен был так поступать.
     - Что? Не шути со мной. Меня тошнит от тебя. Так что, будь  любезен...  -
она взвесила в руках свое импровизированное оружие.
     Джем извлек из кармана карточку и протянул ее.
     - Здесь восемь тысяч кредитов. Если эта сумма не покроет ущерб  и  потерю
бизнеса, я переведу больше. Ладно?
     Изумленная до предела, Луиза прямо-таки застыла на  мгновение.  Затем  на
ее лицо снова вернулось выражение подозрительности.
     - Что ты затеял, Джем? Ты  выхватишь  это  у  меня,  может,  схватишь  за
волосы и попытаешься задать мне хорошую взбучку? Если так, то лучше убей меня.
     Джем осторожно положил кредитку на конторку.
     - Вот, -  пробормотал  он.  -  Проверьте.  Это  настоящее,  -  его  глаза
метнулись к Бестеру, и его лицо снова исказилось. Затем он повернулся и ушел.
     - Что за... -  она  схватила  карточку,  оглядела  ее  и  сунула  в  щель
кассового аппарата.
     - Восемь тысяч, точно как он сказал, - ее тон был  настолько  обалдевшим,
что Бестер не смог подавить смешок.
     Она это заметила.
     - Вы - что вы ему сделали?
     - Я? Ничего.
     - Ночью, когда вы говорили мне, что  может  что-то  произойти  -  вы  это
имели в виду! Как вы узнали?
     - Я говорил абстрактно, - сказал Бестер. - Просто что я пожил  достаточно
долго, чтобы понять - никогда не угадаешь, что в  действительности  ждет  тебя
за следующим поворотом.
     - Нет. Вы знали. Откуда?
     - Ей-богу, я не знал. Вы не  думаете,  что  скорее  ваш  друг-полицейский
заключил с его приятелями некое внеслужебное соглашение? Чтобы они пошли  и  -
ну - "вразумили" Джема? Или, может, он действительно раскаялся.
     - Нет, только не Джем. Но Люсьен...  нет,  в  это  я  тоже  не  верю.  Он
слишком порядочен, слишком законопослушен.
     - Вы ему нравитесь. Может, это нападение  оказалось  для  него  последней
каплей.
     - Может. Не верю я в это.
     - Да. Он знает, что вы  не  любите  помощи,  предпочитая  выкарабкиваться
самостоятельно...
     - О, я-то? - ее глаза снова сузились, но на сей раз  в  них  было  что-то
лукавое.
     - Таково мое впечатление.
     - Составленное всего за три дня?
     - Возможно, я ошибаюсь.
     - Нет, вы правы. Я такая. Но кто бы что ни сделал  с  Джемом  -  заслужил
мою благодарность,  -  на  секунду  она  встретилась  с  ним  взглядом,  затем
вернулась к работе.
     Бестер подумал - знай она  вправду  детали  того,  что  он  сделал,  она,
возможно, отнеслась бы к этому совсем иначе.
     Все-таки хорошо чувствовать ее благодарность.
     Физиология и психология. Всегда приятно чувствовать себя  нужным  -  даже
когда ты этого не хотел.

     Глава 6

     Гарибальди ходил по комнате осторожно, словно ступая  босиком  по  битому
стеклу.
     - Он был здесь, - пробормотал он, - я его чую.
     Конечно, его не следовало понимать буквально. Но иногда он  находил,  что
у него развилось некое чутье - не телепатия, конечно, но нечто более  древнее,
глубокое, более первобытное. Даже животное.
     - Похоже, вы угадали, - протянул Томпсон, - этот дом  зарегистрирован  на
некую Сьюзан Тароа, но это только псевдоним. Мы  отследили  ее  по  нескольким
другим фальшивым именам, пока не дошли до  Софи  Херндон.  Она  была  в  числе
стажеров Бестера.
     - И она и есть та самая женщина, которую выловили двое  пьяниц  несколько
недель назад?
     - Да. Кто-то утопил ее в рыбачьих сетях. Но в этом же месте из-за  шторма
потонуло судно, и поисково-спасательная команда нашла ее. Когда они  проверили
документы, несообразность вылезла наружу. Удачное совпадение.
     - Не для нее.
     - Да уж я думаю.
     - Я хочу провести здесь полное расследование. ДНК, и все прочее.
     - Местная полиция уже занялась.
     - Они не знают, что искать. Я хочу другого.
     - Конечно.
     Гарибальди продолжил осмотр берлоги монстра. Нити,  оставленные  Бестером
в Томпсоне, никуда не вели - или, точнее говоря, они вели куда  угодно,  кроме
настоящего  следа  Бестера.  При  желании  этот   человек   умел   становиться
призраком. Он мог копаться в головах у людей,  заставляя  забывать,  заставляя
вспоминать вещи, которые никогда не происходили.
     Заставляя их делать то, чего они никогда не хотели делать.
     Гарибальди пытался  проследить  денежные  переводы.  Бестеру,  чтобы  так
передвигаться,  нужны  были  деньги,  но  даже  внушительные  ресурсы   Edgars
Industries оказались недостаточны. Некоторые банки и впрямь  были  недоступны,
неподкупны, неподвластны ему, каким бы  ненормальным  и  непостижимым  это  ни
казалось.
     И что же оставалось  выискивать?  След  из  трупов?  Бестер  был  так  же
осторожен и в этом, по обыкновению. Опять-таки, вроде бы похоже на то, что  он
пустился в бега. Обнадеживающий признак.
     - Что вы ищете, мистер Гарибальди?
     -  Не  знаю.  Что-нибудь.  Что  угодно.   Ты-то   как?   Не   улавливаешь
какой-нибудь - не знаю - пси-знак?
     - Нет, ничего. Сильные телепаты иногда оставляют их, это  верно,  но  они
не держатся долго. Часы, может быть день. Тут нет ничего такого.
     - Черт, - он  подошел  к  буфету  из  полированного  коралла  и  принялся
выдвигать ящики. Ничего. Поискал под матрасом. Ничего.
     Он  полез  шарить  под  кроватью  -  и  его  пальцы   коснулись   чего-то
маленького, холодного, гладкого.
     - Что это? - он вынул  из  кармана  платок  и  полез  снова,  а  вылез  с
маленьким цилиндром.
     - Это ампула, -  хмыкнул  он.  Встал  и  посмотрел  предмет  на  свет.  -
Какое-то лекарство.
     - Это должно быть прямо по вашей части.
     - Или к моей выгоде, во всяком случае. Ага, я знаю парня,  которому  хочу
дать это посмотреть. И, Томпсон, я не хочу,  чтобы  ты  говорил  кому-либо  об
этом - понимаешь? Теперь это только наш маленький секрет.
     - Понял.

     Найлс Дреннан был маленький упертый молодой человек, какого никак  нельзя
представить  себе  проколовшимся  или  прикалывающимся.   Гарибальди   он   не
нравился, но он был одним из лучших действующих специалистов по синтезу.
     Его работа заключалась в  том,  чтобы  проверять  разного  рода  народные
снадобья  из  тысяч  миров  и  пытаться  выделить  их  активные   ингредиенты.
Последнее  время   он   больше   обрабатывал   разнообразные   биогенетические
материалы, охотясь за средством от вируса дракхов.
     На деле он был вроде алхимика-инквизитора, который  мог  вытянуть  секрет
из любого соединения, какое ему дадут, неважно, сколь  чуждого  или  сложного.
Так  что  Гарибальди,  в   общем,   не   заботило,   какими   принципами   тот
руководствуется в своей жизни.
     - Это рибосилас холина. Контролирует выделение  определенных  запрещенных
медиаторов или нейрогормонов.
     - Что бы это значило? По-английски? На незамысловатом английском.
     - Много ли вы знаете о нейронах?
     - На уровне шестого шестого класса.
     - Хм... Ну-с, нервы  часто  уподобляют  проводам  или  какой-либо  другой
линейной проводящей системе. Это  плохая  аналогия  по  ряду  причин.  Нервная
система - головной мозг, спинной мозг, сенсорные и моторные нервы  -  все  это
связано через специальные клетки, называемые  нейронами.  Но  нейроны,  строго
говоря, не действуют как проводники. Они действуют  как  генераторы  -  в  том
смысле, что каждый создает собственный электрический импульс.
     - Досюда я понял.
     Лицо Дреннана говорило "вряд ли", но он придержал язык.
     - Нейрон обладает древовидными отростками  -  дендритами,  которые  почти
связывают его с другими нервными клетками - я сейчас перейду к  этому.  Каждый
нейрон  также  имеет  длинный  отросток,  называемый   аксон.   Когда   нейрон
генерирует электрический импульс, тот перетекает по аксону, пока не дойдет  до
следующего  нейрона  -  или,  скорее,  до  промежутка,  отделяющего   его   от
следующего нейрона - синапса.
     - И импульс перепрыгивает промежуток или нет, правильно?
     - Не совсем. Сам по себе  импульс  не  преодолевает  пространство.  Когда
нервный импульс достигает конца аксона, то из нервных окончаний  секретируется
комбинация медиаторов или нейрогормонов. Это  сложные  химические  соединения,
которые заполняют  разделяющее  пространство  и  сообщают  соседнему  нейрону,
генерировать ли ему собственный электрический импульс или нет.  У  большинства
людей существует более пятидесяти  видов  медиаторов.  Они  создаются  разными
импульсами  и,  в  свою  очередь,  побуждают  различным  образом   реагировать
соседние нейроны. Когда эти  медиаторы  начинают  действовать  некорректно,  а
особенно,  когда  их  выделяется   недостаточно,   возникают   неврологические
проблемы. К примеру, болезнь  Альцгеймера  вызывается,  кроме  всего  прочего,
недостатком нейрогормонов.
     Определенные виды сигналов не могут быть переданы  от  одного  нейрона  к
другому  из-за  отсутствия  курьеров,   которые   бы   это   сделали.   Многие
психотропные наркотики тем или  иным  образом  имитируют  медиаторы,  побуждая
нейроны реагировать на стимулы, отсутствующие в реальности.
     - Они-то и есть запрещенные нейрогормоны?
     - Имеется длинный список таковых, но я догадываюсь,  что  вас  интересует
именно этот. Это редкое сочетание, включающее в себя вирусоподобный  организм,
имитирующий  глиальные  клетки,  или   глиоциты   -   клетки,   обеспечивающие
биохимические  функции  мозга.   Вообразите   их   как   уплотненные   шарики,
подпирающие волокнистые слабые нейроны. Впоследствии эти  мутировавшие  клетки
могут разрушить и заместить все естественные глиоциты мозга. Что интересно,  в
большинстве  случаев  этот  процесс  безвреден,  так   как   клетки-захватчики
замечательно воспроизводят функции тех, которые замещают. У них  есть  скрытый
генетический  механизм,  который  заставляет  их  отличаться  от  оригинальных
клеток, но он так и не ативируется. Однако изредка они  стимулируют  выделение
определенных медиаторов, которые в  естественных  условиях  не  встречаются  в
человеческом организме. Этот сценарий касается лишь телепатов, и...
     - Постой-ка. Телепатов?
     - Да.
     - Почему?
     - Мы не знаем. Мы все еще не  знаем  точно,  как  работает  телепатия.  У
телепатов вообще причудливые глиоциты, и мы никогда до конца  не  понимали  их
связей.
     - Ладно. Так это болезнь, верно? Вирус?
     - Не совсем вирус, но и это неплохая аналогия.
     - Природный?
     - Хороший вопрос. На самом  деле,  мы  так  не  думаем.  Клетки-имитаторы
слишком, гм, хорошо сделаны, скажем так.
     - Как она протекает, эта болезнь?
     - Сначала никак. Похоже, должны усиливаться телепатические способности  -
или,  более  точно,  обработка  телепатической  информации  и  импульсов.  Это
ускоряет ее. Но неизбежно начинается сверхвыделение  нейрогормонов,  и  сигнал
проходит ниже порога потенциала действия...
     - Как при коротком замыкании?
     - Грубо говоря, да.
     - И это происходит только  с  телепатами.  Спорю,  это  все  телепаты  из
Корпуса, не так ли?
     - Я могу проверить.
     - Ага.  Корпус  проводил  массу  закрытых  экспериментов,  чтобы  сделать
телепатов сильнее или превратить их в  телекинетиков.  Пять  к  десяти  -  это
результат одного из них.
     - Они экспериментировали на себе?
     - Приятель, ты проспал всю свою жизнь? Эти ребята в  Пси-Корпусе  ставили
на людях опыты, от которых стошнило бы Йозефа Менгеле из Аушвица. Из-за  чего,
ты думаешь, все их разборки последних лет?
     - Я не уделяю большого внимания новостям.
     "Ага, голову дам на отсечение - это так," - подумал Гарибальди. Неважно.
     - Все  же  я  не  могу  представить  этого  парня  добровольной   морской
свинкой, - он поскреб подбородок. - Конечно, у него были враги в Корпусе,  или
(если  заражение  осуществляется,  как  ты  сказал,  в  виде  вируса)  он  мог
подхватить заразу случайно. - Он вдруг усмехнулся, хлопнул Дреннана  по  спине
и перерисовал схему рибосиласа холина в блокнот. -  Неважно.  Что  произойдет,
если он не примет этого?
     - О, сперва эйфория, обостренная чувствительность, ясность мышления.  Как
под воздействием стимулятора. За этим следуют галлюцинации  и  припадки,  а  в
финале - коллапс нервной системы.
     - Иное лечение?
     - Я  о  таком  не  знаю.   Клетки-мутанты   устойчивы   к   генетическому
вмешательству. Можно попытаться вмешаться в ход замещения и нормализовать  их,
но спустя недели они вернутся  в  первоначальное  состояние.  Мы  думаем,  они
как-то кодируют  свою  генетическую  информацию  в  иной  форме,  нежели  ДНК,
непосредственно  в  нейронной   сети   -   еще   одно   верное   свидетельство
искусственного происхождения телепатии.  В  некотором  смысле  они  напоминают
вирус дракхов. Их также нельзя убить  все  и  заменить  нормальными  клетками,
потому что в мгновение ока погибнут нейроны, которые  живут,  функционируют  и
поддерживаются ими. Кроме того, людей  с  этим  недугом  слишком  мало,  чтобы
провести настоящее исследование, и это не считается заразным.
     - Но если человек пользуется этим препаратом, он должен принимать  его...
как часто?
     - Раз в месяц.
     - Раз в месяц, и он будет в порядке?
     - Да. Зелье на сто процентов эффективно, когда его принимают по графику.
     - Да! - сказал Гарибальди. - Это отлично. Спасибо, Дреннан.
     Парень кивнул, но уже думал о другом. По-видимому,  вся  беседа  была  им
уже забыта ради чего-то, над чем он работал.
     Гарибальди покинул лабораторию насвистывая.
     "Один  из  твоих  собственных  проклятых  клещей  укусил  тебя,   Бестер.
Берегись. А теперь я должен найти твою дорожку  из  хлебных  крошек.  Когда  я
найду тебя, ты таки будешь хотеть, чтобы злой колдун просто проглотил тебя."
     Но тут ему подпортила настроение мысль (разве что самую малость):  Бестер
был болен. Что если он не смог получать лечение? Что если он умер?
     Нет. Ничто не собьет его -  ничто.  Гарибальди  успокаивало  то,  что  он
знает хоть что-то о своем противнике, и это  "что-то"  включало  в  себя  один
чрезвычайно важный факт: Бестер хотел жить. А никто и ничто  не  могло  встать
между Бестером и тем, чего тот хотел.
     В этом они с Бестером были похожи.
     Появилось нечто, что он мог проследить, нечто нужное Бестеру.  Наконец-то
у него есть настоящий след.

     Глава 7

     - Вечно темная одежда, - сказала  Луиза,  ее  голос  звучал  одновременно
насмешливо и жалобно.
     - Я зимний, - произнес Бестер, проверяя ценник на габардиновом костюме.
     - Даже зимой не все время ночь.  Как  насчет  этого?  -  она  указала  на
пиджак цвета темного бургундского с широким воротником. По-видимому,  пока  он
отсутствовал, большие воротники вновь вошли в моду.
     - Не мое, - бросил он.
     - Вот вы попросили меня пойти с вами в магазин,  а  теперь  пренебрегаете
всеми моими предложениями.
     - Я не просил вас идти со мной в магазин, - заметил Бестер кротко.
     - Ну так должны были. У вас жуткий вкус. Вы одеваетесь как гангстер.
     - Может, я и есть гангстер.
     Она подержалась за подбородок.
     - Да. Это  объяснило  бы,  почему  Джем  так  мил  со  мной  в  последние
несколько недель. Вы на него, как это говорится у них - надавили.
     Бестер пожал плечами.
     - Может, он был просто напуган моим физическим превосходством.
     - И вашей черной одеждой. Пойдемте, дайте-ка мне выбрать вещь для вас.
     Он вскинул голову и глянул на нее.
     - Идет. При одном условии.
     - Больше не красить?
     - Не то.
     - Что тогда?
     - Вы позволите мне выбрать вещь для вас. И оплатить ее.
     Она раскрыла рот, поняв, что попалась.
     - Выбрать, да, хотя предупреждаю - я не ношу черного. Заплатить  -  я  не
могу разрешить этого.
     - Нет, можете. Вы не покупали  себе  ничего  нового  с  тех  пор,  как  я
встретил вас. Я настаиваю.
     Она как будто подыскивала новое возражение, но затем выгнула дугою бровь.
     - Я выберу любую вещь для вас, и вы станете ее носить?
     Ой-ой.
     - В пределах разумного. И приняв мои условия.
     - Договорились, - сказала она, схватила его за руку и повлекла за собой.
     Это была его увечная, стиснутая рука. Она никогда  не  упоминала  о  ней,
никогда о ней не спрашивала и - до сих пор - никогда не касалась ее.
     Он тут же  почувствовал,  что  заливается  краской  смущения.  В  Корпусе
всегда носили перчатки, за исключением моментов уединения - или интимности.
     Ему вдруг пришла  на  ум  Элизабет  Монтойя,  первая  его  женщина.  Тоже
телепат. Они тогда прошли полевой экзамен, были навеселе и  стали  целоваться.
Придя с ним в номер отеля, она сорвала  его  перчатки  и  перецеловала  каждый
палец его руки, проникая языком между ними и вбирая их кончики губами.
     Это было настолько сильное эротическое  воспоминание,  что  на  мгновение
перестало существовать все, кроме вернувшихся ощущений и тепла  пальцев  Луизы
в его искалеченной руке.  Это  была  та  самая  рука,  которую  целовала  Лиз,
задолго до случая, лишившего его возможности ею действовать.
     Он встряхнулся и обеспокоился.  Неужели  он  дошел  до  состояния  потери
самоконтроля? Он пропустил прием своего лекарства?
     Нет, он сделал последний укол менее двух недель назад. С ним все  хорошо.
Это была просто рука. Рука...
     Нормалы насмехались  над  этим.  Он  видел  видеокомедии,  пародировавшие
телепатов и этот их "фетиш". Однако они  всегда  смеялись  над  тем,  чего  не
понимали и чего никогда, никогда не смогут обрести.  Они  никогда  не  узнают,
что значит ощутить обе стороны наслаждения.
     Луиза так не поступала. Она не осуждала. Иногда он думал, что мог  бы  ей
признаться, кто он есть, рассказать ей все, и она как-нибудь разобралась бы  в
этом.
     Он не часто думал об этом,  потому  что  знал  -  это  не  так.  Неважно,
насколько лучше  она  была,  чем  средний  нормал,  неважно,  насколько  более
понимающая - никто никогда не мог понять его или его поступки. Никто.
     Он моргнул.  Они  стояли  напротив  целого  ряда  костюмов.  Очень  ярких
костюмов. Мерцающих костюмов.
     - В пределах разумного, - напомнил он ей.

     Немногим позже он с сомнением  глядел  на  себя  в  зеркало.  Брюки  были
приемлемыми - темно-шоколадного цвета, из центаврианского материала,  похожего
на шелк. Жакет был - не жакет. Это  было  нечто  вроде  халата  -  свободного,
текучего, с  широкими  рукавами,  и  он  ниспадал  до  половины  икр.  Он  был
табачно-коричневый, но  узор  из  приглушенного  золота  и  окалины  мерцал  и
пропадал на свету.
     - Видите? Не так плохо.
     - Я... куда я это надену?
     - Вы теперь писатель!  Это  последний  крик  моды.  Вольтер  носил  почти
точь-в-точь такой же.
     - Это было пятьсот лет назад.
     - Это снова модно. Это форма литератора. Наверняка вы заметили.
     Фактически, он заметил. Молодые люди, одетые так, появлялись в  кофейнях,
и их вид отчего-то раздражал его. Это выглядело претенциозно.
     Но часть его одобряла этот наряд, смотрелось недурно.
     - Ну... Полагаю, я могу его надевать вблизи отеля. Это выглядит  примерно
как то, что вы надеваете к завтраку.
     - Вот увидите. Вам понравится.
     - Ладно, - сказал он. - Ладно, вы победили. Теперь - моя очередь.
     Луиза проходила по женской секции скорее небрежно.
     - Это мило,  -  сказала  она,  указывая  на  практичный  хлопчатобумажный
джемпер. - И  это...  -  скромный  ансамбль.  Бестер  кивнул  у  каждого.  Она
пыталась перехитрить его, чтобы купить что-нибудь дешевое и практичное.
     Ее выдавали, однако, ее  мысли.  Он,  конечно,  не  сканировал,  но  люди
источают  эмоции,  и  когда  она  увидела  вечерний  наряд,  он   почувствовал
внезапную волну ее тяги к ним.
     Для вечернего платья фасон был  скромен,  но  материал  -  центаврианский
тэрск, когда-то доступный только знатным центаврианкам. Для Центарума  настали
тяжелые времена, но они во всяком случае, были практичной расой.
     Тэрск был тонок и переливался,  как  нефтяная  лента.  Он  реагировал  на
тепло и  химию  тела,  так  что  на  любой  паре  женщин  он  всегда  выглядел
по-разному.
     И он был дорог.
     Он выбрал самое красивое из указанного ею - платье морского цвета.
     - Благодарю вас, - сказала она, когда они  закончили  с  покупками,  -  я
могу надеть его в оперу на будущей неделе.
     - Уговор есть уговор, - заметил он.
     - Не хотите зайти куда-нибудь перекусить?  Тут  за  углом  есть  приятное
бистро.
     - Нет, боюсь, я должен уделить  внимание  делам.  Через  полчаса  у  меня
встреча с моим редактором.
     - Тогда ладно. Увидимся вечером. Я снова приготовлю цыпленка  на  пару  -
наверное, я смогу попытаться сделать правильный соус, на сей раз.
     - Ну... - сказал он с сомнением, - ...удачи.
     Она слегка хлопнула его по макушке ридикюлем.
     - Вот вам, месье знаток.
     - Вечером увидимся.

     Жан-Пьер хохотнул:
     - "Сюжет выкидывает коленца как припадочный эпилептик"? Не  думаете,  что
это немного чересчур?
     - Недостаточно, - ответил Бестер, попивая свой эспрессо.
     - Что ж, я далек от того, чтобы быть цензором своего  самого  популярного
критика.
     - Меня?
     - Ну,   вы  действительно  вызвали  большой  отклик  у  наших  читателей.
Половина из них считает вас гением, другая  половина  ненавидит  вас  со  всей
страстью. Хороший баланс для критика.
     - Я стремился понравиться.
     Жан-Пьер затянулся пряной сигаретой и выпустил из носа серые струи  дыма,
благоухающего китайским драконом.
     - Не в качестве критики, просто наблюдение: я заметил, что вы  ни  о  чем
не отзываетесь с одобрением. Вам ничего не нравится?
     - Разумеется, нравится. "Гимны проклятым" был одной из лучших  книг,  что
я прочел за последние лет десять.
     - Но вы не писали о "Гимнах проклятым".
     - Точно. Почему бы я стал рецензировать то, что мне понравилось? Какой  в
этом прок?
     - Вы эксцентричный тип, Кауфман. Уверены, что родом не из Парижа?
     - Настолько, насколько могу быть уверен в том, чего не помню, полагаю.
     Жан-Пьер  рассеянно  кивнул  и  погасил  окурок  в  маленькой  нефритовой
пепельнице. - У меня есть  хорошие  новости,  в  каком-то  смысле.  Наш  тираж
возрос. Журнал продается лучше, чем мы надеялись.  Я  это  одобряю,  тут  двух
мнений быть не может. Мы стали привлекать внимание.
     - Уверен, сбываются ваши желания.
     - Да, но мы начали получать... предложения.
     - Какого рода?
     - Издатели просят нас рецензировать определенные книги.
     - Ах. И вставить в рецензии определенные строфы.
     - Коварный бизнес, да? Но я начинал этот журнал, чтобы  говорить  правду,
а не чтобы потворствовать коммерческим интересам.
     - Хорошо для вас, - сухо сказал Бестер.
     - Но это  могло  бы  стоить  усилий  -  небольшой  компромисс,  если  это
позволит нам расширить круг читателей.
     - Не для меня, - сказал Бестер. - Мне нравится это делать.  Я  не  обязан
делать это и не хочу, если нельзя делать это по-моему.
     - Да, конечно, я полностью с  вами  согласен.  Полностью.  Я  никогда  не
попрошу вас дать положительный отзыв  о  книге,  которая,  по-вашему,  его  не
заслуживает. Но если вы познакомились с книгой, и она понравилась вам...
     - Нет. Я просто вам должен это объяснить. Назначение критики  -  улучшать
литературу. Ничто никогда не улучшается похвалой.
     - Что вы имеете в виду?
     - Страх неудачи, страх критики, страх провала - вот единственное,  с  чем
считаются писатели. Восхваления людей расслабляют.  Зачем  совершенствоваться,
если думаешь, что поступаешь правильно?
     - Вы никогда не слыхали о позитивной поддержке?
     - Слышал. А еще я слышал о единорогах и минотаврах.  Думаете,  какая-либо
эволюция заработает  от  "позитивной  поддержки"?  Это  очистительный  процесс
естественного отбора заставляет работать биологическую эволюцию  -  позитивные
черты позитивны только в том смысле, что они не негативны. То же  самое  верно
и в литературе. Мы можем удалить плевелы, но  мы  не  можем  усовершенствовать
черты гениальности в хороших писателях, просто питая  их  эго.  Так  ничто  не
действует. Это простой факт.
     - Хорошо. Журналы не издаются без денег. Это другой простой факт.
     Бестер пожал плечами.
     - Печатается журнал или нет, ваша проблема, не моя.
     - У вас есть иные предложения?
     - Несколько. Мне бы не хотелось их принимать  -  разве  что  вы  вынудите
меня к этому.
     Жан-Пьер достал новую сигарету и зажег ее нарнской зажигалкой.
     - Сдаюсь. Я считаю, что критик должен быть бескорыстным.
     Бестер улыбнулся.
     - Я не бескорыстен. Я настолько корыстен, что меня не соблазнит ничто  из
того, что вы можете мне предложить.
     - Ну, этим вы добиваетесь того же, да? Очень хорошо. Есть и  другие,  кто
станет писать рецензии того сорта, как нам нужно.
     - Я им задам.
     Жан-Пьер нахмурился.
     - Это не ваш журнал, мистер Кауфман.  Я  все  еще  решаю,  что  пойдет  в
печать, а что нет.
     - Уверен в этом. И знаю, вы примете верное  решение,  -  он  улыбнулся  -
так, словно питал сомнения на этот счет.

     Он зашел кое-куда по пути домой. Когда он вернулся, маленькое кафе  отеля
было полно. Дела пошли лучше с тех пор, как Джем и его парни утихомирились.
     На этот раз блюдо получилось лучше,  а  вино,  принесенное  Луизой,  было
почти изысканным.  Он  подозревал  специальное  обслуживание  -  на  остальных
столиках, похоже, было домашнее вино.
     Он окончил трапезу и занялся своим обозрением здесь же,  в  кафе.  Что-то
было в этом месте, что ощущалось как дом более, чем любое  место  с  тех  пор,
как он бежал из своей квартиры на Марсе. Возможно,  большую  роль  сыграл  тот
факт, что он помогал реставрировать обеденный зал. Личный вклад.
     Было поздно, когда ужин закончился. Луиза вышла из кухни, вытирая руки  о
передник.
     - Можно к вам присоединиться?
     - Конечно, - он закрыл свой комп.
     Луиза налила себе красного вина и уселась со вздохом.
     - Ах, как хорошо дать отдых ногам...
     - Долгий день?
     - Сумасшедший дом. Все номера заняты!
     - Ну, это хорошо, не так ли?
     - Очень хорошо, - она нахмурилась. - Я оставила ваш новый наряд у  вас  в
комнате. Я думала, вы сказали, что станете носить его в окрестностях отеля.
     - О, я просто довольно долго работал. Я надену это завтра, обещаю.
     - Что ж, на  сей  раз  я  закрою  на  это  глаза.  Что-нибудь  интересное
происходило с вами сегодня?
     Он рассказал ей о беседе с Жан-Пьером, и она покачала головой.
     - Я понятия не имела, что вы такой идеалист, - сказала она.
     - Тут никакого идеализма нет, - отозвался Бестер. - Я не способен  писать
вещи такого рода. Это как если  бы  обезьяна  попробовала  себя  в  балете,  а
лошадь выступила в опере.
     - Кстати об опере, - сказала она, делая еще глоток вина, -  мне  кажется,
я упоминала, что иду туда на будущей неделе.  Я  надену  платье,  что  вы  мне
купили. Удивлена, что вам нравятся подобные вещи.
     - Платья? На мне они не смотрятся. У меня икры толстоваты.
     - Опера, балда.
     - А. К сожалению, я буду занят в этот вечер. Не могу пойти.
     - О.
     - Но я помню, вы упоминали об этом. И мне пришло в голову, что  купленное
мною вам сегодня платье для оперы не так хорошо.
     - Оно прекрасно.
     Бестер нагнулся и полез в сумку возле своего стула.
     - Нет, - сказал он, - вот это прекрасно. - Он водрузил на  стол  коробку.
Луиза посмотрела на нее, затем снова на него.
     - Что это?
     - Откройте.
     Она поставила свой бокал и развернула коробку, затем  сняла  крышку  -  и
ахнула.
     - Я видел, вы смотрели на него, - объяснил он.
     Это было платье из центаврианского тэрска,  слегка  мерцавшее  при  свете
свечей.
     - Мистер Кауфман, я не могу...
     - Можете и примете. Вы не можете его вернуть - я убедился в этом. И я  не
хочу.
     - Но... нет, оно слишком экстравагантно. Когда мне его надевать?
     - В оперу.
     - Да, но я посещаю ее только раз в году!
     - Что ж, вероятно, придется ходить чаще.
     Она разглядывала материал, слегка касаясь  его  пальцами  и  наблюдая  за
сменой цветов.
     - Я не... я... - слеза скатилась по ее  щеке,  маленький  рубин  в  свете
огня.
     Бестер откашлялся.
     - Так или иначе, думаю, настало время мне идти к себе. У  меня  тоже  был
долгий день.
     - Никто никогда не дарил мне ничего подобного, - сказала она.
     - Ну, кто-то должен был, - сказал он спокойно. - Доброй ночи.
     - Доброй ночи, мистер Кауфман, - сказала она очень нежно, -  и  благодарю
вас.
     Это звучало  неправильно.  Это  звучало,  будто  она  благодарит  кого-то
другого. Он вдруг со всей силой захотел  услышать  произносимое  ею  его  имя.
Бестер. Эл. Альфи...
     - Что-нибудь не так? - спросила она.
     Он улыбнулся.
     - Ничего. Я просто вспомнил о... своем старом друге.
     - Вы, кажется, опечалились.
     - Моего друга больше нет. Ему  бы  понравились  вы  в  этом  платье.  Это
сделало бы его счастливым. Он любил красоту.
     - Это не будет выглядеть так хорошо на мне, как выглядит  само  по  себе.
Это фантастика.
     Он помедлил, думая поправить ее, объяснить, что,  представив  ее  в  этом
платье, он и решил его купить. Он промолчал - и оставил ее.

     Много времени потребовалось ему, чтобы заснуть.
     Случилось так, что он утратил  душу  -  не  фигурально,  а  в  буквальном
смысле.  Он  был  гораздо   моложе   и   добровольно   вызывался   производить
сканирование умирающих.  Это  часто  было  необходимо  в  случаях  с  жертвами
жестоких преступлений,  которые  могли  знать  в  лицо  своих  убийц,  или  со
смертельно ранеными мятежниками,  которые  могли  выдать,  где  скрываются  их
товарищи. Это было  трудно  и  опасно  -  следовать  за  кем-либо  в  небытие.
Большинство телепатов могли выдержать такое лишь раз.  Некоторые  доходили  до
четырех.
     Он достиг восьми.
     Восемь раз, и каждый раз часть его умирала с ними. В  итоге,  выскользнув
наружу через последнюю дверь, за которую  они  уходили,  он  заглянул  в  свое
сердце и ничего там не увидел. Ничего.
     Но затем, десятилетия спустя, там появилась Кэролин, а сейчас...
     Так он лежал,  слушая,  как  Луиза  поднимается  по  лестнице,  как  тихо
закрывается дверь ее комнаты. Лежал и раздумывал: если человек жил  достаточно
долго, могла в нем народиться новая душа?

     Глава 8

     - Майкл, какого черта?.. - начала Лиз Хемптон-Эдгарс.
     - Ш-ш-ш. Я только что убаюкал ее!
     - Ох. - Лиз понизила голос до почти неслышного. -  Я  полагала,  что  она
уже в постели.
     - Я пытался добиться этого, но она  хотела  досмотреть  кино.  Однако  не
сумела. Ну-ка, помоги мне перенести ее в кровать.
     Лиз кивнула, осторожно закрывая переднюю дверь в комнату.
     Мэри с полуоткрытым ртом спала у него на коленях. Он взял ее  на  руки  и
поднял с дивана.
     Она пошевелилась и открыла один глаз.
     - Хочу досмотреть фильм, - сказала она сонно.
     - Уже, - сказал он. - Ты сделала это, чемп. Теперь мы с  мамулей  отнесем
тебя в кроватку.
     - Мамуля?
     - Я тут, солнышко,  -  Лиз  подошла  и  чмокнула  в  лобик  четырехлетнюю
дочку. - Хорошо ли ты провела день?
     - Ага. Мы играли в бейсбол. А потом пошли погулять снаружи.
     - Да неужто? - голос Лиз снова опасно зазвенел.
     - Эхе-хе, - сказал Гарибальди. - Разве это  не  должно  было  быть  нашим
маленьким секретом, спортсменка?
     - Ой, да.
     - Пойдем, отнесу тебя в кровать, - он перенес ее в  соседнюю  комнату,  с
постерами Red Sox; странная структура  из  жюфа,  вещь  с  Минбара  -  подарок
Деленн, вероятно, задуманный скорее для медитации, нежели для забавы  ребенку;
плюшевые игрушки; модели звездолетов; разбросанный по  полу  конструктор.  Она
уже была в своей пижаме, так что он уложил ее в кровать под одеяла.
     - Спокойной ночи, - сказал он, целуя ее в лоб.
     - Расскажи сказку.
     - Мне срочно надо поговорить с мамулей.
     - Ну коротенькую.
     - Ну, ладно. Давным-давно жила-была маленькая девочка по  имени...  хм...
Мэри. Она жила на горе Олимп, и однажды мамочка послала ее с  тремя  кредитами
в магазин купить этих шведских тефтелек на обед...
     - Бе-е!
     - И знаешь ли, даже хотя шведские тефтельки  признаны  наилучшей  едой  в
изученной вселенной, именно так и сказала маленькая девочка. Итак,  когда  она
шла к  прилавку  продавца  шведских  тефтелек,  перед  ней  появился  пришелец
странной наружности. Он был весь в черных перьях, с оранжевым клювом...
     - ...как Даффи Дак.
     - Ага, немного похожий. Только с большими ферлами.
     - Что это?
     - Не перебивай папочку. И он сказал: "Эй,  детка,  у  меня  есть  кое-что
получше  шведских  тефтелей".  На  это  маленькая  девочка  сказала:  "И  что,
например? У меня всего три кредита". "Хорошо, какое совпадение,  это  как  раз
столько стоит," - сказал малый. "Это зерно бум-бу, из-за самого Предела," -  и
он вынул это большое черное зерно.
     "Для чего оно?" - спросила она.
     "Ну, ты просто сажаешь его снаружи, и оно принесет тебе славу  и  удачу".
Вот, маленькой девочке понравилось, как это  звучит,  и  она  отдала  ему  три
кредита. Ее мама очень рассердилась, когда  она  не  принесла  домой  тефтели,
потому как мамы всегда сердятся, когда...
     Лиз кашлянула позади него.
     - Конечно, ее папа тоже рассердился, - быстро добавил он.  -  Потому  что
маленьким девочкам полагается  делать  то,  что  им  велят  их  родители.  Они
отправили ее спать без ужина, в наказание.  А  она  открыла  шлюз  и  посадила
зерно,  а  на  следующее  утро  выросло  это   гигантское   растение   бум-бу,
вытянувшееся так высоко в небо, что достало до самого Фобоса...
     Он как раз привел  "маленькую  девочку"  в  сад  лентяев-гигантов,  когда
дыхание Мэри выровнялось. Убедившись, что она уснула,  он  остановился,  вновь
поцеловав ее в лобик. Лиз подошла и тоже поцеловала ее.
     - Не прелестна ли она? - прошептал он. - Я представить себе не мог...
     - Да. А ты с нею так добр. Я не могла себе представить.
     Они постояли, молча глядя на ребенка, пока она не потянула его за руку.
     - Пойдем. Нужно поговорить.

     - Прежде всего, я думала, что мы согласились не  предпринимать  экскурсий
наружу, пока она не станет старше.
     - Но Лиз, ей хотелось. Она канючила целый день. И это  же  Марс  -  детям
как  можно  раньше  нужно  научиться  вести  себя  снаружи.  Что,  если  будет
поврежден купол?
     -  Повреждение  скафандра  в   тысячу   раз   более   вероятно,   -   она
поморщилась. - Я знаю, что ты прав. Но это так опасно.
     - Я осторожен. Ты знаешь, я не допущу, чтобы с ней что-нибудь случилось.
     Она кивнула и сжала его руку.
     - Ладно. Мы обсудим это позже. Сейчас я хочу поговорить вот о чем, -  она
открыла свой электронный блокнот и подняла так, что он мог видеть дисплей.
     - О, да-да. Я собирался рассказать тебе об этом.
     - Было бы лучше, если  бы  ты  рассказал  мне  заранее.  Мы  намеревались
вместе принимать решения, подобные этому.
     - Да, Лиз, знаю, но...
     - Я хочу сказать, что не понимаю  этого.  На  это  зелье  выписано  менее
двухсот рецептов. Себестоимость его производства вчетверо выше,  чем  за  него
платят потребители, даже с учетом субсидий. Для Тао-Джонсона это был убыток  -
они  не  производили  бы  его,  если  бы  не  были   обязаны,   если   бы   им
посчастливилось не открывать его. Теперь мы  владеем  его  производством,  так
что убытки несем мы. Тебе известно  нечто,  чего  я  не  знаю?  Речь  идет  об
эпидемии, или о чем-то аналогичном?
     - Нет. Но, поверь мне, это стоит затрат. Для меня  -  стоит.  И  я  прошу
прощения, что не поставил тебя в известность, потому что...
     - Это как-то связано с Бестером, не так ли? Лекарство для телепатов.  Тут
прямо-таки везде так и прописано - Бестер.
     - Да-с. Ты догадалась. Это одна из тех вещей, что я в  тебе  люблю,  Лиз,
ты очень догадлива.
     - Нечего льстить. Я не поддамся. Объясняй.
     - Этот препарат жизненно  необходим  ему.  Лишь  немногие  люди  во  всей
галактике принимают это - и я все  еще  не  смог  найти  его.  Где-то  кого-то
снабжают этим лекарством, но сам он в нем не нуждается. Препарат  переправляют
кому-то, а те - еще кому-то, кто посылает  его  в  Швейцарский  банк  или  еще
куда-то. Я не знаю, как они это  проделывают.  Но  это  единственная  ниточка,
которая у меня есть, и она никуда меня не привела.
     - Так что ты приобрел монополию на его производство.
     - Да.
     - Что это даст?
     - Снабжение в моих руках. Я могу его прекратить.
     - Майкл! Как насчет остальных, для кого это так же  жизненно  необходимо?
Ты же не убьешь их всех лишь для того, чтобы достать Бестера! Я тебя  знаю!  Я
знаю, ты одержим этим человеком, но...
     - Нет, Лиз, успокойся. Я не собираюсь всех убивать. Но  я  могу  заявить,
что наши люди открыли возможные побочные эффекты  и  настоять,  чтобы  каждый,
кто использует это средство, прошел  проверку  перед  следующей  дозой.  Тогда
кто-то проявится, мы его проверим, найдем, что он не болен, и поймем,  что  он
и есть наш связник с Бестером.
     - Майкл, я думала, с этим покончено. Я полагала, что  после  войны,  всех
этих смертей, судилищ...
     - Это не кончено, пока Бестер не окажется там, где  не  сможет  повредить
уже никому и никогда.  Это  мой  долг  перед  Шериданом,  перед  Литой,  перед
тысячами уничтоженных им. Ты ведь видела  фотографии  исправительных  лагерей,
Лиз? Видела? Я должен моей дочери мир без него. И - да - я должен  это  самому
себе.
     - Майкл, я люблю тебя. Я на твоей стороне. Но Бестер - твоя новая  замена
бутылки, твое новое нездоровое пристрастие.
     - Лиз, я избавился от большей части дурного в моем прошлом. Моя  жизнь  -
здесь и сейчас, с тобой и Мэри. Кроме этого единственного пункта.
     Я не могу плестись за ним и не могу обойти его.  Не  могу,  если  он  еще
рядом, еще свободен и насмехается над всеми нами. Не могу.  Единственный  путь
проходит прямо через него.
     Она долгое и тяжкое мгновение смотрела на него, пока ее лицо  наконец  не
смягчилось. Плечи расслабились, она обхватила его руками и обняла за шею.
     - Я знаю, - прошептала она. - Только будь осторожен. Я  теряла  тебя  так
много раз. Я не могу вынести мысль потерять тебя снова -  ни  из-за  реального
Бестера, ни из-за твоей одержимости им. И я не хочу, чтобы ты что-то  от  меня
скрывал, как ты обычно пытался спрятать пустые  бутылки,  пребывая  в  загуле.
Если ты делаешь - делаем мы. Понимаешь?
     - Угу-угу.
     - Отлично, - она поцеловала его, сперва нежно,  затем  шутливо,  затем  с
проснувшейся страстью. Он ответил на ее поцелуй, пытаясь  прогнать  из  своего
сознания язвительное лицо Бестера.

     Глава 9

     Бестер  едва  пошевелил  пальцами,  так  что  острие  его  шпаги  описало
небольшую окружность.  Его  противник,  очень  молодой  человек,  чье  имя  он
позабыл, слегка ударил по его эфесу.  Бестер  быстро  отступил  на  два  шага,
затем сделал резкий выпад и  ложный  финт  вперед.  Как  он  и  ожидал,  юноша
парировал вместо того, чтобы отступать. Конечно - он фехтовал со стариком,  не
так ли? Он был уверен, что окажется быстрее.
     "Но лучше быть правым, чем  быстрым,"  -  подумал  Бестер.  В  фехтовании
точность - это все. Бестер связал клинок  обороняющегося  и  вонзил  острие  в
плечо парнишки. Его жакет окрасился ярко-зеленым.
     - Чепуха! - воскликнул парень. Это звучало  по-американски.  Бестер  снял
свою маску.
     - Отличная схватка, мистер...
     - Нэри. Спасибо.
     - Полагаю, вы прилично владеете рапирой.
     - Ага.
     Бестер покачал головой.
     - Спорт  молодых.   Все  эти  прыжки  и  скачки...,  -   они   обменялись
рукопожатием.
     Бестер отер со лба легкую испарину. В  Корпусе  он  придерживался  весьма
строгого режима тренировок. Разумеется, хорошему пси-копу  не  часто  выпадало
использовать физическую сноровку, кроме разве что меткой стрельбы, но он  рано
выучил,  что,  когда  такой  момент   наставал,   наличие   подобных   навыков
становилось вопросом жизни и смерти. Так  что  он  практиковался  в  различных
боевых искусствах и ежедневно совершал пятимильную пробежку.
     Годы изгнания ослабили его в этом отношении, но закалили в  других.  Вряд
ли ему следовало беспокоиться о своей физической  форме.  Однако  он  внезапно
осознал, что поднабрал лишний вес, и захотел вернуть молодую  упругость  мышц.
Он попробовал себя в прежнем режиме, но обнаружил, что  это  его  перегружает.
Его новая жизнь нуждалась в новом режиме.
     Он  фехтовал  в  академии  и  был  вполне  хорош.  Фехтование  с  другими
телепатами   применялось   для   совершенствования    стратегии    ментального
блокирования, подачи ложных сигналов и так далее - но после академии он  думал
об этом как о спорте, вне практического применения.
     Что  ж,  такова  была  теперь  его  жизнь  -  жизнь   вне   практического
применения. Он писал литературную критику, он покупал платья молодой  женщине,
он фехтовал. Он был в Париже - почему бы нет?
     А фехтовать с нормалами было приятно. Годы  в  пси-полиции  отточили  его
умение  читать  язык  тела  и  лица  без  сканирования,  но  если   ему   было
действительно нужно, он мог перехватить их стратегию незаметно  для  них.  Его
это ничуть не коробило - не коробит же человека с длинными руками то,  что  он
дальше дотягивается. Но он был осторожен. Хотя он не встречал  никаких  других
телепатов, которые практиковались  в  фехтовании,  никогда  не  знаешь,  когда
наскочишь на такого.  Другой  П12  мог  заметить,  что  он  пользуется  своими
способностями, даже в очень слабой степени.
     Он  решил,  что  на  сегодня  достаточно.  Он   попрощался   с   учителем
фехтования, узловатым стариком по имени Гибн, и  принял  душ,  с  наслаждением
подставляя горячей воде перенапряженные мышцы. Они  окрепли,  с  удовольствием
отметил он. Он похудел и чувствовал себя моложе по сравнению с  тем  временем,
когда прибыл на Землю. Казалось, Париж почти повернул  его  годы  вспять.  Да,
это было правильно - приехать сюда.  Замечательно.  Это  становилось  яснее  с
каждым проходившим днем.
     Он возвращался в отель кружным путем. Он никогда не повторял тот же  путь
дважды - иметь обыкновение ожидать, что тебя схватят враги,  дурная  привычка,
но некоторые привычки не  умирают.  Кроме  прочего,  это  не  паранойя,  когда
действительно есть  люди,  готовые  схватить  тебя.  А  галактика  была  полна
людьми, готовыми схватить Альфреда Бестера, и все они отдали  бы  что  угодно,
чтобы узнать, где он находится в данный момент.
     Сегодня его путь вел через Булонский лес и в конце концов привел  его  на
станцию метро "Булонь - Понт-де-Сен-Клод". Он стоял, ожидая поезда,  платформа
заполнялась.
     Он вспоминал Луизу в платье, как оно облегало ее  фигуру.  Она  выглядела
смущенной, но ее мысли поведали иное. Она знала, что хорошо выглядит в нем.
     Это было прошлым  вечером.  Сегодня  утром  он  ее  не  видел  и  праздно
раздумывал, может, она встретила кого-нибудь в опере  и  пошла  домой  с  ним.
Или, может, полицейский Люсьен в конце концов уговорил ее.
     Он обнаружил, что эти мысли не очень ему нравятся. Может,  ему  следовало
пойти с ней. Но он не хотел выглядеть жалким старым волокитой.
     Конечно, он мог просто прочесть ее мысли и  открыть,  что  она  думает  о
нем. Но ему казалось,  что  по  отношению  к  Луизе  это  как-то  неправильно,
неэтично.
     "Нет, - сказал он себе. - Дело не в этом. Ты  просто  боишься  того,  что
найдешь. Что ты ей нравишься и она жалеет тебя, но ты не  интересуешь  ее  как
мужчина."
     Он почувствовал внезапный гнев. Дух Байрона усмехнулся у него  в  голове.
Что разозлило его еще больше - что, вероятно, это было правдой.
     Подошел поезд, но это был не его. Он  стоял,  хмурясь,  подрастеряв  свое
хорошее настроение.
     И  уловил,  что  кто-то   наблюдает   за   ним,   ощутил   телепатическое
прикосновение.
     Он быстро огляделся и выхватил  лицо  из  толпы.  Старое,  бледное  лицо,
курносое, со слабым подбородком. Он узнал его очень  скоро  -  у  него  всегда
была хорошая память на лица.
     Телепат. Как его звали? Аскерн? Акерон? Акерман. Он работал  в  одном  из
исправительных лагерей...
     Человек отвернулся. Бестер предпринял легкое  сканирование,  недоступное,
он знал, слабеньким телепатическим  способностям  Акермана.  Бестер  показался
Акерману знакомым, но тот не опознал его. Борода очень изменила его.
     Бестер начал проталкиваться через толпу, но человек уже  вошел  в  поезд.
Когда Бестер добрался туда, двери захлопнулись.
     Акерман не узнал его, он был уверен. Не узнал.
     Он внезапно заметил, что у него дрожат руки.

     - Что с вами? - спросила Луиза. - Вы выглядите как привидение.
     Бестер устало опустился на стул.
     - Может, я и есть призрак, - сказал он мрачно.
     - Что ж, если хотите поговорить о чем-то...
     - Как было в опере? - прервал он. -  Должно  быть,  спектакль  закончился
поздно. Я не слышал, как вы вернулись.
     Ее лицо помрачнело.
     - Так вы были тут? Я полагала,  у  вас  есть  дело  на  вчерашний  вечер.
Думала, что в этом причина вашего отказа пойти со мной.
     - Я солгал. Я ненавижу оперу.
     - Вы снова лжете. Я слышала - вы напевали что-то в вашей комнате.
     - Луиза...
     Ее лицо смягчилось.
     - Простите, - сказала она излишне порывисто. -  Это  не  мое  дело,  и  я
прошу прощения. Как и то, что я пришла поздно - не ваше дело, да?
     - Да, - отозвался Бестер, кивнув, чувствуя некоторое облегчение.
     Она постояла молча долгое мгновение. Оно должно было  быть  неловким,  но
не было.
     - Не пойдете ли со мной? Хочу показать вам кое-что.
     - Конечно, - он встал, чувствуя легкую слабость в  ногах.  Его  лекарство
запаздывало на день, но это не могло быть причиной - у него  была  еще  неделя
до проявления симптомов. Об этом он не волновался.
     Возможно, просто годы.
     Он последовал за Луизой из кафе и вверх по лестничному  маршу  до  самого
мезонина. Бестер однажды спрашивал о том, почему  она  никогда  не  сдает  это
помещение, но она решительно сменила тему.
     Она отперла дверь одним из старомодных  ключей  на  ее  кольце,  открывая
просторную комнату с высокими потолками и высокими оконными  проемами.  Щедрый
свет  вечернего  солнца  окрасил  золотом  полированные  деревянные  половицы.
Помимо этого, комната была пуста, за исключением мольберта с холстом  на  нем,
деревянного ящика с красками, шпателя и стула.
     - Здесь я жила с моим мужем, - объяснила она. - После того, как он  ушел,
я не могла даже подниматься сюда. Я не открывала эту дверь пять  лет.  Сегодня
утром - открыла.
     - Вы снова занимаетесь живописью?
     - Да.
     - Что ж, я рад.
     - Рады? Хорошо. Тогда вы согласитесь мне позировать.
     - Что? Нет, этого я не могу сделать.
     - А почему нет? Вы прожили то,  что  заработали  за  помощь  в  уборке  и
покраске. Вот вам шанс сделать кое-что еще.
     - Нет.
     Она отбросила шутливый тон и положила свои пальцы на его руку.
     - Пожалуйста!   Я  хочу  попытаться  изобразить   нечто   трудноуловимое,
спрятанное и подлинное. Думаю,  что  когда-то  я  умела  это  делать.  Я  хочу
увидеть, могу ли я еще.
     Искренность ее голоса дошла до него.
     - Ну ладно, - сказал он, - полагаю, это мне не  повредит.  Но  из  одежды
вам меня, юная леди, не вытащить.
     - Нет? Тогда вы наденете то, что я вам выбрала, да?
     Он пожал плечами.
     - Почему бы нет?
     Они постояли, пока она не сказала:
     - Ну?
     - Что "ну"?
     - Идите переодевайтесь.

     - Не ерзайте. Вот так.
     - Дышать можно?
     - Дышите, разговаривайте, все что хотите,  только  сохраняйте  эту  позу,
более или менее.
     - Я попытаюсь, - сухо сказал  он.  Боковым  зрением  он  видел,  как  она
всматривается в него, затем в холст, затем поднимает кисть, пробуя.
     - До сих пор я не писала  портретов,  вы  знаете?  -  сказала  она  через
несколько минут. - Это считалось уделом прошлого, когда я училась в  школе.  В
моде была минбарская диалектическая перспектива.
     - Минбарская... что? Вы это сами выдумали.
     - Нет, извините за выражение, не выдумала. Это  был  философский  ключ  к
новой пост-пред-постмодернистской традиции.
     - И это вы тоже сами выдумали.
     Она рассмеялась музыкальной трелью, первый такой смех, который он  слышал
от нее. Детский смех.
     - Кто-то выдумал это. Не я. Я читаю  вашу  литературную  колонку,  знаете
ли. Не изображайте эпистемологическую невинность передо мной.
     - Вы читаете мою колонку?
     - Да, время от времени. Вы умеете наносить оскорбления.
     - Это что, комплимент?
     Она снова хихикнула, на сей раз в более привычном, более циническом тоне.
     - Что хорошего в комплиментах?  Никто  никогда  не  извлекает  пользы  из
похвалы.
     - Ах. Так вы вправду читаете мою колонку.
     - Да. Если позволите высказаться, мистер Кауфман, я на самом деле  ее  не
одобряю.
     - Критика критики? Теперь вы пытаетесь улучшить меня?
     - Легко разобрать дом на части. Труднее его построить.
     - Смысл?
     - Смысл вы умеете выражать речью,  и  вам  следовало  бы  употребить  это
умение позитивно. Напишите что-нибудь свое собственное.
     - Так чтобы это, в свою очередь, можно было критиковать?
     - Это то, что останавливает вас, значит? Страх?
     Бестер обдумал это.
     - Нет. Если честно, мне никогда не приходило в голову что-то написать.
     - Вы  похожи  на  человека,  которому  есть  что  сказать.  В  этом  есть
что-либо, что людям следует понять, что-нибудь, чего, по-вашему,  человеческой
расе недостает?
     Из того  места  своего  сознания,  где  он  держал  Байрона,  он  услышал
сардонический смешок. "Да, мистер Бестер. Не хотите ли  позволить  им  понять?
Понять, почему вы заставили меня уничтожить беззащитных  нормалов?  Почему  по
исправительным лагерям струились реки слез и крови? "Слезы и кровь", -  вот  и
готовый заголовок для тебя."
     - Возможно, вы правы, - сказал Бестер, пытаясь игнорировать Байрона. -  Я
об этом подумаю.

     По непонятной причине его лекарства не  оказалось  в  секретном  почтовом
ящике. Оно было единственным, что ему было  действительно  нужно  от  остатков
агентурной сети, - однако оно не пришло. Уже  три  дня  опоздания.  Что  могло
случиться? Вовлеченные люди просто не могли предать его -  он  слишком  многое
имел на них, а в некоторых случаях и в них.
     На будущей  неделе  дела  пойдут  к  худшему.  Он  начнет  выдавать  себя
телепатически. Луиза - если не кто-то еще - узнает, кто он есть.  С  этим  она
еще может справиться, но справится ли она, когда он утратит разум, и  начнется
процесс агонии и умирания? Окажется ли она способна ухаживать за ним, кормя  с
ложечки, как ребенка, и меняя простыни?
     Он не потащит ее через это - неважно  что,  да  и  делать  этого  она  не
будет. Нет, он будет умирать в больнице,  где  результат  положенной  проверки
ДНК проскользнет мимо посвященных в его тайну в Метасенсорное  отделение  EABI
(Бюро  расследований  Земного  Содружества).  И  затем  придут  охотники.  Но,
конечно, они добудут уже немногое, не так ли?
     Это была всего лишь задержка, ничего более.  Ампулы  завтра  прибудут,  и
все станет хорошо.

     Когда прошло еще два дня без намека  на  лекарство,  он  сделал  кое-что,
чего не хотел делать. Он  пошел  и  позвонил  по  некоторому  номеру.  Так  он
связался с компьютером в Швеции, который,  в  свою  очередь,  соединил  его  с
Марсом и в конце - с отдаленной  колонией  Мир  Креншоу.  Предположительно,  у
каждого  из  этих  узлов  был  только  двухпроцентный  шанс  проследить  обоих
связников, и через три передачи он был защищен, неважно как.
     Вызов потребовал долгого времени на соединение.  Наконец,  кто-то  поднял
трубку.
     - Алло.
     Он остолбенел. Он не отвечал. Он достаточно хорошо знал  этот  голос,  но
был совсем не тот человек, которого он ожидал услышать.
     - Бестер? Это ты? Ты знаешь, кто это, не так ли?
     Это был Гарибальди.
     - Я иду за тобой, Бестер. Я иду за тобой, сукин ты сын.
     Бестер повесил трубку.

     Джем издал заикающийся звук, открыв дверь и  обнаружив  за  ней  Бестера.
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы успокоиться до такой  степени,  чтобы
пригласить Бестера внутрь.
     - Я не  доставлял  Луизе  неприятностей,  -  поторопился  сказать  он.  -
Фактически, я перестал доставлять проблемы ей  и  делал  больше  неприятностей
отелям в округе, так что она получила больше постояльцев. Точно как вы велели.
     - Я знаю, Джем, и я очень доволен. Это не то, зачем я пришел.
     - Нет?
     - Нет. Мне кое в чем нужна помощь, кое в чем по твоей части.
     - О. У... садитесь, если не против.
     - Не буду возражать, - отозвался Бестер, усаживаясь в кресло.
     - Не возражаете, если я выпью?
     - Ничуть.
     - Вам налить?
     - Для меня еще рановато.
     Джем налил себе стакан скотча, затем сел на кушетку, вращая стакан  между
ладоней.
     - Что за дело? - спросил он.
     - Это очень просто, на самом деле - небольшой взлом.
     - Где, что и когда?  -  теперь  голос  Джема  успокоился,  теперь  в  нем
возросла доверительность, ибо они толковали о чем-то, в чем он разбирался.
     - Большая аптека в нижнем городе, на бульваре Сен-Жермен.
     - Знаю это место. Почти неприступно. Во время чумы  прошел  слух,  что  у
них есть лекарство, но его получат  только  богачи.  После  пяти  взломов  они
организовали надежную охрану. Что вам нужно? Может, я достану  это  на  черном
рынке.
     - Это - нет. И это единственное место в Париже,  где  есть  то,  что  мне
нужно.
     В Париже, кроме него, было четыре человека, страдавших тем же  недугом  -
он проверил это, прежде чем приехать. Он даже достал их имена  и  адреса,  как
раз на подобный случай. Его первоначальный план в крайности был  просто  пойти
в их дома и взять их дозы, если они ему понадобятся. Это  было  до  того,  как
впутался  Гарибальди.  Зелье   производилось   конкурирующей   компанией,   но
Гарибальди, должно быть,  как-то  открыл  состояние  Бестера  и  выследил  его
поставщика.
     Это значительно усложняло дело. Число  людей,  нуждавшихся  в  лекарстве,
было настолько невелико, что человек с возможностями Гарибальди мог  выследить
их всех. Если один из них умрет или запросит  повторную  дозу,  это  привлечет
внимание. На большом расстоянии Гарибальди не узнал - не мог узнать,  где  он.
Его связник на Креншоу не мог выдать его местонахождение, потому что  не  знал
его.
     Но если он возьмет сыворотку у  одного  из  других  телепатов  в  Париже,
Гарибальди узнает, где он, вероятно, в считанные дни, наверняка, менее чем  за
месяц.
     Путь налета непосредственно на аптеку  был  безопаснее,  более  окольный.
Аптеки грабят постоянно. Трюк был прост, и наверняка  никто  не  мог  сказать,
зачем совершили ограбление.
     - Мне также нужно, чтобы ты спалил ее.
     - Зачем?
     - Этого тебе знать не нужно, Джем. Так как насчет этого?
     - Ясное дело, мистер Кауфман. Сделаю.
     - На самом деле, мы сделаем. Мне нужно быть там.
     Джем воспринял это с явным  удивлением,  но  ничего  не  сказал.  Он  еще
хлебнул своего напитка и уставился в янтарную жидкость.
     - Что вы сделали со мной, мистер Кауфман? - спросил он тихим  голосом.  -
Я пытался... я пытался рассказать  приятелям,  но  не  смог.  Иногда  я  также
пытаюсь подумать о том, чтобы вас убить... - он внезапно содрогнулся - ...  но
об этом я даже думать не могу. А какие у  меня  сны...  Мне  снится,  будто  я
умер, будто я просто блуждающая пустота в воздухе.
     Я не просил никогда за всю свою жизнь. Никогда, даже  у  своего  старика.
Но сейчас я прошу. Пожалуйста. Je vous en prie (Я вас  умоляю  (фр.)  -  Прим.
ред.) Я сделаю все, что вы говорите. Что угодно. Но только - не  могли  бы  вы
прекратить сны?
     Бестер наклонил голову.
     - Ты будешь делать все, что я скажу, неважно, что, или будет  хуже,  хуже
и хуже, до тех пор, пока ты и глаз не сможешь сомкнуть. Ты это  знаешь.  Я  не
стану что-либо делать, чтобы ты был покорным. В  том,  что  касается  тебя,  я
Бог, и это единственное во вселенной, что действительно имеет значение.
     - Пожалуйста, - он рыдал.
     Бестер протянул руку и похлопал Джема по плечу. Здоровяк съежился.
     - Я обдумаю это, после этого дела. Обдумаю - имей в виду.
     - Хорошо, - сказал Джем и допил свой стакан. В его глазах почти  не  было
надежды.
     - Итак, почему бы тебе не быть хорошим мальчуганом и не  пойти  проверить
аптеку? Все-все: поэтажный план, охрану, сторожевое оборудование. Я  даю  тебе
два дня на сбор информации, затем я  снова  встречусь  с  тобой  здесь,  и  мы
спланируем наши действия. Идет?
     - Идет. Займусь этим сейчас же.
     - Молодец. Увидимся через два дня.

     Глава 10

     Бестер чувствовал зуд, а свет выделывал  фокусы  с  его  глазами.  Сидеть
спокойно было труднее, чем обычно, и голос Байрона в его голове  стал  громче.
Как и странные голоса, долетавшие с улицы подобно неприятным  и  нежелательным
запахам.
     Он сказал себе, что все будет в порядке. Сегодня  он  снова  поговорит  с
Джемом, и в ближайшие дни он получит инъекцию. Если же  нет  -  если  нет,  он
сделает то, что должен. Найдет кого-нибудь из других тэпов, заберет  его  дозу
и покинет Париж.
     Он вновь подумал о бегстве, среди холодный и незнакомых звезд, с  большей
болью, чем мог предполагать. В одно ужасное мгновение он подумал,  что  сейчас
заплачет. Он терял контроль над эмоциями - дурной знак.
     - Вы сегодня выглядите грустным, -  отметила  Луиза  со  своего  места  у
мольберта.
     Звук ее голоса был криком для него, но  это  еще  больше  обозначило  его
дилемму. Скоро он начнет выдавать себя, телепатически. Скоро она  узнает,  что
он такое, может быть, даже, кто он  такой.  Возненавидит  ли  она  его  тогда?
Вероятно.
     "Наверняка," - поддразнил Байрон.
     - Я просто чувствую жалость к себе. Обычная стариковская слабость.
     - Вы не настолько стары - но  должна  сказать,  что  вы  скорее  кажетесь
одиноким в этом мире, мистер Кауфман. У вас нет никакой семьи, никаких друзей?
     "Корпус - мать, Корпус - отец. Мы  -  дети  Корпуса",  -  вставил  Байрон
фальшивым тоном.
     - Больше нет, - устало сказал Бестер. - А у вас? У вас нет семьи?
     - У меня была очень большая семья, - сказала Луиза. -  Три  брата  и  три
сестры. Я была средним ребенком.
     - Где же эта ваша большая семья?
     - Ну, сейчас она не такая большая. Отец скончался от сердечного  приступа
шесть лет назад. Мой младший брат, Пьер, был на "Виктори", когда  ее  взорвали
дракхи. Жан и Франсуа эмигрировали на колонию Бета  очень  давно.  Мама  снова
вышла замуж и живет в Мельбурне; мы общаемся по телефону,  но  уже  два  года,
как я ее не видела. Одна из моих сестер, Анна, сражалась на  стороне  Шеридана
против Кларка, а моя старшая сестра служила у Кларка в личной  охране.  Они  с
тех пор не разговаривали, а после попытки  помирить  их  и  я  с  ними  обеими
больше не общалась.
     - Остается еще сестра.
     - Ах. Я отбила у нее парня и вышла за него замуж.
     - Ого.
     - Да. Я сохраняю надежду, что она простит меня - надо думать, она  теперь
понимает, что я оказала ей услугу. Но упрашивать я не стану.
     - Жаль все это слышать.
     - Не жалейте. Я все еще люблю их, и я думаю, что все они еще любят  меня.
Семью никогда по-настоящему не теряешь - просто расходишься с ними по месту  и
времени. Но я усвоила также, что на них не приходится рассчитывать.  Некоторые
люди из больших семей никогда не научатся быть независимыми. Я научилась, и  я
рада. Опора может и подвести.
     - А теперь вы выглядите грустной.
     - Грустной, да. Подавленной - нет. А вы увернулись от моего вопроса,  как
я полагаю. О вашей семье.
     - У  меня  тоже  была  большая  семья,  -  сказал  Бестер,  и,  к  своему
удивлению, понял, что это не совсем ложь. -  У  меня  был  брат  -  Бретт.  Мы
всегда  соперничали,  мне  кажется,  всегда  пытались  превзойти  друг  друга.
Каким-то образом, думаю, он был  мне  ближе  всех  моих  родственников,  -  он
посмотрел на облака в небе за окном. Он как будто видел в них  лица  -  Милла,
Азмун и, да, Бретт. Ребята из его класса, те, с  кем  он  вырос.  Кем  же  они
были, если не родственниками?
     - Бретт умер много лет назад. Мне  все  еще  недостает  его,  иногда  это
ощущается так, как будто  он  глядит  мне  через  плечо.  Наши  родители...  -
"Корпус-мать, Корпус-отец" - ...наши родители  были  строги,  но  справедливы.
Прекрасная старая школа.
     Он  улыбнулся,  но  воспоминания  вспыхнула  перед его внутренним  взором
настолько живо, что на мгновение он перестал видеть  Луизу,  или  облака,  или
еще что-либо. Мгновение он видел огонь и дым,  цитадель  мятежников  на  Марсе
почти полстолетия назад.
     Лидер мятежных телепатов умирал у его ног.  Человек,  который  утверждал,
что приютил Бестера ребенком, что  знал  его  настоящих  родителей.  Меттью  и
Фиону Декстер, предводителей подполья -  до  их  гибели  в  2189  году,  когда
родился он.
     Он застрелил негодяя за эти слова, да так, что пальцы, державшие  оружие,
сжались навсегда - отнялись, умерли...
     - Клод? Что это? Что случилось?
     Он моргнул. Луиза наблюдала за ним с беспокойством в лице.
     - Ничего. Я... просто воспоминания.
     - Ничего себе воспоминания. Вы уверены, что в вами все в порядке?
     - Я... да. Не беспокойтесь обо мне. Просто продолжайте работу.
     - Не могу. Я не вижу то, чего хочу, - то, что я  хотела  уловить  в  вас.
Думаю, что у вас сейчас лицо - хуже некуда.
     - Простите, что разочаровал вас.
     - Я разочарована в себе, не в вас. Но я найду это в конечном счете.
     - Можно посмотреть на картину?
     - Нет, пока она не закончена.  Старая  традиция.  Думаю,  мы  закончим  в
несколько дней.
     - Теперь разочарован я, - брякнул он и тотчас же пожалел об этом.
     Она не ответила, однако он полагал, что ощутил в  ее  сознании  смущение.
Воздух, казалось, пляшет, и как-то нехорошо.
     Ему становилось хуже. Он должен увидеть Джема.

     - Не уверен, что мы можем сделать это, - объяснил Джем.
     - Почему?
     - Они обзавелись всем на  свете  и  превратились  в  крепость.  Никто  не
обойдет  детекторы  движения,  запаха  и  звука  на  входе.   Сигнал   тревоги
посылается в охранную компанию и копам. Время прибытия  -  всего  шесть  минут
после получения сигнала, а может и еще быстрее.
     Вся система управляется компьютером, так что ее никак  нельзя  одурачить.
У нее  нет  проводов,  она  оснащена  собственным  источником  электропитания,
перерезать провода невозможно. Плюс там есть живые  охранники.  Даже  если  мы
проделаем работу достаточно ловко, система зафиксирует нас -  проклятая  штука
набита камерами и датчиками, да многие из них наверняка еще и замаскированы.
     - Думаю, я смогу решить эту проблему, - сказал Бестер.
     - Как?
     - С помощью вот этого, -  он  вынул  маленький  черный  чип  размером  со
спичечный коробок.
     - Что это?
     Бестер повертел вещицу между пальцами. Это была одна  из  тех  штук,  что
провели его на Землю через непреодолимую охрану и карантин. Один из  элементов
технологий Теней, который Пси-Корпус сумел воссоздать и использовать.
     - Ты когда-нибудь читал Декарта?
     - У, нет.
     - Тебе нужно расширять кругозор, Джем. Это пошло бы тебе  на  пользу.  Он
сказал: "Я мыслю, следовательно - существую".
     - Ага, я это слыхал.
     - И понимаешь?
     - Вроде да.
     - Это часть более пространного утверждения, сделанного Декартом. Я  знаю,
что я существую, но как я могу знать, что  существует  кто-либо  или  что-либо
еще? Могу ли я действительно доверять  информации,  которую  получаю  от  моих
органов чувств? Может быть, нет. Все это может быть иллюзией  или  обманом.  Я
мог вообразить все это.
     - Знакомое чувство, - сказал Джем. - Что это  может  сделать  с  охранной
системой?
     - А вот что. У здания -  искусственный  интеллект,  который  обрабатывает
информацию, поставляемую его сенсорами, определяет,  что  они  видят,  слышат,
чуют и прочие данные такого рода. Это устройство... - он поднял черный чип,  -
...может проникнуть в систему с искусственным интеллектом и навязать  ей  свою
собственную  логику.  В  результате  оно   сделает   искусственный   интеллект
неспособным действовать в соответствии с  получаемыми  данными  -  потому  что
компьютер не станет им верить.
     - Вы собираетесь скрутить мозги компьютеру.
     - Вот именно.
     - Я слыхал о подобных штучках. Обычно  они  не  срабатывают  -  компьютер
распознает их как вирус или что-то такое.
     - Это - не вирус. Я могу обмануть  искусственный  интеллект,  который  не
распознает,  что  опутан  внешним  воздействием.  Внутренняя   тревога   будет
отключена, и наружу будет как и раньше поступать сигнал "все в порядке".
     - Кажется, я положусь на ваше слово.
     Бестер усмехнулся.
     - Как и во многом другом, Джем, у тебя нет выбора.

     Улица была достаточно безмолвна для двух часов  утра,  но  Париж  никогда
по-настоящему не унимался. В отдалении трубили гудки автомобилей,  раздавались
голоса - протестующие, сердитые и радостные, увеличивая фоновый  шум,  который
создавался в его голове.
     Апрельский  дождь  был  даром  небес.  О,  он  был  скудным  и  холодным,
последнее слово зимы, но он задернул бисерный занавес над  миром.  Под  дождем
люди опускают головы и спешат, куда бы они ни направлялись.  Люди  под  дождем
не слишком наблюдательны.
     Бестер нашел, что ему это нравилось. Годы - может,  десятилетия,  так  он
теперь думал об этом - прошли в его жизни без этого ощущения капель на  щеках.
На Марсе больше всего на дождь походил слабый иней, который  не  мог  заменить
настоящий дождь.  Ничего,  подобного  этому,  этому  запаху  мокрой  мостовой,
самого воздуха, отмытого начисто.
     Джем казался менее счастливым. Он горбился  под  падающими  струями.  Он,
вероятно, был одним из тех людей, которые  пытаются  высчитать,  промокнут  ли
они сильнее на бегу или на ходу. Будто это  имеет  значение,  подумал  Бестер.
Будто чуть больше или меньше промокнуть - большая разница.
     Проехала машина, дождь стал  подобен  жемчужинам,  падавшим  в  медленном
темпе, каплями цвета калено-белого металла.
     "Держись, Бестер, - подумал он, - еще немного,  и  эта  частная  проблема
будет решена."
     "И что тогда? - спросил Байрон. - Пойдешь еще  куда-нибудь,  притворяясь,
что не монстр?"
     - Заткнись, - пробормотал он.
     - Чего? - спросил Джем.
     - Ничего.
     - Вот мы и тут. Это черный ход, о котором я вам говорил.
     - А, - он вытащил черный чип из кармана, коснулся  одного  из  контактов.
Почти тотчас же загорелся зеленый огонек.
     - Готово, - сказал Эл. - Теперь можешь открывать дверь.
     Джем открыл свою тяжелую черную сумку и  вытащил  дрель  с  насадкой.  Он
приставил ее  к  замочной  скважине  и  запустил,  подавая  пучки  когерентных
рентгеновских лучей ускоренными циклами.
     Дождь начал шипеть на двери по мере накаливания металла. Через  несколько
минут Джем толкнул ее, открывая. Она отворилась  со  вздохом,  первым  громким
звуком с начала их работы.

     Эл вынул из кармана пиджака девятимиллиметровый  кольт  и  удостоверился,
что глушитель на месте. Он бы использовал PPG, но с ним  трудно  было  попасть
на Землю. В космосе  PPG  был  очень  полезен,  потому  что  гелиевая  плазма,
которую они испускали, могла произвести ужасающее разрушение плоти  и  костей,
не пробивая дыры в переборке. Но PPG были дороги, предназначались  в  основном
персонально для службы охраны и военных, да и, наконец, нет ничего  лучше  для
быстрого убийства, чем пистолет. По крайней мере в большинстве случаев.
     Когда они проникли в здание, Бестер сконцентрировался и  поискал  охрану,
но остался ни с чем.  Это  было  странно.  Его  чувствительность  должна  была
возрасти в его нынешнем состоянии, а не притупиться.
     Может, в этом и была  проблема.  Город  практически  кричал  ему.  Мягкое
бормотание и каденция сознаний,  которые  однажды  так  заинтриговали  его,  в
последние несколько дней превратились в отвратительный гвалт. Что было  в  том
отрывке из По?
     "Превыше всего было чувство обостренного слуха. Я слышал все в небесах  и
на земле. Я слышал многое в преисподней. Безумен ли я теперь?"
     Да, если он вскорости не примет сыворотку, он кончит  как  персонаж  этой
истории, безумно кричащий о некоем воображаемом сердце...
     Он потряс головой, чтобы очистить ее, и снова сканировал. Не  время  было
ошибаться.
     Все еще ничего. Может, у охраны ночной перерыв.
     Джем умел двигаться с превосходной грацией, когда хотел, как своего  рода
большая кошка. А Бестер, конечно имел  преимущество  долгих  лет  практики,  с
того первого раза, когда преследовал меченых, самостоятельно, когда  ему  было
всего пятнадцать. Это тоже было в Париже...
     И тут он засек  его,  внезапное  чувство,  что  кто-то  прошел  по  твоей
могиле. И почти позабытое ощущение столкновения с чьими-то блоками.
     Блоки. Блоки.
     Охранник был телепатом. Конечно. Телепаты в  наши  дни  могли  заниматься
почти чем угодно, не так ли?  Эта  возможность  никогда  не  приходила  ему  в
голову.
     - Стоять. Ни с места.
     Нет.  Это  никогда  не  приходило  ему  в  голову,  и,   как   следствие,
охранник-телепат стоял прямо позади них.
     - Не делайте себе хуже. Пока это лишь взлом  и  проникновение,  не  кража
или похищение. Полиция уже у вас на хвосте. Я знаю - один из вас  тэп,  но  не
думайте, что  можете  уйти  с  какой-нибудь  штукой.  Я  -  П10,  и  я  хорошо
натренирован на пси-поединок.
     Бестер  внезапно  почувствовал  полную  абсурдность  происходящего.  Быть
пойманным П10.
     "Убей его, Джем", - велел он.
     Джем  упал  и  перекатился,  выхватывая  два  пистолета,  как  ковбой  из
какого-нибудь  древнего  фильма.  Молнии  выстрелов  осветили  сцену.   Бестер
мельком заметил нырок тэпа за ряд стеллажей, за секунду до  того,  как  сделал
то же.
     Когда Бестер вскочил и побежал  другим  путем,  Джем  снова  оказался  на
ногах,  стреляя  по  полкам,  очевидно,  надеясь,  что  слепая  пуля  пролетит
насквозь и заденет цель.
     Бестер пригнулся и поспешил вдоль рядов.
     Должно быть, он выдавал себя и не знал этого. Телепат засек их  с  самого
начала. Он вызвал копов, это означает, что они прибудут в лучшем случае  через
несколько минут, а может и раньше.
     Позади него продолжалась перестрелка. Пистолет охранника не утихал  -  он
бабахал громко и открыто. Выстрелы Джема  были  почти  неслышны  -  свист  его
пуль, летевших в и сквозь предметы, имели призрачный тембр.
     Бестер направился  в  подвал.  Рибосилас  холина  должен  храниться  там.
Сколько минут прошло?
     Ему нужна была дрель. У Джема есть.
     Не в первый раз  проклинал  он  ловкачей-генетиков  из  Корпуса,  ученых,
которые в ответе за его чертово состояние. В те  дни  они  чересчур  упивались
технологией. Усиление - прах, ради всего святого! Чьей гениальной  идеей  было
дать нормалам дар телепатии?
     Не его. Он сражался против этого зубами и когтями, но это было до...
     Сконцентрируйся. Байрон смеялся над ним. Игнорируй это. Сконцентрируйся.
     Он  проскользнул  назад  по  проходам,  отыскивая  охранника,  но  оружие
последнего  перестало  стрелять.  Как  и  Джема.  Все  кончено?  Он  "пошарил"
мысленно, почувствовал Джема.  Здоровяк  излучал  боль.  Вероятно,  ранен.  Но
охранник...
     Снова у него за спиной.
     Бестер не  стал  падать,  или  увертываться,  или  прятаться.  Он  просто
обернулся и выстрелил, когда грохот раздался в нескольких шагах  от  него.  Он
почувствовал, как что-то горячее задело его лицо, но он  не  стал  уклоняться.
Зачем ему уклоняться? Разве  увернешься  от  пули?  Все  равно,  что  пытаться
уклониться от капель под дождем.
     Теперь тэп корчился на полу. Он был ранен  в  грудь,  возможно,  рана  не
смертельна. На мгновение Бестер почувствовал внезапный укол совести.  Это  был
один из своих, один из его семьи. Телепат.
     Затем он вспомнил Байрона, и войну, и суд.
     Он выстрелил человеку в  голову,  дважды.  Тело  причудливо  дернулось  и
застыло.
     Джем был ранен. Бестер не мог сказать, насколько тяжело.
     - Господи, как больно, - бурчал здоровяк.
     - Знаю. Мы скоро осмотрим тебя. Но сперва мы  должны  взять  то,  за  чем
пришли. Ты можешь идти?
     - Ага... - он с усилием поднялся на ноги. Они нашли сумку и  вернулись  в
подвал. Снаружи Бестер мог слышать роковой звук машин парижской полиции,  этот
завывающий зов, который не очень изменился за столетия.
     Подвал отнял чуть  больше  времени,  чем  дверь;  наконец  они  очутились
внутри, и у Бестера ушло несколько минут на то,  чтобы  найти  сыворотку.  Тем
временем, следуя инструкции, Джем набивал  свою  сумку  наркотиками,  имевшими
ценность на улице.
     - Вот они, - сказал Бестер. Его пальцы дрожали. Тут было  четыре  ампулы.
Он взял их и сунул четыре похожих ампулы, наполненных водой, на их место. -  Я
пошел, Джем, - сказал он. - Будь осторожен.
     - Лады, - сказал Джем. Он говорил неуверенно, его  голос  дрожал.  -  Что
происходит? Что мне делать?
     - Все хорошо, Джем. С тобой все будет хорошо. И у тебя  больше  не  будет
ночных кошмаров, как ты и просил. Идет?
     - Идет.
     Тут Бестер оставил его, уйдя через дверь, в  которую  они  вошли.  Кругом
были машины. Большая часть - перед фасадом - он видел их огни через  окно.  Но
тут была одна, со стороны переулка. Двое в униформе подняли оружие,  направляя
на него, защищенные их машиной.
     - Не двигаться, - сказал один из них.
     - Я не вооружен, - отозвался Бестер.
     - Держи руки так, чтобы я мог их видеть.
     - Ладно, ладно - только не стреляйте, - он медленно подходил к машине.
     - Я сказал, стой там! - скомандовал коп.
     Бестер продолжал бочком отодвигаться от двери.
     Один из копов вышел вперед, его пистолет не дрогнул.
     - На землю. Руки за голову.
     - Как скажете, офицер.
     Это не был громкий взрыв -  но  он  был  яркий  и  очень  палящий.  Шесть
граммов керикана-икс в сумке Джема.  Дверной  проем  в  здание,  должно  быть,
выглядел похожим на туннель к Солнцу. Бестер лежал с закрытыми глазами,  лицом
в землю, и все же он увидел свет и почувствовал, как жар ударил в спину.
     Копам повезло меньше. Вообще-то, они имели  бы  чуть  лучшие  шансы,  чем
даже восстановление зрения - если бы он не всадил каждому пулю в мозг,  прежде
чем скрыться в ночи.
     Его не преследовали - на этой стороне здания  других  копов  не  было,  а
тем, кто перед фасадом, было о чем побеспокоиться  самим  вместо  того,  чтобы
заниматься им.
     - Больше никаких кошмаров, Джем, -  пробормотал  он,  чувствуя  ампулы  в
кармане. - Больше никаких.

     Глава 11

     - Вы нынче примерно сидите, мистер Кауфман, - сказала Луиза.
     - Благодарю вас, - отозвался Бестер. - Я  сегодня  чувствую  себя  лучше,
чем в последнее время. Думаю, я что-то подхватил.
     - Я тоже так  думала.  Начала  о  вас  беспокоиться,  -  она  мазнула  по
палитре, морща лицо и поводя носом. Бестер заметил, и не  в  первый  раз,  что
засматривается на нее.
     Да,  он  чувствовал  себя  чертовски  лучше,  в  самом   деле.   Симптомы
совершенно исчезли, оставив ему лишь немного путаные воспоминания о  том,  что
проделали он и Джем позавчера ночью.
     Оглядываясь назад, он дивился, как его не поймали, до того близко он  был
к краю реальности. Что ж, его выручили инстинкты, если не рассудок. Он знал  о
преследовании, занимался им всю свою жизнь, и, таким  образом,  знал,  как  не
попадаться.
     Тут были, конечно, три возможных осложнения.  Кто-то,  возможно,  заметил
его и мог дать его описание. Однако  об  этом  он  беспокоился  меньше  всего,
учитывая сильный дождь и нанесенный ущерб. Второе  -  когда  начнут  проверять
Джема - если они когда-нибудь попытаются выяснить, кем он  был,  -  это  может
привести следователей в круг тех, кто мог его опознать.
     Третье - и сильнее прочего  беспокоившее  его  было  то,  что  Гарибальди
как-то мог обратить внимание на ограбление. Правда, когда они  найдут  остатки
ампул там, где они должны быть, и тело продавца наркотиков в  подвале,  у  них
не будет причин проверять следы сыворотки среди расплавленного стекла.
     Но они могут.
     Ему действительно необходимо  бежать.  Покинуть  Париж,  покинуть  Землю.
Каникулы оказались веселыми, но не было причины испытывать судьбу.
     - Вы необычайно долго отсутствовали недавно ночью,  -  сказала  Луиза.  -
Теплая встреча?
     - Можно и так сказать, - отозвался Бестер.
     - Правда? Я знаю, с кем?
     - Нет, я пошутил. Я просто гулял и  думал.  О  том,  что  вы  говорили  -
написать своего рода книгу.
     - Мемуары?
     - Нет,  это  было  бы  слишком  личное.   Роман,  вероятно.  Что-то,  что
позволило бы мне подойти к вещам более отстраненно.
     - Я думаю, романисты иногда - трусы.
     - Я полагал, что литературный критик тут я.
     - Да, вы. Я предполагала, что вы того  же  мнения.  Романисты  вкладывают
вещи, которые хотели бы сказать сами, в уста вымышленных героев. Это  отделяет
их от персонажей. Они всегда могут заявить, что просто герои говорят  те  вещи
и что они просто изобразили мнение, нежели выразили его.
     - Иногда так и делают.
     - Да. Эффективная дымовая завеса, я полагаю, для их реальных мыслей.
     - Так что, думаете вы, я должен написать мемуары.
     - Этого я не говорила. Я недостаточно знаю о вашей жизни,  чтобы  судить,
будет ли это интересно без прикрас. Но спорю, что так и есть, -  она  положила
кисть и прямо посмотрела на него. - Кто  вы  такой,  мистер  Кауфман?  Что  вы
такое?
     Холодок пробежал у него по спине. Это  звучало  почти...  гневно.  Откуда
это? Он что-то упустил, пока был болен? Он хотел бы четче вспомнить те дни.
     - Не понимаю.
     - В тот день. После оперы,  когда  вы  интересовались,  где  я  была.  Вы
думали, что я была с кем-то, не так ли? С мужчиной?
     - И в мыслях не  держал.  Кроме  того,  вы  же  спросили  меня  о  чем-то
подобном?
     - Отлично, - сказала Луиза. - Одним махом вы говорите "нет, я  не...,  но
если я и..." и так далее. Будьте честны. Вы думали, что я  была  с  кем-то,  и
вам это не понравилось.
     Он не ответил на это, просто  пытаясь  глядеть  на  нее  так,  будто  она
спятила.
     Она покачала головой и подошла к нему.
     - Нет. Знаете, где я была в ту ночь?  Гуляла.  Думала.  Пыталась  понять,
какого  рода  чувства  руководят  человеком,   который   подарил   мне   наряд
императрицы, а затем увиливает от того, чтобы повести меня в нем  куда-нибудь.
Незнакомец, появившийся в худший час моей жизни и ставший здесь для меня  тем,
кем не был никто другой. Без всякой на то причины. Или по причине, которую  он
не допускает.
     - О чем вы?
     - Вы знаете, о чем я. Вы либо знаете  это,  либо  вы  глупы.  Я  об  этом
поразмыслила. И эти последние несколько дней...  вся  последняя  неделя...  вы
выглядели - каким-то беззащитным. Я читала на вашем лице ясно. Но  теперь  это
ушло. Почему?
     - Я ни в малейшей степени  не  понимаю,  о  чем  вы  толкуете,  -  сказал
Бестер, пытаясь говорить с досадой, тогда  как  чувствовал  он  растерянность,
почти панику.
     - Я должна говорить прямо? Я думаю, что вы в меня влюбились. Да?
     На секунду у него в голове зазвенело, будто он только что  отразил  атаку
двух П12. И как ни пытался, он не мог оторвать взгляд, прикованный к полу,  не
мог взглянуть ей в глаза.
     - Да, - выдохнул он.
     Она резко повернулась к нему спиной и  отмерила  несколько  шагов.  Затем
подошла, ближе и ближе, пока уже не стояла над  ним,  прячась  за  скрещенными
руками. Он чувствовал, что она пристально смотрит ему в темя,  но  не  ощущал,
что она думает, вовсе. Совсем. Это было, как  если  бы  он  получил  средство,
выключившее его пси-способности.
     - Глупый, - сказала она. Затем  взялась  пальцами  за  его  подбородок  и
подняла его. Наклонилась и слегка поцеловала его в губы. Охватила  руками  его
голову и поцеловала более  настойчиво,  но  наконец,  наконец  он  понял,  что
происходит, и его губы вспомнили, что делать.
     Он был на ногах, его руки обнимали ее, и он был потрясен  ее  теплом,  ее
податливостью  в  его  руках.  Возбужден  прикосновением  к  ней,  ее  близким
запахом, новым ракурсом ее лица так близко от его собственного.
     Он чувствовал себя подобно комете, через миллион лет вакуума  за  орбитой
Плутона наконец приблизившейся к Солнцу; лед испарялся...

     Ее комната была изящна, опрятна, в синих  тонах,  и  без  чего-либо,  что
привлекло бы его большее внимание, когда  они,  в  итоге,  добрались  до  нее.
Когда он познал ее волосы, ее небесно-ясные глаза, и, наконец,  восхитительное
ощущение разгоряченной плоти - в сплетении и  скольжении  тел  друг  к  другу,
лицом к животу, и поцелуев, которые  длились  долго,  порожденные  драгоценной
жаждой. Он чувствовал  себя  мальчишкой,  мужчиной.  Он  чувствовал  то,  чего
никогда не знал как Альфред Бестер.
     Он чуть-чуть плутовал - он мог ощутить, что чувствует она, и  это  давало
ему подсказку. Он  также  слегка  стимулировал  определенные  центры  мозга  в
нужный момент - он хотел подарить ей все, что мог. Он желал,  чтобы  она  была
телепатом и могла чувствовать, что он делает, узнать, что  он  нашел  в  своем
сердце. Но тогда она могла увидеть также, как пуст он в других  отношениях,  и
устрашиться.
     Они оба не говорили после, когда ночь прокралась  на  улицы  снаружи,  но
обнялись и постепенно уснули, как будто  оба  понимали,  что  слова  не  имеют
смысла. Однако он спал недолго. Он так давно ни  с  кем  не  делил  ложе,  что
отвык от этого. Он рассматривал ее лицо в бледном свете маленького ночника  на
столике.
     Он тихо поднялся выключить свет, но задержался у окна. Он отвел  штору  в
сторону и посмотрел вниз на пустую улицу.
     В  своем  отражении  в  темном  стекле  он  увидел  лицо   Байрона,   его
сардоническую усмешку.
     "Ты не заслуживаешь ее. Ты не заслуживаешь никого," - сказал Байрон.
     - Тут речь не о заслугах, - прошептал Бестер. -  Я  получил  новый  шанс.
Реальный шанс. Я никогда не был счастлив, никогда в моей жизни. Я  никогда  не
знал, каково это.
     Он закрыл глаза.
     - Ты больше не нужен мне, Байрон. Ты - часть того, чем я был. Ты -  часть
того, от чего я не мог избавиться. Это похоже, будто я упал в  горную  реку  и
годами только и делал, что цеплялся за скалы, ломая  руки,  пытаясь  вырваться
из их расщелин. Я мог так и умереть, цепляясь за эту скалу.  Вместо  этого,  я
направляюсь посмотреть, куда течет река. Я стал свободным.
     "Это не ты, - сказал Байрон.  -  Ты  никогда  не  был  таким.  Ты  должен
сохранять контроль. Контроль надо всем."
     - Прощай, Байрон.
     И Байрон исчез, разгаданный. Его посещения закончились.
     Затем Бестер лег подле Луизы, и она издала довольный звук. Он уснул  -  и
не видел снов.

     Гарибальди проснулся в поту, не понимая, где он.
     Бывают особые сны - сны, когда вы думаете, что совершили что-то  ужасное,
непоправимое. Бывают  упрощенные  разновидности  -  к  примеру,  сон,  что  вы
явились на экзамен по курсу, который никогда не изучали. Встречается  также  и
более мрачный вариант -  когда  вы  совершили  ужасное  преступление,  которое
могли попытаться скрыть. Но не навсегда, никогда не навсегда...
     В его сне он предавал лучшего человека, которого знал когда-либо,  худшим
людям из ему известных, нарочно, со злым умыслом.
     Отличительная особенность подобных снов  заключается  в  том,  что  после
пробуждения  можно  понять,  что  это  был  лишь  сон.   Нет   экзамена,   нет
смертоубийства, нет предательства.
     Но для Гарибальди пробуждение только ухудшало дело, потому что  тогда  он
вспоминал, что все было наяву. Он действительно это сделал, и никакому сну  не
охватить глубины зла, совершенного им.
     И до сих пор не избавившись от чувства вины, он неизбежно  возвращался  к
одному факту. Причина заключалась в Бестере. Это не  было  ни  отговоркой,  ни
старым "бес попутал", но буквальной истиной. Гарибальди был  запрограммирован,
как какой-то тупоголовый робот.
     "Это в тебе говорит алкоголик", - подумал он. Алкоголики  всегда  находят
извинения, объясняющие, почему они  не  ответственны  за  свои  поступки.  Это
стало одной из причин, побудивших его к пьянству, когда он снова  принялся  за
выпивку. Это дало ему право на срыв.
     Ну, он одолел бутылку. Так,  может,  Лиз  была  права.  Может,  Бестер  и
впрямь стал его  новым  помешательством.  Может,  настало  время  отбросить  и
"бестероманию".
     Он полежал, прислушиваясь к  нежному  дыханию  Лиз,  пытаясь  утихомирить
свое сознание и немного поспать.
     Через полчаса  он  сдался.  Он  вышел  в  другую  комнату,  включил  свой
компьютер и сонно уставился на  экран.  Вызвал  последние  данные  по  обороту
рибосиласа холина.
     Нет данных. Все прошедшие проверку, кроме  того  парня  с  Мира  Креншоу,
действительно имели основания для приема  препарата,  и  никто  не  заявлял  о
дополнительной дозе. Также никого не обокрали.
     Погоди... Четыре человека в Париже всего  несколько  часов  назад  подали
рецепты для пополнения запаса. Что там произошло?
     Через минуту он узнал, что. При неудачной  попытке  ограбления  спятивший
наркоман-гангстер подорвал себя, когда попался.
     Не похоже на то, что  какой-либо  препарат  был  похищен.  Там  все  было
порушено и нуждалось  в  восстановлении  его  компанией,  а  все  четыре  дозы
лекарства были пересчитаны в аптекарском сейфе. Разбиты, но пересчитаны.
     Все же...
     Он пробежал отчет о смерти воришки. Джемелай Пардю, тридцати двух лет  от
роду, по полицейскому отчету  тридцати  трех.  Ничего  удивительного.  Никаких
видимых связей с Пси-Корпусом.
     Как насчет тэпов? Их он тоже проверил, и они все  выглядели  чистыми,  но
никогда ведь не знаешь.
     Он покачал головой и посмотрел на часы. Три утра. Какого черта  он  здесь
делает?
     Лиз была права. Сколько аптек  ограбили  нынче  ночью?  Он  быстро  навел
справки.  Сообщалось  о  шестистах  тридцати  трех  ограблениях  или  попытках
ограбления аптек. Это означало, что  во  всем  Земной  секторе  произошло  еще
много  таких,  о  которых  пока  не  сообщалось,   или   тех,   что   остались
незамеченными.
     - Скажи "спокойной ночи", Майк, - буркнул он, выключая монитор.
     Гарибальди нужно было прожить жизнь, а Бестер уже отнял  от  нее  слишком
много. Хватит. Черт с ним.
     Он пошел спать.


     ЧАСТЬ 2. РАСЧЕТ

     Глава 1

     Париж летом. Для Бестера дни  были  сотами,  каждое  утро  наполнявшимися
золотым жаром, простой и необыкновенной близостью, цветами и светом свечей.
     - У меня никогда не было такого романа, - сказал он Луизе однажды  утром,
в маленьком ресторане под названием "Изабель", приткнувшемся  на  углу  нового
магазина за Рю де Мартен.
     - Какого? - спросила она.
     - Вот такого. Тихие вечера, прогулки под луной и завтраки в постели.
     - Нет? Как же ты влюблялся до сих пор?
     - На войне. На ходу. Вокруг повсюду падали снаряды -  примерно  так.  Или
раньше, в школе, когда не следовало.
     - А. Запретная романтика. О  таком  пишут  в  книгах.  Каково  это,  если
сравнить?
     Он взял ее руку, еще изумляясь, что ее пальцы отвечают ему.
     - Это несравнимо, - сказал он. - До сих пор всегда было что-то, чего  мне
хотелось больше, чем этих отношений. Я  был  влюблен  в  свое  предназначение,
свою работу. А любовь, как всякое удовольствие, было  просто...  попутно.  Это
совсем не то, что теперь. Если бы я знал тебя лет пятьдесят  назад,  или  даже
двадцать...
     - Если бы это было двадцать лет назад, тебя  бы  засадили  за  совращение
малолетних, только и всего.
     - Вот-вот, - отозвался Бестер. - Я все еще не знаю,  что  ты  находишь  в
таком старике, как я.
     - Возраст для меня не очень важен, - сказала она.
     - Я так и понял.
     - Нет, не думаю. Полагаю, это тебя беспокоит.
     Он пожал плечами.
     - Ладно - да. Возможно, не совсем по тем причинам, что ты думаешь.  Когда
я был на военной службе, я обладал кое-каким авторитетом.  Это  привлекало  ко
мне молодых женщин, в поисках, думаю, отца, какого они всегда желали. Одно  из
психологических явлений.
     - Комплекс Электры. Женщина ищет мужчину, подобного ее отцу,  потому  что
она подсознательно влюблена в отца и знает, что не может это реализовать.
     - Оно самое.
     - Тебе поможет, если я скажу, что ты ничуть не похож на моего отца?
     - Уверен, поможет.
     - Ты ничуть не похож на моего отца.
     - Ну, если ты это говоришь, я верю.
     - Доверчивость. Люблю это в мужчинах.  Что  я  еще  могу  тебя  попросить
принять без вопросов? - Она сделала паузу, как бы раздумывая  об  этом,  затем
посмотрела ему прямо в глаза. - Как насчет  этого?  Ты  -  самое  лучшее,  что
случилось со мной за очень долгое время. Я не знаю, что  привело  тебя  в  мой
отель, но я рада, что это произошло.
     - Я не стану это оспаривать, - сказал Бестер  немного  через  силу.  -  Я
могу сомневаться, но не могу оспаривать это. Ты сделала меня... -  он  поискал
слово,  но  все  звучало  так  банально,  так  неуклюже.  -  Ты  сделала  меня
счастливее, я думаю, чем я был когда-либо.
     - Хорошо, - сказала она, глаза  ее  сверкнули,  -  а  теперь,  оставив  в
стороне взаимное восхваление, как мы проведем остаток этого дня?
     - Хм... Какую вещь ты втайне до боли хотела бы сделать в Париже  -  вещь,
которую настоящий парижанин не сделает и под страхом смерти?
     - О, это просто. Эйфелева башня.
     - Тогда - на Эйфелеву башню.
     - Э, тогда мы должны прикинуться туристами.
     - Да, конечно. Камеры.
     - Шорты и гетры для тебя.
     - Футболку "Я люблю Париж" для тебя.
     - И безобразные ботинки для нас обоих. Отлично.  Прекрасная  идея.  И  ты
будешь спрашивать дорогу.
     - Но я знаю дорогу к Эйфелевой башне.
     Она взъерошила ему волосы.
     - Если мы собираемся играть в туристов, мы должны это делать во  всем.  Я
не желаю, чтобы кто-нибудь узнал  меня.  О,  и  солнцезащитные  очки  для  нас
обоих, да? Здоровенные.

     - Ты выглядишь безобразно, - заключила Луиза через час  или  около  того,
когда они вырядились  примерно  так,  как  собирались.  -  Гавайские  шорты  -
несомненно ужасный штрих.
     - Благодарю, дорогая. Ты выглядишь точно мне подстать.
     - Так, я бы сказала, мы готовы идти. Уверен в том, что ты задумал?
     - С этого момента я больше не говорю по-французски, - откликнулся Бестер.
     Они     вознамерились     быть     отвратительными     американцами     и
зеваками-марсианами.  Они  заказывали  "настоящий"  кетчуп  в   ресторанах   и
требовали льда в  напитки.  Когда  они  не  могли  заставить  себя  понять  на
английском, они говорили по-английски очень громко и очень медленно. Они  были
отъявленно  несносны,  и  Бестер  обнаружил,  что  доволен  собой  больше  чем
когда-либо за долгое время.
     Они предприняли тур вдоль Сены, обошли Лувр, затем поднялись на  верхушку
Эйфелевой башни, где стояли со смешанной группой,  в  большинстве  японских  и
нарнских туристов, и наблюдали, как солнце касается горизонта.
     - Я приходила сюда однажды маленькой девочкой, - рассказала ему Луиза.  -
С тех пор я здесь не бывала. Это стыдно, право, - она сжала его  руку.  -  Это
был прекрасный день. Давно я так не дурачилась.
     - Это так называется? - откликнулся Бестер. -  Я  точно  не  уверен,  что
знаю значение слова.
     - Вероятно,  нет.   Ты  воспринимаешь  жизнь  очень  серьезно.   Чересчур
серьезно, я думаю.
     - Идея была моя.
     - Знаю. Но что забавно - я давно хотела сделать что-нибудь  вроде  этого.
Ты будто мои мысли прочел.
     - Ха. Хотел бы я уметь. Никогда не знаю, что ты думаешь, -  но,  конечно,
он знал. Почему он должен чувствовать себя из-за этого виновато? Но,  каким-то
образом, он чувствовал. Это ощущалось как мошенничество.
     - О, я думаю, ты умеешь, иногда, - она  снова  пожала  его  руку,  и  они
притихли на несколько минут.
     И посреди разгорающихся сполохов удовольствия он  почувствовал  -  кто-то
пытается сканировать его.
     Его улыбка примерзла к лицу,  и  он  медленно  огляделся,  ища  в  толпе.
Спустя мгновение он нашел. Это был Акерман, тот  самый  человек,  которого  он
видел на платформе поезда.
     И Акерман думал: "Огосподигосподигосподи..."
     - Луиза, дорогая, - сказал Бестер. - Что-то  я  устаю.  Как  по-твоему  -
ужасно, если мы перекусим и пойдем домой?
     - "Домой" - звучит  хорошо,  -  ответила  она.  -  Я  могу  устроить  нам
сандвичи.
     Бестер попытался скрыть свою тревогу. На этот раз Акерман  его  узнал,  в
этом он был абсолютно уверен.  Когда  он  проходил  мимо,  Бестер  считал  его
поверхностные мысли. Он попробовал слегка углубиться и нашел адрес.
     "Домой" звучит хорошо". Мысли Луизы отзывались в его  голове  мучительной
горечью. У Альфреда Бестера, похоже, никогда не было дома.

     Глава 2

     - Куда-то собрался, Жюстин? - тихо спросил Бестер.
     Склонившаяся фигура замерла, перестав заталкивать вещи  в  чемоданчик,  и
медленно сжалась.
     "Так это вы," - передал он.
     - Ш-ш-ш. Говори со мной, Жюстин. Как давно мы не виделись? Семь лет?
     Пожилой человек медленно повернулся к нему лицом.
     - Примерно столько. Я удивлен, что вы помните меня, мистер Бестер.
     - Ты был хорошим человеком. Верным Корпусу. Поверь мне, таких, как ты,  я
замечаю. - Он снова взглянул на  наполовину  упакованный  чемодан.  -  Ты  как
будто спешишь. Помочь?
     - Вы следовали за мной?
     - Вчера ты практически указал,  где  остановился.  Я  не  думал,  что  ты
станешь возражать, если старый друг нанесет тебе визит.
     - Н-нет, конечно, нет. Могу я... э... предложить вам что-нибудь выпить?
     - Хорошо бы воды, - отозвался Бестер. - Просто  большой  стакан  холодной
воды.
     - Разумеется, - Акерман вышел в  кухню.  Бестер  молча  закрыл  за  собой
дверь и встал у окна. Из отеля открывался вид  на  Венсеннский  лес,  обширный
парк для гуляний. Группа детей в школьной форме играла  в  футбол  на  лужайке
под присмотром пары монашек.
     Акерман вернулся с водой.
     - Это вам, сэр.
     - Больше нет нужды в "сэре", Жюстин. Я теперь гражданский, прямо как  ты.
Пытаюсь жить тихой жизнью, прямо как ты.
     - Да, с... мистер Бестер. Это все, чего я хочу.
     - Ты в бегах?
     - Нет, сэр. Я отсидел два года в тюрьме, а затем меня выпустили  условно.
Я вышел почти год назад.
     - Сожалею, что так случилось, Жюстин, но, в конце концов,  для  тебя  все
уже позади, не так ли? Хотел бы я иметь возможность сказать то же самое, -  он
поднял глаза и улыбнулся. - Но, представляю, мне они дадут  больше  двух  лет,
как думаешь?
     - Думаю... да, мистер Бестер. - сказал Акерман очень  осторожно.  Он  все
еще держал воду. Бестер взял ее и отпил немного.
     - Ужасная штука -  война.  В  действительности  произошло  то,  о  чем  я
никогда не помышлял. Я никогда не верил, что увижу наших  телепатов  настолько
разобщенными, бросающимся друг на друга, как  свора  изголодавшихся  собак.  И
даже позже, во время процессов -  кое-кто  из  моих  самых  старых  и  близких
друзей продал  меня,  дал  показания  против  меня.  Пошли  на  сделку,  чтобы
спастись самим. Скажи-ка, ты же лично надзирал  за  казнями  по  крайней  мере
пяти наших военнопленнных. Как это ты ухитрился получить всего два года?
     - Мистер Бестер, прошу...
     Бестер поднял бровь.
     - Успокойся. Я просто пошутил. Я тебя ни в чем не обвиняю.
     - Я - я знаю.
     - Расслабься, Жюстин. Я пришел сюда  не  за  тем,  чтобы  причинить  тебе
вред. Просто поговорить. Посмотреть, каковы твои намерения.
     - Что вы имеете в виду?
     - Некоторые люди желали бы знать то,  что  знаешь  в  данный  момент  ты.
Некоторые люди очень хорошо заплатили бы за информацию,  которой  располагаешь
ты один. Ты совсем недавно вышел из тюрьмы. Скорее всего, ты теперь немного  в
нужде. Ты, должно быть, испытываешь искушение - совсем чуть-чуть - сделать  то
же, что многие из моих коллег уже сделали.
     - Нет, - сказал Жюстин подчеркнуто. - Я просто хочу забыть -  забыть  все
это. Без обид, мистер Бестер. Я всегда  восхищался  вами,  даже  когда  другие
стали говорить о вас плохо. Я всегда думал, что вы правы  -  насчет  нормалов,
насчет нелегалов, насчет их всех. Что бы вы ни думали, я  не  свидетельствовал
против вас. Ладно, я кое-кого сдал, но не вас. Можете  посмотреть  в  судебных
отчетах.
     - Меня не интересует  месть,  -  сказал  ему  Бестер.  -  Даже  если  они
принудили тебя к  некоторому  предательству,  я  действительно  не  буду  тебя
обвинять. Я не хочу и пытаться расквитаться  с  каждым,  кто  меня  предал.  Я
понимаю их выбор. Я с  ним  не  согласен.  Думаю,  что,  на  самом  деле,  это
смердит, но я это понимаю. Оставим это на их совести. Я покончил с  этим.  Чем
я озабочен - это будущим, а не прошлым.
     - Я тоже, - сказал Акерман. - Я тоже, мистер Бестер. Как я  и  сказал,  я
просто хочу все это забыть - включая вас. И я хочу, чтобы мир забыл обо мне.
     - Что ж, тогда мы одинаковы, Жюстин. Так что же нам делать с этим? Как  я
могу успокоить свои мысли, когда их занимаешь ты?
     - Клянусь вам, мистер Бестер, я не скажу. Я никому не скажу.
     - Верю, что ты так считаешь. Но не проверят ли тебя? Не является  ли  это
частью новой процедуры проверки твоей деятельности с целью увериться,  что  ты
не "злоупотребляешь" своими способностями? Увериться, что ты был хорошим и  не
подавал дурного примера маленьким ребятам-телепатам?
     - Ах... да.
     - И что, если, начав копать, они найдут там,  в  твоей  голове,  меня?  С
добрыми намерениями или нет, конечный результат может быть для меня тем же.
     - Они не станут. Я не позволю им.
     - Опять же думаю, что ты в это веришь. Но я не могу  на  это  положиться.
Ты бы положился на моем месте?
     - Думаю, нет.
     - Видишь? Я знал, что ты рассудителен.
     - Пожалуйста, не причиняйте мне вреда. Я отправлюсь куда-нибудь  в  такое
место, где меня никто не найдет. Я...
     - Все, что я хочу сделать, - сказал  Бестер,  -  это  немного  подправить
твою память. Открой ее мне. Тебе известна моя  репутация  -  ты  знаешь,  я  -
профи. Ты ничего не почувствуешь и не  заметишь,  когда  это  исчезнет.  -  Он
сделал паузу. - Это не единственное решение, о котором я думаю, но оно  лучшее
для нас обоих. Подумай о себе. Если они обнаружат, что ты скрыл меня, то,  как
думаешь, долго ли продлится твоя свобода?
     Акерман сел на жесткий стул и опустил голову на руки.
     - Я сделаю это, - сказал он. - Я сделаю все,  что  вы  говорите.  Я  хочу
помочь.
     Бестер положил руку Акерману на плечо.
     - Ты один из лучших, Жюстин. Я знал, что могу рассчитывать на тебя.  И  я
ценю это.

     Он потратил много времени, осторожно вычищая  всякую  память  о  себе  из
сознания Акермана. Затем он погрузил  телепата  в  глубокий  сон  и  осторожно
протер все, на чем могли остаться отпечатки  пальцев  или  существенные  следы
ДНК. Затем он отбыл с отяжелевшей от перенапряжения головой.
     По пути домой он купил роз для Луизы.

     Тем же вечером он опять сидел перед ней. Картина близилась к завершению.
     - Видишь теперь то, что хочешь? - спросил он, когда она нанесла  мазок  и
удовлетворенно хмыкнула.
     - Да.
     - Ты все время знала, что это такое, не так ли?  То,  что  ты  видела  во
мне - был я, глядящийся в тебя.
     Она смутилась.
     - Нет. Не сразу.
     - Ты была такая...  живая.  Такая  жизнерадостная.  Это  пробудило  меня,
сделало и меня тоже живым.
     - Не могу поверить, что ты когда-то был другим.
     - Был. Моя жизнь  была  разочарованием,  Луиза.  Я  устал  чувствовать  -
чувствовать что бы то ни было. Потому что невозможно чувствовать  радость,  не
открывая возможность боли. Трудно отважиться на  это,  имея...  неутешительную
жизнь. Проснуться для твоих чувств, то есть.
     Она подошла и поцеловала его.
     - Что ж. Я рада, что ты это сделал.
     - Теперь мне можно посмотреть?
     - Не совсем. Кое-что еще нужно доделать. Но скоро. И обещай,  что  ты  не
будешь подглядывать, пока я буду в отъезде.
     - В отъезде? Куда ты едешь?
     - О, я думала, что сказала тебе. Я еду в Мельбурн увидеться с мамой  и  с
моей сестрой Элен. Это та, у которой я отбила мужа. Думаю,  пора  мне  наконец
уладить наши отношения.
     - Что тебя привело к этому?
     - Ты. Мы. Я хочу двигаться вперед по жизни, Клод, и  я  хочу  делать  это
вместе с тобой. У меня тоже были кое-какие разочарования, и слишком  многое  я
оставила неразрешенным. Я хочу  распутать  что-нибудь.  По-моему...  по-моему,
это было бы лучше для нас обоих. Ты заслужил кого-то полноценного.
     - Ты - полноценная, - он хотел сказать, что ей не нужна ее  семья,  когда
у нее есть он. Что это лишь затруднит все. Одна из ее сестер служила в  охране
Кларка. Хорошо, если она видела Альфреда Бестера лишь один или два раза.
     Но он не мог ей этого сказать, потому что знал - она права. Примирение  с
сестрой было для нее важным, и он желал ей  лучшего,  даже  если  это  немного
опустошит его. В  конце  концов,  он  привык  к  опустошенности.  Он  мог  это
перенести.
     - Я бы попросила тебя поехать со мной, но это  лишь  усложнило  бы  дело.
Надеюсь, ты не возражаешь, - тут она, должно быть,  разглядела  что-то  в  его
лице. - Я не слишком нахальна, а? Я имею в виду,  я  знаю,  мы  не  так  долго
знаем друг друга, но я думаю, мы... я имею в виду, по-моему, у нас есть  нечто
вроде будущего.
     Будущее. Последует она за ним  с  планеты  на  планету,  если  ему  снова
придется бежать? Мог ли он просить ее об этом?
     Но это и было то, чего он хотел. Он хотел того, чего до сих  пор  никогда
не умел понять, никогда не признавал существующим. Шанс  побыть  действительно
счастливым, прежде чем наступит конец.
     Это он заслужил.
     Он взял ее руку.
     - Я рад за тебя, - сказал он. - Поезжай,  повидайся  с  сестрой,  облегчи
душу. И мы пойдем вперед.
     Она нежно поцеловала его в губы.
     - Спасибо, Клод. Я знала, ты поймешь.

     - Что ж, я должен поздравить вас, мистер Кауфман.
     Жан-Пьер стоял над ним, протирая свои модные бесполезные очки.
     - Уверен, должны, - отозвался Бестер, попивая свой кофе. Он  не  заметил,
как Жан-Пьер вошел в "Счастливую лошадку". Обычно  сонное  кафе  сегодня  было
полно, практически  забито  туристами  -  событие  непривычное,  но  время  от
времени происходящее. - Но что за особенная причина делать это именно  сейчас?
Или это просто вас переполняет неизменное восхищение мною?
     -  Не  притворяйтесь  скромником  передо  мною.  Вам  известно,  что  "Ле
Паризьен" начала публиковать вашу колонку.
     - Поверьте мне, Жан-Пьер, мою заинтересованность притворяться  скромником
перед вами не измеришь даже по квантовой шкале. Я ничего об этом не слышал.
     - Нет? Что ж, это правда. - Он шлепнул перед Бестером газету.
     - Это моя рецензия на "Далекие облака".
     - Да, та самая. Мы ее опубликовали всего несколько дней назад.
     - Я никогда не давал им разрешения печатать это.
     - Ну, я-то точно не давал, - ледяным тоном сказал молодой человек.
     Луиза уехала днем раньше, и Бестер чувствовал себя  с  тех  пор  более  и
более неуютно. Теперь беспокойство остро  укололо  его  в  подреберье.  У  "Ле
Паризьен" был шестимиллионный  тираж,  не  только  в  Париже,  но  в  Квебеке,
Алжире - на Марсе.
     Это могло быть  хуже.  Они  могли  поместить  при  колонке  его  портрет.
Конечно, у них нет фото...
     - Мы в этом разберемся, - сказал он. - Где находится их офис?

     Симон де Грюн был круглым мужчиной, составленным  из  круглых  частей,  и
даже в безупречно сшитом костюме он выглядел похожим на одетый воздушный  шар.
Он улыбнулся Бестеру и предложил ему черную сигару с золотым тиснением.
     - Нет, благодарю вас, - сказал Бестер. - Я бы  предпочел  побеседовать  о
плагиате.
     - Привлекло ваше внимание, не так ли? -  сказал  де  Грюн,  зажигая  свою
сигару и с удовольствием втягивая дым. - Я пытался выйти на  вас,  знаете  ли.
Ваш нынешний издатель не снабдил бы меня адресом и номером телефона.
     - У него их и нет. Я дорожу своей личной жизнью.
     - Но, надо полагать, он также и не передавал вам посланий от меня.
     - Нет, я не верю, что он это сделал.
     - Это очень просто, мистер Кауфман.  Мне  нравится  ваша  колонка.  Париж
любит вашу колонку, - он выдвинул ящик стола, вынул  конверт  и  протянул  его
Бестеру.
     - Эта карточка на  две  тысячи  кредитов.  Вы  станете  получать  столько
каждый и всякий раз, как я опубликую одну из  ваших  статей  -  а  я  планирую
публиковать их всякий раз, как  вы  их  напишете.  Смею  сказать,  это  лучшее
вознаграждение, чем вы имели от этого претенциозного маленького оборванца,  на
которого вы работали. Не  говоря  уже  о  том  факте,  что  большинство  наших
читателей покупают свои экземпляры на настоящей  бумаге.  Подумайте  об  этом,
мистер Кауфман - увидеть свое имя в печати, как Фолкнер.
     Бестер смотрел на конверт.
     - Вы шутите.
     - Нет, не шучу. У вас есть хватка, мистерр Кауфман. У вас  есть  стиль  и
жила неукротимости в милю шириной. Отклик  на  первую  нашу  публикацию  вашей
колонки изумителен, даже лучший, чем я ожидал.
     - Не знаю, что и сказать,  -  он  ощущал  себя  полностью  обезоруженным.
Ребенком ничего иного он не желал более и  не  зарабатывал  старательнее,  чем
восхищение равных себе. Со временем он преодолел это, и сама работа  приобрела
большую важность,  чем  признание.  Однако  признание  продолжалась.  То  было
время, когда каждый молодой пси-коп мечтал лишь о том, чтобы  стать  Альфредом
Бестером. Он свыкся со своими достижениями, со своим превосходством.
     Только после исчезновения  моря  почитания,  в  котором  он  купался,  он
понял, как сильно это подбадривало его, как сильно облегчало его ношу.
     Теперь, впервые за последние годы, он  снова  почувствовал  нечто  сродни
той легкости. И презабавно,  насколько  неожиданным  это  было.  Он  не  искал
признания - оно нашло его само собой. Конечно, они не знают, кто он  на  самом
деле, но это делало все еще приятнее.
     И опаснее. Как мог он рисковать? Он уже подвергся чрезмерному риску.
     Он был  готов  оттолкнуть  конверт  обратно  де  Грюну,  когда  столь  же
неожиданная молния гнева поразила его. Почему он должен  делать  это?  Неужели
он оробел настолько, что все, о чем он мог думать - это прятаться,  уменьшаясь
и уменьшаясь, пока он просто не исчезнет? Не этого ли желали его враги?
     - Три тысячи, - сказал он.
     Де Грюн и глазом не моргнул.
     - Две с половиной.
     - По рукам, - сказал  ему  Бестер.  -  Но  только  на  моих  условиях.  Я
рецензирую что хочу и как хочу.
     - Это я переживу.
     - Тогда хорошо. До свидания, месье де Грюн.
     - Подождите. Как мне связаться с вами?
     - Не волнуйтесь. Я сам свяжусь с вами.  Я  все  еще  дорожу  моей  личной
жизнью, тем более если моя аудитория стремится к увеличению.
     - Мы бы хотели поместить ваше фото в колонке.
     - Это не обсуждается. Я очень застенчив.
     Де Грюн хохотнул.
     - Вы не показались мне застенчивым.
     Бестер посмотрел на него в упор.
     - Я застенчив, - повторил он. - Если вы напечатаете мой портрет, я  подам
на вас в суд.
     - Что, вы что-то вроде военного преступника?
     - Да, конечно, - саркастично  молвил  Бестер.  -  Я  тайный  предводитель
дракхов.
     Де Грюн весело пожал плечами.
     - Можете быть, мне-то что. Отлично. Никакого портрета. Что-нибудь еще?
     - Больше ничего. Вы получите следующую статью завтра.

     Но он не принялся за статью тотчас.  Вместо  этого  он  вернулся  в  свою
комнату и угостился рюмкой перно. И для начала рассмотрел ясную дорогу  позади
себя.
     Со  дня  рождения  стезя,  простиравшаяся  перед  ним,  была   прямой   и
выверенной, как стрела энтропии. Он никогда не сомневался в  том,  куда  идет,
хотя путь часто был узок, как натянутый канат.
     Затем была война, ее последствия и бегство. Неожиданно  перед  ним  вовсе
не оказалось дороги - или, скорее, все  неровные  тропы  не  вели  ни  к  чему
хорошему. Затем - Париж, где он открыл, что может  делать  почти  что  угодно,
быть почти кем угодно. Где он впервые получил представление о свободе.
     Но  даже  свобода  нуждается  в  направлении,  пути,  плане.  И  вот   он
сформировался,  из  хаоса  и  радости.  Это   было   так   замечательно,   так
восхитительно, что он боялся думать об  этом,  строить  планы,  отвлекаясь  от
настоящего момента.
     Но если он просто продолжит полагаться на удачу,  то  окажется  на  грани
неприятностей. Жизнь научила его, что Бог играет в кости со  вселенной.  А  во
всякой игре кости выпадают не тому, у кого везучая рука, но тому,  кто  знает,
как метнуть кости как следует. Или как повернуть их так, чтобы перевес  был  в
его пользу.
     Он уставился на пустое поле перед собой и думал о  книге,  которую  Луиза
хотела, чтобы он написал. Он подумал о всекосмической крапленой игре  и  начал
забавляться с заглавием: "Жульнические кости: история  телепата".  Нет,  этого
делать нельзя.
     Он допил вино. Кости всегда выпадали в пользу телепатов, если они  знали,
как бросить. Нормалы знали об этом. Потому-то нормалы всегда пытались  держать
их вне игры, убить, запереть или приручить их как домашних животных.  Телепаты
были следующей ступенью эволюции, кардинальным шагом вперед - как  тот  первый
предок  приматов,  который  родился  с  одним,  иначе   повернутым,   пальцем,
противостоявшим остальным.
     Вот оно. Он очистил экран.
     "Третий палец" - написал он.
     Он хотел рассказать историю не о себе, но о своем народе. Обо всех  своих
собратьях, даже тех, кто предал его, и - хуже того - предал свой вид.
     Он сделает это. Но сперва он должен сделать кое-что еще.

     Жюстин Акерман непонимающе смотрел на него несколько  секунд,  затем  его
осенило узнавание.
     - Мистер Бестер? - спросил он.
     Бестер слегка просканировал его, удовлетворенно кивнул.
     - Что ж, я таки проделал с тобой хорошую работу. Ты меня не помнишь, а?
     - Да, сэр - конечно, помню. Мы вместе работали в бразильском лагере.
     - Да-да, я имел в виду... О, не бери в голову.
     Акерман бросил окрест нервозный взгляд.
     - Не войдете ли,  сэр?  -  он  чуточку  повернулся,  жестом  приглашая  в
комнату, взглядом избегая Бестера.
     - Нет, Жюстин. Но мне нужно, чтобы ты пошел со мной.
     - Зачем?
     - Ты давно знаешь меня, Жюстин. Ты когда-нибудь задавал мне вопросы?  Это
важно.
     - Но, сэр, я уже собирался спать. Уже поздно, и я...
     - Пожалуйста. Прошу тебя как старый друг, а не как старый командир.
     Акерман помедлил еще секунду. Бестер мог ощутить его страх и любопытство.
     - Позвольте мне одеться.
     Консьержа не было на месте. Бестер навел на него  дремоту,  ему  в  любом
случае нужно было кое-что проделать.
     Воздух был теплым, когда они шли через полуночный город, пока наконец  не
пришли на набережную  Сены.  Далеко  слева  Эйфелева  башня  выделялась  своим
старинным силуэтом на фоне освещенного городскими  огнями  подбрюшья  облаков.
Они выглядели, подумал Бестер, как серные  облака  на  Хериге  3,  тяжелыми  и
ядовитыми.
     - Присядем, - сказал Бестер,  опускаясь  на  причал.  Вдалеке  от  сердца
города было безмолвно.
     Акерман сел с опаской.
     - Я не могу поверить, что вы на Земле, сэр, - осмелился произнести он.  -
Вам здесь быть  опасно.  -  Он  остановился,  посмотрев  на  руки  Бестера.  -
Особенно если вы продолжаете носить эти перчатки. Мы их больше не носим.
     Бестер усмехнулся.
     - Мне опасно находиться везде, - сказал  он,  следя  за  лодочкой,  почти
беззвучно двигавшейся вверх по стеклянно-черной поверхности Сены.  -  Я  почти
везде пытался. Маленькие колонии. Негуманоидные миры. Я провел  почти  год  на
одной из своих баз - на астероиде, чуть не  спятил  в  этой  тюрьме.  Они  все
время находили меня. Может, они и здесь найдут меня, а может - нет.
     Когда я решил приехать сюда, я думал, что Земля - мой лучший шанс. И  все
еще думаю. Но я пришел спросить у тебя,  Жюстин  -  известно  ли  тебе  место?
Какое-нибудь, куда они никогда не заглянут, куда я  мог  бы  отправиться,  где
мог бы спокойно дожить свою жизнь?
     Жюстин опустил голову.
     - Подумай хорошенько, Жюстин. Это очень важно для меня.
     - Нет, сэр. Они желают вам зла. Мне не приходит на ум никакое место.
     - Что ж. Я попытался. Был маленький шанс, что ты  придумаешь  что-нибудь,
чего я не придумал. И я дал тебе этот шанс.
     - Мистер Бестер, пожалуйста... - Акерман собирался  перевести  взгляд  на
Бестера, но так и не увидел его. Бестер уже приставил к голове  Акермана  дуло
пистолета и нажал на курок.  Оружие  вздохнуло,  вздохнуло  снова.  Акерман  -
тоже, пока малокалиберные пули  рикошетили  внутри  его  черепа,  кромсая  его
мозг, но не оставляя ни выходных отверстий, ни отвратительных брызг крови.
     Акерман покачнулся и стал оседать. Бестер подхватил его и удержал  прямо,
затем достал из кармана пластиковый пакет и резиновую ленту  и  укрепил  пакет
на голове у Акермана. Это будет предохранять от малейшего попадания  крови  на
что-либо.
     Пластик втянулся от вдоха Акермана, и его  грудь  напрягалась  понапрасну
следующую минуту или около того. Бестер оградил себя непроницаемыми блоками  -
он не хотел чувствовать смерть Акермана. Он делал это слишком  часто  за  свою
жизнь - однажды он понял, что это стоило ему души.
     Он получил душу назад и не собирался рисковать ею снова - не теперь.
     Когда он  убедился,  что  Акерман  умер,  он  снял  пакет.  Затем,  почти
бережно, он столкнул его в реку. Тело утонуло, уносимое  течением.  Оно  снова
всплывет, конечно, но, как в любом  большом  земном  городе,  людей  в  Париже
убивали каждый день и каждую  ночь.  Оно  пополнит  собой  статистику,  ничего
более. Ничто не  связывало  его  с  Альфредом  Бестером,  тем  паче  с  Клодом
Кауфманом.
     По пути обратно домой он начал набрасывать в голове  первую  главу  своей
книги. Это помогло. Когда, позднее, он пришел на место, его уныние  смягчилось
до меланхолии.

     Глава 3

     Бестер  перестал  печатать,  остановившись  на  середине  фразы,   улыбка
появилась на его лице.
     Луиза дома! Он мог ощущать, как она входит в парадную дверь, зефир,  бриз
запахов меда и красок. Он оставил свою работу и  поспешил  вниз  по  лестнице.
Когда он появился в кафе, Луиза была уже там, едва опустившая на пол багаж.
     - Клод! - ее улыбка, казалось, вспыхнула на лице, и мгновением  позже  он
уже держал ее в своих  объятиях.  Напряженность  улетучилась,  как  только  он
почувствовал  ее  надежное  тепло,   сомнения   спрятались   обратно   в   его
подсознание. За это можно отдать что угодно.
     Она поцеловала его в губы скоро, но горячо.
     - Ты готов? - спросила она.
     - Готов к чему?
     - Просто возьми меня за руку и скажи, что любишь меня.
     - Я люблю тебя. Что...
     - Так вы, должно быть, Клод.
     Он повернулся на звук несколько неодобрительного женского голоса.
     - Да, это  он,  -  сказала  Луиза  весело.  -  Клод,  знакомься  -  майор
Женевьева Буэ, моя сестра.
     Бестер улыбнулся высокой брюнетке со всем фальшивым обаянием,  какое  мог
изобразить.  Луизе  необязательно  было  называть  ее  ранг  -  он  достаточно
явствовал из ее военной формы.  Он  разглядел  черты  Луизы  в  ее  серьезном,
неглупом лице, но никогда бы не догадался, что они сестры.
     - Рад знакомству, - пробормотал он, пожимая  ей  руку.  Ее  пожатие  было
крепким, а мысли,  которые  затопили  его  сознание  при  прикосновении,  были
упорядочены  и  ясны.  Недовольство  действительно  было,  но  порождалось  по
большей части заботой о Луизе - майор не  хотела  увидеть  свою  сестру  вновь
страдающей. К его громадному облегчению,  он  не  почувствовал  ни  намека  на
узнавание.
     - Я также, -  сказала  майор.  -  Должна  сказать,  мистер  Кауфман,  вам
придется соответствовать. Луиза трещала о вас, будто  школьница,  чего  с  ней
никогда не бывало.
     - Хорошо, я постараюсь, - отозвался он. -  Если  у  меня  когда-нибудь  и
были ожидания, ради которых стоило бы жить, то их мне подарила Луиза.  Кстати,
она не называла мне ваш чин. Я весьма впечатлен.
     - Нет нужды. Последние десять лет нанесли  урон  офицерскому  составу,  и
продвижения обесценились.
     - Судя по тому, что рассказывала мне Луиза, я думаю, вы скромничаете.  Вы
ведь служили в личной охране Кларка?
     Она кивнула на это, и повисла неловкая пауза. Бестер это почувствовал.
     - Так когда ты успела уладить оба дела? - спросил он Луизу.  -  Я  думал,
ты отправилась повидать другую сестру - ту, что в Мельбурне.
     - Верно, - откликнулась  Луиза.  -  Все  прошло  не  так  хорошо,  как  я
надеялась - но, по счастью, Женни была там в увольнении, и я сумела  уговорить
ее заехать. Я хотела показать ей своего нового парня.
     - Ну, я едва ли парень, как заметила твоя сестра.
     Он был вознагражден легким чувством стыда у майора.
     - Мне все равно, будь вам и двести лет, - сказала она, - если вы  делаете
мою сестру счастливой. - Это было наполовину ложью, но Бестер воспринял это  в
том духе, который она имела в виду, любезно кивнув.
     - Мы проголодались, - сказала Луиза. - Почему бы вам двоим не  поболтать,
пока я что-нибудь нам состряпаю?
     - Вздор, - ответил Бестер, - готовить буду я, а  вы  посидите  и  выпьете
вина. Уверен, перелет вас утомил.
     - Клод невысокого мнения о моей стряпне, - шутливо сказала  Луиза.  -  Он
не догадывается, что все это - уловка, чтобы заставить его  зависеть  от  меня
во всем.
     - Теперь догадался, - сказал Бестер. - Но, на самом деле, я просто  купил
бутылку "шато-неф". Позвольте мне принести его. Даю вам  двоим  шанс  сравнить
заметки насчет "парня".
     - От этого не откажусь, - улыбнулась майор. Бестер  усмехнулся  в  ответ,
не ее словам, но чувствам, их породившим. Дело шло хорошо.

     - Ну, человек, умеющий  так  готовить,  не  может  быть  совсем  плох,  -
сказала майор, положив вилку возле остатков суфле. - Некоторые из этих  старых
моделей работают очень хорошо, кажется.
     - Мне можешь не объяснять, - просияла Луиза.
     Бестер поднял бокал.
     - За воссоединение семьи, - сказал он.
     - За частичное воссоединение, - поправила Луиза, но тост поддержала.
     - О, да. С Элен дела пошли не так хорошо.
     - Она дозреет, - сказала Женевьева. - Элен злопамятна. Она  вкладывает  в
это страсть. Но начало было хорошее. По крайней мере, она выговорилась.
     - По крайней мере, да - подтвердила Луиза.
     Циничная улыбка промелькнула на лице майора.
     - Не докучай мистеру Кауфману  нашими  семейными  раздорами.  По  крайней
мере, две из нас снова дружат. Как я и сказала, начало хорошее.
     - Мне ничуть не скучно, - сказал Бестер. - Мне никогда  не  наскучит  то,
что так сильно заботит Луизу.
     Майор вздохнула.
     - Будьте  осторожны  в  своих  желаниях,  -  сказала  она,  -  они  могут
исполниться. Еще глоток-другой вина, и мы можем увязнуть  в  этом  и  просидим
здесь всю ночь. - Ее суровый взгляд остановился на сестре.  -  Для  протокола,
Луиза, я думаю, ты права. Я пыталась связаться с Анной. В конце  концов,  тому
уже почти десять лет. Если Космофлот может помириться, то мы двое тоже. -  Она
снова повернулась к Бестеру. - Проблема, видите ли, должно быть,  в  том,  что
наши семейные  привязанности  пылки  часто  вопреки  здравому  смыслу.  -  Она
покружила свое вино. - Нет, довольно. Мистер Кауфман, я так  поняла,  вы  были
на военной службе?
     - Да, что-то вроде. Шу-шу-шу и все такое. К счастью, во времена Кларка  я
был частным лицом, так что  не  был  втянут  в  гражданский  конфликт.  Выбор,
который пришлось сделать вам, был не из тех, что я пожелал бы для себя,  но  я
уважаю его.
     Майор пожала плечами.
     - У меня в то время выбора не было. Это работа  сената  и  суда  -  и,  в
конечном  счете,  избирателей  -  определять  легитимность  президента  и  его
решений. Совершенно не задача  кадровых  офицеров  делать  это.  Создай  такой
прецедент - где мы окажемся? Наедине с собой  я  оспаривала  каждый  отдельный
случай, в котором мои солдаты могли подвергнуться  опасности.  Но  официально,
никакая армия не может функционировать без принципа субординации.
     Она пожала плечами.
     - Моя сестра придерживается иного мнения.  Я  так  понимаю,  что  по  сей
день. Оглядываясь на это, в некоей абсолютной проекции, я верю, что  она  была
права. Но, попав в ту же ситуацию, я сделаю тот  же  выбор.  Но,  знаете  что?
Становясь старше, частично ожесточаешься,  частично  же  размякаешь,  n'est-ce
pas (не так ли (фр.) - Прим. ред.)? Я устала от того, что все это стоит  между
мной и Анной.
     - За смягчение, - сказал Бестер, вновь поднимая бокал.
     - Я за это выпью, - сказала Луиза. Так они и сделали.

     - Ты ей нравишься, - сказала ему Луиза той ночью в постели.
     - Она  во  мне  сомневается,  -  ответил   Бестер.  -  Она  считает  меня
похитителем младенцев.
     - Она всего лишь осмотрительна. Но она моя  сестра,  и  любит  меня.  Она
желает мне наилучшего, а каждый, кто побудет  с  тобой  полчаса,  поймет,  что
лучшее для меня - ты.
     Он повернулся, чтобы видеть ее лицо. Ее  глаза  тихо  блестели  в  слабом
свете, проникавшем с улицы.
     - Ты покоряешь меня, - сказал он. - Ты даришь мне  воспоминания,  которых
у меня никогда не было, и мечты,  о  которых  я  никогда  не  помышлял.  -  он
помолчал. - Я вчера начал писать книгу.
     - Правда?
     - Да.
     - Когда я смогу ее прочесть?
     Он хмыкнул.
     - Когда я смогу увидеть картину?
     - Когда она будет готова.
     - Ну вот ты и знаешь мой ответ, - он почувствовал  укол  страха.  Однажды
она прочтет книгу, и тогда ей придется узнать  по  меньшей  мере  то,  что  он
телепат. Она поймет, что он лгал ей, в известном смысле - своим молчанием.  Но
в этот момент ему представлялось невозможным поверить, что она не  поймет,  не
простит. Он ни разу в жизни не был так близок с человеческим  существом,  даже
с Кэролин. Это было самое пугающее и самое восхитительное ощущение,  какое  он
когда-либо знал.
     - Надолго она остается, твоя сестра?
     - На несколько дней, может - на неделю. Ты ведь не возражаешь?
     - Нет. Тебе это нужно, - это была тоже ложь,  но  небольшая.  Его  страх,
что майор узнает его, казалось, был безоснователен. За весь вечер не  было  ни
намека на это, ни даже подсознательного рефлекса. А он был начеку,  осторожен.
В этот раз кости, похоже, выпали в его пользу.
     - Спасибо тебе, Клод. Знаешь, это все благодаря тебе.  Ты  заставил  меня
понять, что стоит рискнуть полюбить снова, наладить отношения. Ты подарил  мне
это.
     - Я отлично понимаю, - прошептал он, - отлично.
     Она поцеловала его, поцеловала еще, и ночь растворилась в  тихих  вздохах
и ласках, непринужденных, полных наслаждения, утешения, счастья.
     Позже, погружаясь в сон, он подумал  о  Жюстине,  о  его  теле,  медленно
погружающемся в реку. Он подумал - что сказала бы Луиза, узнай она,  и  ощутил
необычайный комок в горле, взрыв такой тоски, что это едва  не  задушило  его.
Лица проходили в темноте его зрачков.  Байрон,  Хэндел,  Феррино,  люди,  чьих
имен он не мог припомнить.
     Этому пришел конец. Ему пришел конец. Ему подумалось, что -  когда  Луиза
недавно назвала его имя, Клод, - он не вздрогнул, как  когда-то.  Не  пожелал,
чтобы она могла звать его Альфред. Альфред Бестер не заслуживал Луизы, он  был
недостоин ее. Но Клод - да, возможно, Клод не был иным, но мог  быть.  Если  б
он работал над этим, если бы всегда напоминал себе, что мог быть лучше.
     "Прости, Жюстин, - думал он, - я должен был это сделать,  но  я  сожалею.
Ты был последним, кого убил Альфред Бестер. Потому что Альфред Бестер мертв."
     - Клод?
     - Да?
     - Ты плачешь?
     - Я... - так и было. Он не заметил, как, но его лицо стало мокрым.
     - Отчего?
     - Оттого что я счастлив, - вымолвил он. - Оттого, что я так счастлив.

     Глава 4

     - Он был мертв до того,  как  попал  в  воду,  -  сказал  патологоанатом,
поправляя перчатки. - В его легких ни капли воды. - Он  прикоснулся  к  кнопке
на краю прозекторского стола. Узкая полоса  голубого  света  появилась  у  ног
нагого тела и медленно поднялась к голове. -  Посмотрим,  что  нам  показывает
токсикология, - пробормотал медик.
     Инспектор Жерар устало кивнул. Он был  вымотан,  отработав  четыре  смены
подряд, и с огромным трудом сосредоточился на том, что говорил  прозектор.  Не
слишком приятно, но лучше, чем идти домой,  где  жена  либо  начнет  орать  на
него, либо просто мрачно-зловеще станет жечь его  взглядом.  А  о  том,  чтобы
теперь пойти к Мари, и речи не могло быть.
     Он детектив, так? Кому и знать, как не ему. Ошибка,  которую  делали  все
преступники, в том, что они считали себя ловчее всех  остальных  преступников,
будто они - те, кого  не  поймают.  Он  -  инспектор  с  почти  двадцатилетним
опытом - и он думал, что может сохранить в секрете свою интрижку с Мари?
     Он предполагал, что мог бы, если б Мари не забеременела, или если...
     Ба, никаких "если". Он был глупцом.
     Он потряс головой, пытаясь  прогнать  бесформенные  видения,  застилавшие
ему зрение.
     - Еще один турист?
     - Не  думаю,  -  сказал  прозектор,  отворачивая  голову,  когда  голубая
полоска света закончила свой путь.
     - Свет, ярче, - сказал он. Резкий белый свет внезапно залил помещение.
     Тело принадлежало пожилому человеку. Трупное окоченение миновало,  и  его
посинелое лицо было спокойным, почти безмятежным. "Чего пытался ты  избегнуть,
мой друг? Что за дело так закончилось для тебя? Стала ли  смерть  избавлением?
Заслуженным успокоением?" Он мотнул  головой  снова,  осознав,  что  прослушал
только что сказанное анатомом.
     - Простите. Что?
     - Я сказал, это выглядит весьма профессионально.  Малокалиберные  пули  -
так что нет выходных отверстий. Я думаю также, что убийца  надевал  пакет  ему
на голову -  тут  вокруг  горла  незаметное  кольцо  поврежденных  капилляров,
вот, - он показал то,  что  для  Жерара  было  невидимым,  но  если  прозектор
сказал, что есть - значит, есть. Мужик был некроман,  шаман  смерти,  и  Жерар
глубоко зауважал его.
     - Также, дуло было приставлено прямо к черепу, так что убийца был рядом.
     - Он был связан?
     - Следов  этого  нет.  Никаких  ссадин  на  руках  и  ногах,  не  имеется
неестественного положения мышц.
     Жерара вдруг осенило. "Двое беседуют, будто старые друзья. Один  попросту
вытаскивает пистолет, как будто вынимая зажигалку. Другой  не  замечает,  пока
сталь не касается  его  головы,  и  тут  он  приходит  в  замешательство.  Оно
усиливается, когда он чувствует глухой удар, и все становится странным,  будто
он выпил лишнего, и он забывает, кто он, что он делает, а тут -  другой  удар,
и следующий..."
     У Жерара бывали такие прозрения. Он часто интересовался,  не  телепат  ли
он в своем роде, но все тесты были отрицательны. Нет, он всего  лишь  проклят,
обладая таким сортом  воображения,  что  сопоставляет  вещи,  не  опираясь  на
интеллект, мозгом, который грезит наяву. Это делало  его  хорошим  детективом,
но  не  нравилось  ему.  Иногда,  когда  он  ошибался,  когда   его   озарения
оказывались  неверны,  он,  на  самом  деле,   воспринимал   это   с   большим
облегчением, нежели когда был прав.
     Нечасто случалось, что он ошибался.
     - Вы его уже идентифицировали?
     - В  этом  есть  загадка.  Учитывая,  как  профессионально  он  устранен,
следует полагать, что убийца должен  был  усерднее  попытаться  избавиться  от
тела. Растворить его в кислоте, что  ли.  Отрезать  кончики  пальцев,  вырвать
зубы.
     - Убийца действовал один,  -  сказал  Жерар,  -  будь  это  что-то  вроде
группового покушения, тела бы не было, как вы и сказали. И я догадываюсь,  что
не только ДНК этого бедняги где-то зарегистрирована,  но  и  что  убийца  знал
это. Так. Так как он не имел намерения или времени полностью уничтожить  тело,
он сделал лучшее из того, что мог. Он распорядился им  совершенно  стандартным
путем,  надеясь,  что  мы  не  заметим  его  среди  косяков   тел,   ежедневно
выуживаемых нами из реки.
     - Или, возможно, это действительно просто убийство  с  целью  ограбления,
совершенное кем-то оснащенным профессионально.
     - Возможно, - он прошелся  вдоль  тела.  Его  личные  неприятности  стали
затеняться головоломкой. - Его ДНК была на учете, так?
     Анатом ткнул в маленький дисплей.
     - Посмотрим. Да, вы правы. Он...
     - Нет, не говорите мне, кто он был, пока.
     - Как хотите, инспектор.
     - Киллер убил его вблизи воды, так  что  ему  не  пришлось  перетаскивать
тело.
     - Это могло быть. Он замарался в момент смерти, но проба с его одежды  на
абсорбцию говорит о том, что он погрузился почти тотчас же.
     Он попытался представить себе все иначе. Турист, вышедший прогуляться,  к
несчастью, праздный громила, высматривающий  очередную  добычу.  Он  подходит,
просит прикурить или что еще, и когда его жертва отвлекается,  чмокает  его  в
голову стволом пистолета.
     Нет. Зачем же пакет? Киллер хотел убить свою жертву быстро  и  наверняка.
И то, как была одета жертва, не говорит о состоятельности. Это не был  грабеж.
Он не мог оживить эту сцену в своем воображении.
     - Если его ДНК была на учете, он, вероятно, либо  осужденный  за  военное
преступление, либо телепат. Кто же?
     - Телепат.
     Хорошо, это  открывало  кое-какие  возможности.  Убийство  из  ненависти?
Некоторые  люди  ненавидели  телепатов  по  некоторым  причинам.   Это   могло
объяснить  убийство  как  казнь.  Киллер  видел   в   себе   воина-избавителя,
охраняющего мир от нечистых сил.
     Или это могла быть старая вражда,  так?  После  войны  телепатов,  должно
быть, осталось много  раздоров.  Двое  телепатов,  прежде  друзья,  по  разные
стороны конфликта. Попытка примирения - это могло объяснить, почему жертва  не
заметила надвигающегося убийства, он даже не увертывался, когда  его  товарищ,
задумавший кровавое дело, вытащил оружие с холодным, определенным намерением.
     Однако это не могло быть столь  хладнокровным.  Были  допущены  ошибки  и
недостаточная спланированность, говорившая о панике...
     Нет, погодите - где  он  нашел  панику?  Паникер  не  приставит  спокойно
оружие к чьей-либо голове и не вытащит пластиковый пакет, спустив курок.
     Ах, но люди не всегда осознают, что  паникуют,  не  так  ли?  Когда  Мари
рассказала ему о своей беременности,  он  был  уверен,  что  все  у  него  под
контролем. Он дурачил сам себя, подавляя страх, говорил себе,  что  все  будет
хорошо.
     Но не было никакой  логики  в  адюльтере,  в  разрушении  тридцатилетнего
брака, в унижении от того, что собственные дети узнают,  что  он  причинил  их
матери. Нет, он не признал своей паники. Он ее проглотил, и она его  отравила.
Это сделало его глупым настолько, насколько он убедил себя, что умен.
     Вот как работало сознание. Он впервые это понял.
     Так, чем он располагает? Кто-то, кто хотел убить телепата; вероятно,  сам
тоже телепат. Кто-то, кто полагал, что совершал убийство по веским причинам  и
со всеми полагающимися предосторожностями, несмотря на то, что в то  же  время
он был напуган до самой последней степени.
     Может быть, жертва узнала что-нибудь, что  не  следовало,  так?  Телепаты
это умеют. Может  быть,  встреча  была  по  требованию  жертвы  -  увертюра  к
шантажу.  И  киллер  видел,  с  ужасной  ясностью,  что  способ  вырваться  из
капкана - это уничтожить сам капкан.
     Хватит.
     - Кем он был?
     Прозектор, который увлеченно занялся  исследованием  содержимого  желудка
мужчины, не потрудился взглянуть на видеодисплей.  Слабое  мерцание  на  узких
защитных очках, в которых он был, говорило о том, что информация считана.
     - Жюстин Акерман. Родился  в  Северной  Америке,  в  Торонто.  Возраст  -
шестьдесят три года. Он был телепат  уровня  П7.  Собственно  говоря,  военный
преступник. Он как раз отбыл свой срок и был выпущен условно. Подал  заявление
на рабочую визу два  месяца  назад,  снимал  квартиру  близ  Рю  де  Пари.  Он
некоторое время работал ночным охранником в клубе Пужэ.
     - Вы уже информировали Пси-Корпус?
     - Нет, инспектор. Но мы обязаны поставить  их  в  известность  в  течение
двадцати четырех часов.
     - Тогда у нас есть еще десять, так? -  он  подошел  к  двери,  снял  свой
пиджак со скелета на каркасе, где тот висел на вытянутой  руке.  -  Придержите
это сколько сможете. Я поговорю с его  квартирным  хозяином  и  работодателем,
прежде чем явится EABI (Бюро  расследований  Земного  Содружества)  и  заберет
дело у меня.
     Хотя что ему беспокоиться,  он  не  мог  бы  сказать.  Не  лучше  ли  ему
обойтись  без  еще  одного  дела?  Но  у  него  было  застарелая  неприязнь  к
Метасенсорному  Отделению  EABI.  В  прежние  времена,  когда   у   них   была
Метаполиция, они налетали как  коршуны,  высокомерные,  отстраненные,  грубые.
Ему не нравилось их пребывание в его городе. О, теперь они были лучше всех  на
свете, но клановость и закрытость оставалась.  А  возможно,  он  завидовал  их
способностям - конечно, им было запрещено использовать их, но он  знал  лучше.
Кто бы не стал? Он никогда не мог избавиться от чувства, что  это  нечестно  -
копы, умеющие читать мысли, когда сам интересовался, не обладает ли их силой.
     Нет, это его город, не их. Его убийство, его убийца.
     И, цинично подумал он, другое, от чего устранялось  его  сознание  -  то,
как его жизнь медленно распадается вокруг него.

     - Не было у него друзей. По крайней мере, я никого не видела.
     Маргарита де Шаней могла быть привлекательной когда-то, прежде чем  жизнь
не натерла ее лицо докрасна и и не контузила  взор  разочарованием.  Глядя  на
нее, Жерар гадал, радовалась ли она теперь когда-нибудь и чему-нибудь.
     Он заинтересовался, могла ли  убить  она.  Если  твоя  собственная  жизнь
прошла, легче забрать чужую, так?
     Он с отвращением раздумывал, не стоит ли в этом  смысле  убийство  в  его
повестке дня. Облегчит он себе жизнь, если убьет Мари?  Нет,  потому  что  его
поймают. Каждый будет пойман, раньше или позже.
     Кроме того, он своеобразно  любил  ее.  И  мысль  о  еще  одном  ребенке,
несмотря на чрезвычайные осложнения, была не лишена привлекательности.
     - Никто не входил, не выходил?
     - Вам следует спросить консьержа. Я никогда никого не видела, но я же  не
шпионю за своими постояльцами. Он попал в какие-то неприятности?
     - Он мертв.
     Он проследил за ее реакцией - это был  момент,  когда  некоторые  из  них
прокалывались. Они всегда воображали,  что  должны  притворяться  удивленными,
шокированными. Настоящая реакция была куда сдержаннее. Смерть срывала с  людей
маски, которые они создавали себе всю жизнь. Когда с ней сталкивались,  обычно
следовало   понимающее   "ах",   момент   осознания    услышанного,    попытки
интерпретировать это как-то иначе.
     - Мертв? Вы имеете в виду...
     - Мертв, - повторил он разочарованно. Но по-настоящему он ведь не  думал,
что она может быть виновна. - Убит.
     - Здесь? - это ее всполошило.
     - Возможно, - солгал он. - Мы нашли его тело в реке, но убить  его  могли
где угодно. Потому-то так важно, чтобы вы вспомнили все, что сможете.
     - Здесь два консьержа, один ночной, другой дневной. Я дам вам их имена  и
адреса, но Этьен уже здесь. Хотите поговорить с ним?
     - Конечно. Но сперва я бы осмотрел комнату мистера Акермана.
     - О да. Сюда.
     Они поднялись в номер двенадцать. Де Шаней дунула на  дешевый  химический
замок, и дверь отворилась. Помещение  было  небольшим.  Кушетка  и  два  стула
выглядели  казенными.  Кое-какая  одежда  в  стенном  шкафу:   форма   ночного
охранника  и  новый  костюм,  без  сомнения  полученный  при  освобождении  из
заключения.
     Бригада следователей скоро будет здесь, и он не склонен был  растрачивать
тут много времени, боясь испортить место, стереть частицы  отпечатков,  волос,
физических улик, которые иногда не вели никуда, а иногда во все стороны.
     Он лишь хотел увидеть обстановку, где человек прожил свои последние  дни.
Если Жюстин Акерман был убит за то, что был Жюстином Акерманом, знание  жертвы
помогло бы ему узнать  киллера.  Если  же  он  был  убит  просто  потому,  что
оказался не в том месте не в то время, это поможет не так сильно.  Но  это  не
могло повредить.
     - Он был шумный? Кто-нибудь на него жаловался?
     - О таком мне неизвестно.
     - Соседние с ним номера - они заняты?
     - Один. Мадмуазель Картер, - она указала на дверь справа.
     Жерар постучал. Через некоторое время открыла молодая женщина.  Она  была
блондинкой лет двадцати, выглядела  немного  растрепанной  и  бледной,  но  не
непривлекательной.
     - Oui (да (фр.) - Прим. ред.)? - сказала она. Ужасный акцент. Американка.
     - Мадмуазель Картер, мое имя Рафаэль Жерар, - сказал он  по-английски.  -
Я инспектор полиции. Могу я поговорить с вами о вашем соседе?
     - Разумеется, - она встала в дверном проеме, скрестив руки на  груди,  ее
глаза сразу оживились заинтересованностью.
     - Как давно вы здесь живете?
     - Около месяца, с начала учебного года. Я изучаю античность в Сорбонне.
     - Аспирантка?
     - Да.
     - Я всегда любил историю. По какому периоду вы специализируетесь?
     - Раннероманский период в Галлии, в настоящий момент.
     - О. Астерикс, а?
     Она улыбнулась открыто и искренне.
     - Очень хорошо, - сказала  она.  -  Я  редко  встречаю  кого-нибудь,  кто
когда-либо слышал об Астериксе.
     - Мой отец  был  профессором  литературы  ХХ  века.  Он  был  инициатором
переиздания, в шестидесятых.
     - Что ж, поблагодарите его от моего имени, - сказала она. - Я  в  детстве
коллекционировала их. - Она  снова  улыбнулась.  -  А  теперь,  инспектор,  не
поясните ли вы для меня, что вы хотите знать о моем соседе? Боюсь, я  немногое
могу рассказать.
     - Ну, бывали ли у него посетители? Подруга, что-нибудь вроде этого?
     - Нет, обычно нет. Хотя кто-то приходил несколько ночей назад.  Помню,  я
заметила  это  просто  потому,  что  к  нему  никогда  никто  не  приходил.  Я
занималась, и кто-то постучал в его дверь. Я слышала, как  они  разговаривали,
но не что именно говорили.  Я  была  вроде  как  удивлена,  понимаете?  -  она
поморщилась. - Думаю, они ушли.  Я  вообще-то  не  обратила  внимания.  С  ним
что-то случилось, не так ли?
     - Мы нашли его убитым.
     - О...
     - Похоже, вы не удивлены.
     - Я удивлена... тем, что его убили. Я думала... хотя я и ожидала, что  он
умрет. Когда вы только спросили меня  о  нем,  я  думала,  что  вы  нашли  его
мертвым... здесь, - она сделала жест в сторону соседней двери.
     - Самоубийство, вы имеете в виду?
     - Да.
     - Почему?
     - Он просто казался... печальным. Измученным каким-то.  Однажды  в  холле
он заговорил со мной. Знаете, по манере некоторых  людей  разговаривать  можно
сказать, что они нечасто это делают. Как они хотят продолжать  разговор,  даже
если все, что вы  собирались  сделать  -  это  сказать  "привет".  Но  я  была
совершенно  загружена  и  вдруг  забеспокоилась.  Мне  нужно  было  место  для
занятий, а если я вдруг  приобрету  этого  бедствующего  друга  по  соседству,
который все время будет заходить... - она остановилась и  нахмурилась.  -  Так
что я вроде как  игнорировала  его  после  этого,  или  просто  кивала  ему  и
притворялась, что спешу. Я  чувствовала  себя  виноватой  и  в  какой-то  мере
беспокоилась... Вот, и когда у него появился  гость,  я,  помнится,  подумала:
"О, хорошо, у него есть друг".
     - Но вы этого друга не видели.
     - Нет. Однако это был мужчина, я уверена, по  его  голосу.  Они  говорили
по-английски, я точно уверена.
     - И во сколько это было?
     - О, может, в полночь.
     Снова  озарение.  "Двое  мужчин  беседуют,  но  Акерман  знает,  чем  это
кончится. Так его не удивил пистолет, приставленный к его голове.  Он  знал  -
бежать бесполезно. Может, ему было все равно. Удар..."
     Жерар сморгнул. Девушка смотрела на него, забавляясь.
     - Это пригодится? - спросила она,  по  ее  тону  было  понятно,  что  она
повторяет вопрос.
     - Да. Это очень близко ко времени смерти.
     - О, бог мой. Я слышала убийцу.
     - Да.
     - Вы думаете, что я...
     - Не думаю, что вы в  опасности,  но  вам  следует  быть  осмотрительной.
Соблюдайте обычные предосторожности. Не открывайте  дверь,  не  зная,  кто  за
ней - в этом роде. Позвольте дать вам мою карточку... - он достал листок,  где
стояли его имя и адрес. - Тут мой номер телефона, звонки  оплачены.  Все,  что
вам нужно сделать - это поместить ее в автомат. Если вам нужно что-либо,  я  к
вашим услугам. И я зайду проверить, как вы, если хотите.
     Она застенчиво улыбнулась.
     - Это было бы мило. Но это не то, что я хотела сказать. Я хотела  узнать,
не могла ли я предпринять что-нибудь, чтобы остановить его.
     Ах. Молодые американцы. Они вечно воображали,  что  мир  стал  бы  лучше,
если лично они взялись бы за это.
     - Не беспокойтесь об этом, - сказал он ей, - вы  никак  не  могли  знать.
Кроме того, если б вы попытались, боюсь, я задавал бы эти  вопросы  о  вас,  и
это была бы весьма неприятная  задача.  Я  предпочитаю  познакомиться  с  вами
так. - Он было  продолжил,  но  осекся.  Он  снова  флиртует?  Именно  так  он
познакомился с Мари.
     - Еще раз благодарю вас,  и  всего  хорошего,  -  сказал  он  и  поспешно
ретировался.

     Консьерж никого не вспомнил и выглядел из-за этого встревоженно.
     - Ну, кто-то же вошел, - сказала Маргарита малость визгливо. - За  что  я
тебе плачу?
     - Может, это  был  другой  жилец,  -  буркнул  Этьен.  -  Он  мог  просто
спуститься в холл, насколько нам известно.
     - Это правда. Но предположим на мгновение,  что  вы  отвлеклись...  иначе
говоря, дрыхли ... или отлучились с поста, может, в туалет. Мог бы  кто-нибудь
войти и выйти без вашего ведома?
     - Нет, инспектор.  Камера  в  двери  фиксирует  каждого,  входит  он  или
выходит, все равно. Милости прошу просмотреть запись, если хотите.
     - Посмотрим.
     Они просмотрели три часа до и  после  полуночи,  но  не  нашли  ни  следа
кого-либо, кроме жильцов, кто входил или выходил.
     - Месье Акерман вышел,  -  сказал  Жерар.  -  На  этот  счет  просто  нет
сомнений. А тут я его не вижу. Как это может быть? Тут есть другой выход?
     - Нет.
     - Окно?
     - Окна опечатаны,  -  сказала  Маргарита.  -  В  здании  полный  контроль
окружающей среды, а открытые окна помешали бы этому.
     - Все равно мы  должны  их  проверить.  То,  что  опечатано,  может  быть
распечатано. Как насчет записывающего устройства? Его можно испортить?
     - Не понимаю, как. Его контролирует компьютер. Я ничего не мог бы  с  ним
сделать, если вы это имеете в виду, - сказал Этьен, защищаясь.
     - Я - нет, -  бросил  Жерар,  внезапно  кое-что  припомнив.  Не  было  ли
чего-то недавно в другой части города? Да, попытка ограбления аптеки,  и  даже
хотя один из преступников был найден мертвым в  здании,  его  не  увидели  при
просмотре записи. Соответствующая охранная компания заявила,  что  технология,
использованная полицией  при  восстановлении  записей,  кардинально  испортила
все, что сохранилось, но его  знакомые  эксперты  из  департамента  решительно
опровергали такую возможность. И все же никто так и не  смог  додуматься,  как
было одурачено устройство. А в этом направлении  предпринимались  значительные
усилия, так как при инциденте погибли охранник и трое полицейских.
     Минуточку. Не был ли охранник аптеки телепатом?
     Могли телепаты воздействовать на компьютеры? О  подобном  он  никогда  не
слыхал, но,  если  могли,  тогда  это  был  чрезвычайно  тщательно  охраняемый
секрет. Не было ли некоей молвы о таких телепатах, способных сделать что-то  с
инопланетными кораблями, еще во время войны с Тенями?
     И  телепат  мог  легко  стереть  память  консьержа,  или  затуманить  его
сознание, или еще что-то. Акерман и сам мог  это  проделать,  коли  на  на  то
пошло.
     Это становилось интересным. Очень интересным. Что-то  здесь  происходило,
что-то связанное с телепатами. Он это  нутром  чуял.  Это  означало,  что  ему
лучше  с  толком  использовать  часы,  оставшиеся  до   появления   ребят   из
Метасенсорного. К тому  же,  он  может  так  никогда  и  не  узнать,  что  тут
произошло.  Когда  являлось  любое  подразделение  EABI,  дела  иногда  просто
исчезали, будто их никогда не было.
     Его город. Его убийство.

     Глава 5

     Жерар отхлебнул свой отвратительный кофе и просмотрел газету.  Он  выбрал
раздел искусств и прочитал книжное обозрение. Обозреватель был новый, и  Жерар
наслаждался его терпким чувством юмора.
     "Сюжет книги, кажется, основан исключительно на секретной  информации,  и
автор, похоже, считает, что читателю ее знать не положено".
     Позади него Луи Тимоти, его  ассистент-помощник,  издал  внезапное  тихое
восклицание.
     - Гляди-ка, - сказал Тимоти.
     - Что это?
     - Может, мы не должны. в конце концов, так уж сожалеть  об  Акермане.  Вы
знали, что он работал в исправительном лагере Пси-Корпуса в Амиенто?
     - Да.
     - Правда? Я только что это узнал. Это  было  надежно  скрыто  за  завесой
секретности.
     - Да, он был оправдан по большинству обвинений и отбыл свой срок, так что
они, конечно, затруднили доступ к этой  части  его  прошлого.  Это  связано  с
актами амнистии, принятыми после гражданской войны. Мы можем добраться до них,
мы просто должны чертовски тяжело потрудиться.
     - Оправдан? - сказал Тимоти недоверчиво.
     Жерар  обернулся  и   обнаружил   своего   ассистента   уставившимся   на
изображение. Оно  показывало  груду  мертвых  тел.  Он  щелкнул,  и  появилась
следующая сцена - группа  мужчин,  женщин  и  детей,  изможденных,  но  живых,
пустыми глазами смотрящих в объектив.
     - Он стукнул на кого-то из своих  начальников,  конечно.  Старинный  плач
подручного у палача, знаешь? "Я всего лишь исполнял приказы".
     - Хорошо, чего тогда нам заботиться об этом сукином сыне?
     - Мы заботимся, потому что это наша работа, - ответил  Жерар.  -  К  тому
же... слушай, выдай мне свою самую лучшую догадку. Кто убил Акермана?
     Тимоти кивнул на экран.
     - Один из них. Или брат, сестра или сын одного из погибших.  Он  надзирал
за систематическим истязанием, искалечиванием и убийством тысяч.  То,  что  он
оправдан, не означает, что он прощен. Я выследил бы его, будь в лагере один из
моих.
     - Это хорошая догадка. Статистически  это  весьма  вероятно.  И  ты  прав
по-своему. Я не поддерживаю расправы. Нам нельзя. Но, может быть, я  не  очень
погрешу против истины, если приму твои поспешные выводы. Может,  я  решу,  что
киллер был прав, и оставлю все как есть.
     - Чертовски верно.
     - Но именно поэтому я стараюсь делать выводы обоснованно. Именно  поэтому
я формулирую альтернативные гипотезы. И если одна из них окажется  верна,  то,
думаю, ты согласишься, что мы должны оставить это дело открытым.
     - Я не вижу никаких альтернативных гипотез.
     - Ну, тогда ты ослепил себя - плохое начало расследования. Это прямо  как
наука,  знаешь  ли.  Ты  формируешь  разные  гипотезы  и  затем  начинаешь  их
проверять, или, по крайней мере, смотреть, которая из них лучше  соответствует
известным тебе фактам.
     - Если у тебя есть лучшая версия для данных, то какая?
     - Может, не лучшая, но у меня есть другая. Есть еще одна категория людей,
кто мог хотеть убить Акермана, руководствуясь иными мотивами, нежели месть.
     Тимоти помолчал немного.
     - Выключи экран. Это тебя доводит. Все, о чем ты можешь думать,  это  что
бы ты сделал с человеком, замешанным в этом.
     Тимоти неохотно послушался. Он продолжал таращиться на пустое место,  где
была картина.
     - Ну? - спросил Жерар немного погодя.
     - Дерьмо.
     - Вот видишь.
     - Ты думаешь, это был кто-то еще, кто работал в лагере? Один  из  военных
преступников, избежавших кары. Фернандес, или Хило, или... -  он  запнулся.  -
...Бестер.
     - Оп-ля.
     - Дерьмо, - повторил он. - Один из настоящих мозгодавов здесь, в  Париже?
Я думал, предполагается, они все во внешнем космосе.
     - Где бы спрятался ты? На  космической  станции  среди  нескольких  сотен
тысяч, в колонии среди нескольких миллионов в лучшем  случае,  или  на  Земле,
скрывшись в толпе из более чем десяти миллиарддов душ?
     Тимоти несколько мгновений сидел с  разинутым  ртом,  а  затем  нырнул  в
компьютер.
     - Мы можем перепроверить, - сказал он, - обнаружить, кто там работал, кто
был пойман, кто умер, кто...
     - ...сбежал, - договорил за него Жерар. - Только один, и ты уже  упоминал
его имя.
     Но Тимоти предпочел убедиться.
     - Бестер, - пробормотал он. Так он произнес бы  имя  Дьявола.  -  Альфред
Бестер. Бог мой, если он здесь, в  Париже...  эй!  -  Его  экран  опустел.  Он
яростно принялся пытаться вернуть все обратно.
     Встревоженный,  Жерар  отвернулся  к  своему  собственному  компьютеру  и
обнаружил его таким же пустым. Он еще работал, но когда он  попытался  вернуть
на экран Бестера, то увидел надпись "информация не обнаружена".
     - Ой-ей, - пробормотал он.
     - Что случилось?
     - Понятия не имею, - ответил Жерар. - Но хочу узнать. Предполагается, что
у нас свободный доступ к этой базе данных, и никто не имеет права отрезать нас
от нее. Ни EABI, никто. Когда...
     В  этот  момент  раздался  сигнал  коммуникатора  на  его  столе.   Жерар
остановился на середине фразы, нахмурившись.
     - Ответить, - сказал он.
     - Изображение? - спросил коммуникатор.
     - Разумеется.
     Экран включился, показывая лысого мужчину средних лет. Что-то в нем  было
очень знакомое, и когда он заговорил, пришло узнавание. Жерар видел  его  лицо
раз пятьдесят в новостях ISN.
     - Привет, - сказало лицо по-английски. - Мое имя Майкл Гарибальди. А  вы,
должно быть, инспектор Джерард?
     - Жерар, - поправил Жерар.
     - Упс. Нда, я думал, что школьный французский  был  пустым  занятием,  а?
Помимо  очаровательной  блондинки,  которая  тащилась,  когда  я  называл   ее
"мамзель". - Он улыбнулся. - Но это ни к селу ни к городу, да? Видите ли,  мое
внимание привлекло то,  что  вы  сунулись  в  базу  данных,  которая  содержит
сведения о некоем Альфреде Бестере.
     - Вы за мной шпионите.
     - Не-е-ет, я шпионю за файлом Альфреда Бестера. И веду учет  тех,  кто  в
него заглядывает. И то, и другое не строго запрещено. Я проверял.
     - Да? Ну, мне ни до того, ни до этого дела нет.
     - Конечно. Но, по-моему, вам следует притормозить.
     - Кажется, у меня нет выбора.
     - Ага, ну, это так выглядит - такое совпадение -  произошло  нечто  вроде
сбоя в системе. Вероятно, выброс солнечной энергии, что-то типа этого, знаете?
Через час или около того вы, вероятно, снова получите доступ. Столько  времени
обычно длится ремонт такого рода.
     - Вы говорите, как авторитет в этих делах.
     - Авторитет?  Я?  Нда.  Просто  интересующийся  гражданин,  который  тоже
страдал от отказов аппаратуры. Привыкший к этому на  станции  постоянно.  Все,
что я говорю - когда все вновь наладится -  я  бы  не  стал  смотреть  в  файл
Бестера снова, если только вы не хотите, чтобы вас проверяли федералы из EABI,
только и всего. А если вы похожи на большинство знакомых мне локалов,  включая
меня, когда я был офицером службы безопасности, - вы этого не хотите.
     - Я не офицер службы безопасности,  мистер  Гарибальди.  Я  agent  de  la
police (полицейский (фр.) - Прим. ред.) города Парижа. Я должен  сообщить  эти
факты в EABI - уже через несколько часов.
     - Может, так, может - нет, - сказал Гарибальди, хотя мимолетное выражение
одобрения мелькнуло на его лице. - Я могу помочь с этим, если  будет  причина.
Почему вы запросили этот файл?
     - Это ведь не ваше дело, мистер Гарибальди.
     - Слушайте, я не люблю разбрасываться своим влиянием,  но  я  сделаю  это
своим делом. Я могу сделать  это  официально,  что  чрезвычайно  осложнит  вам
жизнь - но что мне до этого? Я ненавижу Париж. Непохоже, что вам выпадет  шанс
испортить один из моих отпусков или что-нибудь в этом роде. С другой  стороны,
мы можем понять друг друга и помочь по доброй воле.
     - Я не люблю угроз.
     - Я тоже, будь я на вашем месте. Но сейчас  ваш  выбор  -  между  мной  и
Метасенсорной командой из EABI - и... мной. Что тут попишешь?
     Жерар рассерженно фыркнул и  несколько  мгновений  постукивал  по  столу.
Марсиане. Хуже американцев.
     - Произошло    убийство    бывшего   заключенного   по   имени   Акерман.
Профессиональная  работа,  но  при  странных  обстоятельствах.   Акерман   был
телепатом - он работал в исправительном лагере в Бразилии. Я как раз проверял,
кто мог быть его начальником.
     - Ух. Думаете, значит, кто-то из "зла невидимого и неслышного"  поработал
над ним. Бестер?
     - Маловероятная возможность.
     - Этот телепат, не знаете, был у него рецепт на рибосилас холина?
     - Не знаю.
     - Может, проверите  это...  погодите,  я  проверю.  -  Последовала  очень
короткая пауза, во время которой Гарибальди смотрел на что-то вниз. - Нету. О,
хорошо.
     - Это что-нибудь значит?
     - Вы это знаете.
     - Как это?
     - Ага. Теперь вы заинтересовались тем, что я могу сказать,  правильно?  Я
могу стать для вас большой подмогой, если захочу. И я отдам вам это даром - не
так уж плохо, что Бестер в Париже. Стоит проверить.
     - Уверяю вас, я так и делаю.
     - Верю, но Бестер когда-то слишком часто ускользал у  меня  из  рук.  Это
впервые - реальный  след  -  за  долгое  время.  И,  скажу  вам,  если  Бестер
действительно замешан,  то  вы  не  можете  доверять  людям  из  Метасенсорных
отделений Земного Содружества или откуда бы то ни было. У  него  там  все  еще
свои люди. Если EABI узнает, что вы выискиваете,  об  этом  через  час  узнает
Бестер, а еще через час он будет так далеко, будто он почтовый голубь.
     - Если он это сделал, я думаю, он уже сбежал.
     - Возможно. Но возможно - нет. Может быть, он стал  самоуверен.  Тут  был
другой инцидент, несколько недель назад...
     - Попытка ограбления аптеки?
     Гарибальди расширил глаза.
     - Эй. Вы начинаете мне нравиться. Это могло бы  быть  началом  прекрасной
дружбы. Вы скажете мне, почему вы их увязали, а я поделюсь, что я нашел.
     - В обоих случаях применено какое-то приспособление, подавляющее охранные
устройства с искусственным интеллектом. Не очень тесная связь, вообще-то.
     Затем он внимательно  выслушал,  как  Гарибальди  открыл  свою  увязку  -
средство, предназначенное лишь для контрактных телепатов.
     - Это очень интересно, - отметил он.
     - Это более чем интересно, - сказал Гарибальди. - Я думаю,  он  был  тут.
Думаю, он все еще тут.
     - И я все еще должен доложить об этом в Метасенсорное.
     - Нет, не должны. У меня есть друзья на самом верху. Слушайте, вам  нужен
этот парень, правильно?
     - Конечно.
     - Как и мне. Единственное - меня не заботит, получу ли я за это или  нет.
Я просто хочу увидеть, как это случится. Я хочу быть там, если  это  возможно.
Так что пока задержитесь. Вы получите подтверждение через час или  около  того
от Земного правительства, гарантирующее, что  у  вас  не  будет  неприятностей
из-за  того,  что  вы   не   передадите   данные   пси-агентам.   Кое-кто   из
правительственных чиновников попробует наблюдать, но это те, кому я доверяю, и
обещаю - они просто отвалят. Это будет  целиком  ваше  местное  дело,  которое
ведет местный полицейский.
     - А вы что с этого будете иметь?
     - Удовлетворение.   Удовлетворение  от  того,  что  ублюдок  получил   по
заслугам, что он оказался так глубоко, откуда на ад  вверх  смотрят.  Возьмите
все, что вы слышали о Бестере, отнимите то, что всего  лишь  отвратительно,  и
увеличьте остаток раз в шесть. Тогда вы еще только начнете понимать, на что он
способен.
     - Чую личную неприязнь.
     - У вас с этим проблема?
     - Нет, если у вас нет. Если вы прибудете сюда с мыслью о личной мести,  я
вас своими руками запру - мне наплевать, кто ваши друзья. Ясно?
     - Ясно как вакуум. Я остаюсь при своем. Буду через четыре дня.
     - А если я поймаю его раньше?
     - Не поймаете.
     - Вы, кажется, в этом совершенно уверены.
     - Да. Увидимся.
     Связь прервалась.
     Жерар снова вздохнул, но затем повел плечами. Еще одно, что отвлекает его
мысли от неразрешимых проблем, во всяком случае.
     Он повернулся: у Тимоти глаза были как блюдца.
     - Ты знаешь, кто это был?
     - Конечно.
     - Он из друзей самого Шеридана.
     - Это я слышал. Дела в предстоящие дни будут очень интересными,  если  мы
не возьмем нашего героя. Я намерен доказать, что мистер Гарибальди  ошибается.
Я намерен поймать Бестера до его прибытия. Так что не будем терять время  зря.
Будь ты военным преступником в Париже, где бы ты укрылся?
     Тимоти фыркнул.
     - В правительстве. Где же еще?
     Впервые за эти  дни  Жерар  почувствовал,  как  на  его  лице  появляется
искренняя улыбка.

     Гарибальди договорился о перелете, затем откинулся назад  и  уставился  в
потолок.
     Лиз убьет его.
     Люди добрые, что за идиот он был, убеждая  себя,  что  больше  не  станет
проклинать Бестера. Конечно, он делал это, и каждый на его месте чувствовал бы
то же самое.
     Но он был на таком месте, которое позволяло ему - нет,  обязывало  его  -
предпринять что-либо.
     Все же Лиз убьет его. Может, ему  стоит  прикрыться  маленькой  ложью,  в
случае если ничего не выгорит. Сказать ей, что случилась  какая-то  экстренная
ситуация, потребовавшая его внимания немедленно.
     Вероятно, Бестер уже сбежал как-нибудь. Он был слишком изворотлив,  чтобы
околачиваться поблизости после убийства.  Даже  идеальное  убийство  бывает  с
изъяном, правильно?
     Но что-то более глубокое - то животное чутье в нем -  не  верило  в  это.
Что-то произошло. Что-то изменило обычный образ действий  Бестера.  У  ублюдка
были какие-то причины оставаться в Париже дольше, чем разрешала  хитрость.  Он
не знал их, но знал, что они есть, чуял своим все-более-зудящим нутром.
     На сей раз Бестер не избежит схватки. На сей раз - или Бестер, или он.
     И он знал, кого он ставит на карту.

     Глава 6

     Бестер возвращался из "Счастливой лошадки", обдумывая, что ему  делать  с
завтрашней  статьей.  Он  оказался  в  неудобном  для  себя  положении,  когда
прочитанная книга  ему  понравилась.  Не  то  что  ему  понравились  отдельные
фрагменты, но он по-настоящему остался доволен от начала до конца.
     По его собственным критериям, подобное рецензировать не стоило. О, он мог
придраться к проходившей сквозь призведение нити слегка наигранной  наивности,
однако в контексте это работало. Он мог указать, что сюжет наполовину списан с
"Бури"  Шекспира,  однако  ясно,  что   это,   должно   быть,   обдуманный   и
очаровательный знак почтения, учитывая другие плагиаты с бессмертного поэта  -
забавнее всего "Запретная планета".
     Так что же ему делать? Он был в "аду  критика".  У  него  не  было  иного
выбора, кроме как солгать или  не  делать  статью,  так  как  до  срока  сдачи
оставались считанные часы.
     Он мог сказать правду и признаться, что ему понравилось, но  кто  захочет
это услышать? Его читатели решили бы, что он продался, превратился в еще  одну
медоточивую шавку издательской индустрии.
     Одна мысль отразилась усмешкой на его лице. Неужели вот это -  худшая  из
его неприятностей? Похоже на то.  Почти  неделя  прошла  с  тех  пор,  как  он
устранил Жюстина, и убийство не оказалось столь значительным, чтобы попасть  в
газеты. Он связывался со своим человеком в Метасенсорном отделении, они ничего
не слышали. К счастью, этот контакт был из тех, в ком он мог быть уверен.
     "Форд в своей башне, и с миром все в порядке," - подумал он.
     А это была книга, которую он ненавидел. Почему  он  не  мог  выбрать  для
чтения и препарирования  одну  из  тысяч  безвкусных  дистрофичных  аллегорий,
переполнявших ныне прилавки?
     Он полагал, это потому, что от не выдержал бы еще одной. Ах, ладно.
     Он подошел к отелю как раз вовремя, чтобы почти  столкнуться  в  Люсьеном
д'Аламбером. Ухмылка Бестера стала шире, когда он уловил недовольство в мыслях
копа - разумеется, он явился повидать Луизу, не Бестера.
     Однако Люсьен удивил его.
     - А, мистер Кауфман. Тот самый человек, с которым я хотел потолковать.
     - И вам добрый день, офицер, - молвил  Бестер.  -  Надеюсь,  день  у  вас
удался.
     - Могло быть лучше, могло - хуже, - сказал Люсьен.
     - Ну, это лучшее, чего большинство из нас могут  просить,  я  полагаю,  -
сказал Бестер живо.
     - Хм-м. Это не то, что вы сказали о "Хрупком венце".
     - Читаете мою колонку?
     - Да уж, - ответил офицер.
     - Что ж, всегда приятно встретить поклонника.
     Люсьен скривил рот.
     - Я бы  не  назвал  себя  определенно  поклонником.  Вы  слишком  строги,
по-моему.
     - Люди больше заинтересованы в чтении того, с чем они  не  согласны,  чем
иного, как я обнаружил. Скотская натура. Но  чем  я  могу  быть  вам  полезен,
офицер д'Аламбер?
     - Вы можете рассказать мне про Джема?
     - Джем. Джем. Вы имеете в виду уличного хулигана, которого я  повстречал,
едва прибыв сюда?
     - Уверен, вы его помните. Он же собирался вас растерзать?
     - Да, конечно. Я никогда не забываю угроз. И что же?
     - Вы могли прочесть, что он был убит при попытке взлома аптеки  в  нижнем
городе, несколько недель назад.
     - Луиза упоминала об этом, да. Не могу сказать, что я был удивлен. А вы?
     - На самом деле, я был - по двум причинам. Джем оставил кое-где отпечатки
пальцев, а он редко шел на сознательный риск, особенно в  последние  несколько
лет. Ему и не надо было - у него для этого имелись шестерки.
     И его шестерки, думаю, были неподдельно озадачены всем этим делом.  Никто
из них, кажется, не участвовал в  ограблении,  хотя  мы  и  знаем,  что  некто
скрылся.
     Бестер нахмурился.
     - Что ж, это  очень  интересно,  полагаю,  если  вы  полицейский  офицер,
ведущий расследование - но я таковым не являюсь. Этот Джем третировал Луизу, и
я просто рад, что его не стало.
     - Это и есть другая причина. Он  перестал  доставать  Луизу  сразу  после
того, как появились вы.
     Бестер поднял брови.
     - Вы знаете, что девяносто девять процентов людей, болеющих раком,  носят
обувь?
     - Что это должно означать?
     - Я   имею   в   виду,    простое   сопоставление   не    указывает    на
причинно-следственную связь. Вы, только  честно,  думаете,  я  сделал  что-то,
изменившее Джема? Луиз думала - может, это вы сделали что-то, после пожара.  Я
предполагал  то  же  самое,  так  как  вы  явно  были  в  ней  заинтересованы.
Фактически, меня бы удивило, если бы эти мотивы на вас не действовали.
     - Я в нее не влюблен. Я беспокоюсь о ней и не хочу, чтобы она связывалась
с неподходящими людьми, вот и все.
     - Как Джем.
     - Хотя бы.
     - И как я, также? Со мной что-то не так, помимо того, что я - это не вы?
     Лицо полицейского напряглось.
     - Послушайте, нечего тут говорить, чувствую я что-то  к  Луизе  или  нет.
Речь о том, что по соседству идет полицейское расследование.  Фактически,  мне
больно это признавать, но вы, кажется, подходите  Луизе...  кажется.  Но  буду
откровенен, мистер Кауфман - с вами не  все  в  порядке.  Ваше  досье  чистое,
чересчур  чистое.  И  ничто  в  нем  не  объясняет,  почему   человек   вашего
происхождения и состояния прибыл сюда, поселился в маленьком отеле и  принялся
писать газетную колонку.
     - Я думал, речь не обо мне?
     - Я этого не сказал, мистер Кауфман. Я сказал, речь не о моих чувствах  к
Луизе. Может, вы и правы - необычное поведение Джема  и  ваше  прибытие  могут
быть абсолютным  совпадением,  но  я  прибегаю  к  совпадению  как  объяснению
чего-либо, лишь когда не могу объяснить это никак иначе. Вы можете помочь  мне
исключить кое-какие возможности, прояснив, зачем вы появились здесь  и  почему
остаетесь.
     Бестер мотнул головой.
     - Я думал, вы патрульный, а не детектив.
     Люсьен помолчал немного, затем вздохнул.
     - Да.  Так  и  есть.  То,  что  я  делаю  сейчас...  это  не  по  службе.
Расследование ведется. Детективом  из  нижнего  города  и  агентами  кое-каких
служб. Они снова заинтересовались Джемом. Они обыскивают его старую  квартиру,
опрашивают его приятелей. Они и со мной разговаривали, конечно, так  как  этот
район - мой участок. Вот в чем суть, мистер Кауфман - я всегда думал,  что  вы
как-то приложили руку к тому, что случилось с Джемом.  Друг  в  шайке,  старые
преступные связи, что-нибудь. На самом деле, мне  было  все  равно.  В  округе
стало лучше без него, и расследование не пошло дальше, когда  выяснилось,  кто
он был и что он был за личность.
     Но сейчас они копают глубже. А Луиза  влюблена  в  вас  -  да,  это  всем
известно. Я не хочу увидеть ее страдающей, и не хочу ее впутывать.  Я  уверен,
что она не может быть с этим связана, потому что знаю ее, знаю много  лет.  Но
этот детектив из нижнего города, он не знает  ее.  И  когда  они  выяснят  все
факты, они станут подозревать вас, как и я. И они  станут  подозревать  Луизу,
потому что она выиграла от этого. Если вы вляпались в это, мистер Кауфман, это
повредит Луизе...
     - Но вы же подоспеете, чтобы собрать осколки, не так ли?
     - Это повредит ей, - продолжил Люсьен упрямо,  -  а  она  уже  достаточно
настрадалась. Но хуже того, она может в итоге заплатить за ваше преступление.
     - Какое преступление? - вскинулся Бестер. - Это все в вашем воображении.
     - Тогда почему бы вам не ответить на мои вопросы?
     - Потому что они - личные.
     Люсьен ничего не сказал, но смотрел недоверчиво.
     - Послушайте, - сказал Бестер, - вы можете  этого  не  понимать,  но  мне
восемьдесят два года. Не лучший возраст, чтобы осознать, что всю жизнь был  на
ложном пути. Сколько я еще проживу? Десять лет? Двадцать? Тридцать-сорок, если
повезет. Я хочу прожить упущенную жизнь, офицер д'Аламбер. Я хочу смеяться,  и
делать то, что нравится, и греться на солнышке. Я видел сотню планет, и я хочу
позабыть их все.
     Впервые я приехал в Париж в пятнадцать лет.  Пятнадцать.  Помните,  каким
потенциалом вы обладали в пятнадцать лет? Сколько было в  вас  всего,  сколько
бутонов, ожидавших лишь подходящего дождя, чтобы расцвести? Я тогда влюбился в
этот город. Что же я сделал со всем этим? Ничего. Я растерял все, что было  во
мне важного, промотал, приносил в жертву идолам успеха, пока все что я любил и
ценил, не умерло.
     Это происходит с каждым, я полагаю, но большинство  людей  заполняют  эти
пустоты в своей жизни, заводя новых друзей, новую любовь. Я - нет. Планируй  я
умышленно стать унылым одиноким стариком, я не мог бы сделать это лучше. И вот
однажды я увидел это. Я принял истину и  возвратился  сюда,  и  шел,  пока  не
увидал здесь что-то интересное. Я не знал этого, но  я  полюбил  Луизу  в  тот
момент, когда она заговорила со мной. Мог ли  я  знать?  Я  забыл,  что  такое
любовь. Я даже не мог себе представить. Сейчас... - он осекся, придавая своему
лицу убедительное выражение "на грани слез".
     Он снова поднял глаза на офицера, стоявшего молча. Бестер  знал,  почему.
Знакомясь с человеком,  Бестер  ментально  обследовал  его,  снимая  слепки  с
мыслей, поступков, подходящих и неподходящих слов, помыслов  и  интонаций.  Он
выбирал слова осторожно, почти филигранно. Он знал,  что  д'Аламбер  разделяет
многие из этих чувств, знал, что тот не может помочь,  но  симпатизирует.  Как
раз сейчас офицер видел себя лет через сорок, одинокого, в поисках  неуловимой
истины, любви.
     - Послушайте, я бы не сказал, что не желал Джему  зла,  -  сказал  Бестер
тихо. - Я не сказал бы, что сожалею о том, что с ним случилось. Но если вы  не
желаете  Луизе  страданий,  представьте,  что  чувствую  я.   Она   -   первое
человеческое существо, что я любил с тех пор, как вы  родились  на  свет.  Это
особенная любовь, офицер д'Аламбер, какую, я искренне надеюсь, вам никогда  не
представится случай постичь. Но если доведется, я могу лишь надеяться, что  вы
испытаете ее с кем-то столь же дорогим, как Луиза.
     Двое мужчин стояли  тут,  на  улице,  лицом  к  лицу.  Затем  полицейский
медленно кивнул.
     - Я подозрителен по натуре,  -  наконец  сказал  д'Аламбер,  -  этого  не
исправить. И вы правы, я любил... люблю... испытываю чувства к Луизе. Также  я
достаточно догадлив, чтобы понимать - она никогда на  них  не  ответит,  -  он
прямо взглянул Бестеру в глаза. - Я не хочу помогать им, не укажу  им  на  это
место, но они придут. Возможно, я верю вам - насчет того,  что  вы  ничего  не
делали с Джемом. Но они еще придут переворачивать камни. Когда  переворачивают
камни, обычно находят под ними что-то неприятное. Надеюсь, вы готовы к  этому,
и надеюсь, Луиза тоже.
     - Моя совесть чиста, - ответил Бестер. - Они могут придти спрашивать  что
хотят.
     - Для меня облегчение слышать это. Ну, счастливо, мистер  Кауфман.  -  Он
протянул руку.
     Бестер пожал руку и улыбнулся.
     - Надеюсь, однажды вы станете доверять мне и порадуетесь за меня.
     - Как и я, - ответил полисмен. - Это могло бы сделать меня лучше.

     Бестер запыхался, когда начал подниматься по ступенькам в  свою  комнату.
Дело было не в ступеньках. На этот раз он был рад, что Луизы  нет  поблизости.
Они с сестрой посвятили день путешествию по стране  и  должны  были  вернуться
поздно вечером.
     Почему расследование возобновили? Могли они как-то связать его с  Джемом?
Что, если кто-то видел его входящим и выходящим из квартиры головореза?
     Поднявшись наверх, он налил себе стакан портвейна - успокоить  нервы,  но
продолжал слышать голос Гарибальди по телефону.
     "Я иду за тобой."
     Он швырнул стакан в стену, подавив желание закричать. Стакан разбился,  и
вино потекло по стене, как разбавленная кровь.
     "О, великолепно. Луиза это заметит."
     Он пошел в ванную, окунул тряпку в холодную  воду  и  попытался  оттереть
стену. Но, конечно, она не  стала  чистой.  Цвет  разошелся  до  розового,  но
всякий, войдя в комнату, увидел бы это, все еще...
     ...а теперь обои стали рваться.
     Что он сделал неправильно?
     Но это был глупый вопрос. Он сделал неправильно все. Приехать  на  Землю,
влюбиться - да, влюбиться.
     Если бы он просто пошел дальше, оставив Джема делать то, что он делал, он
бы не попал в эту беду. Если бы он не стал разыгрывать туриста,  как  какой-то
слабоумный мальчишка, он никогда бы не пришел на Эйфелеву башню  и  не  увидел
Жюстина снова. Или, если бы он увидел его, он бы просто вычистил ему память  и
покинул город, покинул проклятую  планету,  направился  бы  прочь,  туда,  где
безопасно...
     Его сердце стучало молотом, чересчур сильно для старого человека. Он  сел
на кровать, опустив  лицо  в  здоровую  ладонь,  упершись  сжатой  до  белизны
суставов рукой в колени.
     - Это ты сделал со мной, Байрон? Ты все еще тут? Это ты со мной сделал?
     В этом имелась определенная доля смысла. Это было, как  будто  часть  его
подготовила все это, планируя  загнать  его  в  угол,  начертив  по  вселенной
большие яркие стрелки с надписями, кричавшими: "Вот Альфред Бестер! Вот!"
     - Байрон?
     Но Байрона не было с той ночи, как он отпустил его.
     Значит, проблема была в нем, Альфреде Бестере.
     Нет, проблема была с мирозданием. Как могло мироздание - раса, которой он
так верно служил, несмотря на их ненависть к нему - даже  помыслить  об  этом?
Часть его отказывалась поверить в это. Часть почему-то воображала, что все это
прекратится, если он достаточно старательно притворится.
     Но они бы не прекратили. Они не  прекратили,  не  оставили  в  покое  его
первого наставника, Сандовала Бея. Они убили его,  лучшего  человека  из  тех,
кого когда-либо знал Бестер. И они убили Бретта.  О,  да,  Бретт  сам  спустил
курок,  но  Бестер  никогда  не  имел  никаких   сомнений   в   том,   кто   в
действительности убил его. Или Кэролин - до нее они тоже добрались. А  сколько
раз пытались они достать Альфреда Бестера?
     Что ж, они не отстанут. Если бы он больше ничего  не  достиг  за  остаток
жизни, это испортило бы им всем удовольствие.  Гарибальди  и  его  дружки,  из
Метасенсорного - все личины, которые они носят теперь. Он стар, но  он  хитрее
их, лучше их. Всегда был.
     Возможно,  он  проделал  все  это,  просто  чтобы  доказать   это   себе.
Подсознательно он нуждался  в  реальном  вызове.  Он  вспомнил  прочитанное  о
некоторых племенах охотников за головами,  которые  считали  более  престижным
вернуться с войны с головой женщины или ребенка, нежели другого воина,  потому
что это значило, что им пришлось проникнуть  в  сердце  вражеской  территории,
войти в само селение, убить и скрыться, унося громоздкий трофей.
     Не это ли он, в сущности, сделал? Позволить им подойти так близко,  чтобы
почти  почувствовать  его,  а  затем  навсегда  ускользнуть  из  пределов   их
досягаемости?
     Почему он должен предугадывать себя? Он в конце концов потерял разум?
     Он понял, что плачет. "Старый дурак. Думаешь, что любишь ее, но все это -
часть твоей игры..."
     "Лжец."
     Он подумал на мгновение, что это снова Байрон, но это было не так.
     Он сидел тут, стараясь дышать глубже, успокаиваясь.  Его  разум  перестал
метаться, как загнанная крыса, и снова начал работать рационально.
     "Я - Альфред Бестер. Бестер. Альфред Бестер. Помни, кто ты такой!"
     Они все еще не взяли его.  Все  это  могло  еще  миновать  его  стороной.
Повторное  расследование  по  Джему  могло,  в  конце  концов,  никак  его  не
коснуться. Паникерство. Да, вот что он делал, паниковал, как какой-то  зеленый
меченый, преследуемый  командой  охотников.  Он  мог  позволить  себе  немного
подождать. Будь начеку, но подожди. Веди себя по-прежнему, не делай  вид,  что
все было ошибкой. Он мог это делать - и быть начеку, и ждать.
     Но, во всяком случае, он мог  подготовиться.  Когда  придет  время,  ему,
может быть, придется пуститься в путь в ту же минуту.
     Так что он  включил  свой  портативный  телефон,  набрал  номер,  который
надеялся никогда не набирать, и поговорил кое с кем,  с  кем  надеялся  больше
никогда  не  общаться.  Он  снова  был  вкрадчив,  спокоен.  Он  польстил,  он
пригрозил, и через пять минут новая личность  начала  воплощаться.  Новый  он,
где-то в безопасности.
     Затем он вызвал свой контакт в Метасенсорном  отделении  EABI.  Она  пока
ничего на слышала. Он все еще ей доверял. Она не могла обмануть его,  в  самом
прекрасном смысле слова  не  могла  -  буквальном.  Он  велел  ей  предпринять
экстрамеры, следить экстраусердно.
     Затем  он  прилег  и  проделал  упражнения  для  релаксации.   Когда   он
почувствовал,  что  Луиза  пришла  домой,  то  изобразил  наилучшую  улыбку  и
спустился увидеть ее, спросить, как прошел день, поддержать легкий разговор.

     Глава 7

     Дождь нервировал Майкла Гарибальди больше, чем  жесткий  невидимый  поток
радиации солнечной вспышки или беспощадный ужасный налет марсианского самума -
хотя рассудком он понимал, что не должен бы.
     Но тут было кое-что, чего воде  не  следовало  делать.  Ей  не  следовало
собираться в бассейны в мили глубиной и тысячи миль шириной. Ей  не  следовало
принимать форму давящих, перемалывающих, неумолимых гор. И, черт ее побери, ей
не следовало падать с неба.
     Он объяснял это Деррику Томпсону,  когда  они  шли  по  парижской  улице,
теснимые толпами грубиянов с зонтиками.
     - Я считаю воду опасной штукой. Она окисляет металлы. Она  проводит  ток.
Она содержит все виды заразы и паразитов...
     - Дождь заразы не содержит, - резонно возразил Томпсон.
     - Да?! Я не так уверен. Всякий раз, побывав в этой субстанции, я  валился
с простудой.
     - Мне нравится дождь, - сказал Томпсон. - Не такой сильный, как этот; мне
нравится звук и запах хорошей грозы.
     - О,   ага,   прекрасно.    Неконтролируемые   гигавольты   электричества
обрушиваются с неба. Замечательно.
     - Бывало,   другие  марсиане  говорили  мне,  что  дождь  был   настоящим
откровением, когда они впервые  испытали  его  -  воссоединил  их  с  древними
человеческими корнями.
     - Не верю. Они это  выдумали.  Единственные  корни,  какие  я  когда-либо
обнаруживал под дождем - те, что пытаются пустить мои  ноги.  И  единственное,
что я хочу, подвергшись этому - здоровен... - он осекся, ужаснувшись. Он почти
сказал "глоток скотча". Проклятье, он почти почувствовал вкус. - ...ная  чашка
кофе, - закончил он.
     - Кофе - это тропическое растение. Не растет как  следует  без  дождя,  -
заметил Томпсон.
     - Что до меня, так кофе растет в пакетиках с наклеечкой "кофе", -  сказал
Гарибальди. - Вот, это место выглядит таким же хорошим, как и всякое другое.
     Они нырнули в местечко, похожее на кафе.  Оно  было  забито  -  некоторые
парижане, во всяком случае, разделяли его чувства к противоестественным вещам,
которые вытворяло небо - но они  ухитрились  найти  столик.  Он  снял  плащ  и
повесил на  спинку  шаткого  деревянного  стула,  смахнул  капли  с  лысины  и
огляделся в поисках прислуги.
     - Передохните, - сказал ему Томпсон.
     - О, верно. Париж, - его лицо выразило его мнение о парижском сервисе.  -
Так, что ты мне сообщишь?
     - Возможны  два  свидетельства  из  аэропорта.   Один  очевидец  дал  мне
разрешение на сканирование, и - да, я думаю, это был он.
     - С днем рожденья меня, -  сказал  Гарибальди.  -  Под  каким  именем  он
передвигался?
     - Этого мы выяснить не смогли, но, в  любом  случае,  он,  вероятно,  уже
сменил его. Это его привычка - путешествовать под одним именем,  затем  менять
его, оседая где-либо.
     - Правильно. Но иногда люди изменяют привычкам. Он так и сделал здесь,  я
совершенно уверен. Вопрос в том, почему?
     - У него могла быть здесь семья?
     - Семья? Тебе ли не знать. Бестер не просто взращен Корпусом, они  его  и
родили. Нет абсолютно никаких документов, связующих его  с  каким-либо  другим
человеческим существом.
     - Я это заметил. Это странно, даже для  старого  Пси-Корпуса.  Сохранение
генеалогической цепочки, тем более  для  направленной  селекции,  было  прежде
всего, особенно в то время.
     - Особенно в то время? - подозрительно повторил Гарибальди.
     Томпсон покраснел.
     - Ну, э, конечно, браки тэпов теперь устраиваются не так, как бывало.
     - Но вы, ребята, все еще предпочитаете жениться на своих.
     - Разумеется. Достаточно трудно заключить брак между любыми двумя людьми,
но если один тэп, а другой - нор... ну, не тэп, это еще труднее.
     - Угу. Люди обычно называют это межрасовыми браками.
     - Да, кое-где на Земле. Вы полагаете, расизм еще не отошел в прошлое?
     - Не думаю, что мы расстались со всем  нашим  старым  багажом,  -  сказал
Гарибальди, - разве что переложили его в более красивые чемоданы.
     - Не обижайтесь, но я нахожу  странным  слышать,  что  вы  говорите  это,
учитывая ваше отношение к тэпам.
     - Что ты имеешь в виду?
     - Ведь вы бы не женились на такой?
     - Не-а. Не пожелал бы жены, знающей каждую мою мысль.
     - Мы так не поступаем. Одно из первых правил, которым  мы  учимся  -  это
уважать частную жизнь других.
     - Разумеется. Прямо как я - одно из первых правил, каким я учился,  было,
что невежливо подслушивать, но  это  не  означало,  что  я  не  заставал  моих
родителей бранящимися, иногда, такими словами, которые не предназначались  для
моего слуха. И, разумеется, я, черт возьми, знал, что не  должен  подглядывать
за старшей сестрой моего приятеля Девина, когда она бывает в  душе,  однако  и
это я делал, - он наклонился вперед, сплетя пальцы вместе.  -  Когда  я только
что был назначен на Вавилон 5, я водился с центаврианином по имени Лондо...
     - Моллари? Император Лондо? Вы с ним дружили?
     - Тогда все было иным. Он тогда был иным. В каком-то смысле, думаю, я все
еще его друг. Ну ладно, дело не в этом. В  то  время  Центарум  был  в  плохом
состоянии. Нарн как раз захватил одну из их  колоний,  и  там  был  кто-то  из
родственников Лондо. Телепат станции, Талия Винтерс, была, вероятно, одной  из
самых скрупулезно законопослушных людей, каких я знавал. Ну, пока не...  -  он
опустил глаза. -  ...нет,  это  другая  история.  Итак,  она  просто  случайно
натолкнулась на Лондо, когда он выходил из лифта. Чертовски удачно это  вышло,
потому что она случайно заметила тот факт,  что  Лондо  собирается  "заказать"
нарнского посла. Она сказала мне, и я сумел остановить его без всякого шума  и
пыли.
     - И это было нехорошо?
     - Конечно, не было. Но дело не в этом. Это заставило  меня  задуматься  о
Талии.
     - У вас к ней что-то было.
     - Видишь? Теперь ты это делаешь, - упрекнул Гарибальди.
     - Чушь. Я прочел это на вашем лице.
     - Откуда ты знаешь?  Как  можешь  сказать?  Может  быть,  когда,  как  ты
думаешь, ты читаешь мимику, на самом  деле  ты  невольно  заглядываешь  в  мои
мысли.  Может  быть,  одно  сопутствует  другому  так  долго,  что  ты  их  не
различаешь.
     - Сомневаюсь в этом.
     - Но ты не знаешь, - он снова  откинулся.  -  Она  однажды  врезала  мне,
знаешь ли. Талия.
     - Спорю, что вы заслужили это.
     - Нет. Я смотрел на ее... ну, неважно, на что я смотрел. И я  думал  о...
ну, тоже неважно о чем. Но она узнала, несмотря на то что я стоял так, что она
не могла видеть моего лица. Это неправильно. Важно не то, что мы думаем, а то,
что мы делаем. Я бы спятил, если бы  думал,  что  мои  личные  мысли  не  были
таковыми, и любой другой тоже. Как телепату  тебе  не  нужно  беспокоиться  об
этом. Ты можешь почувствовать такие вещи - ты  можешь  блокировать  их.  Я  не
могу. Так что - нет, я бы не женился на телепатке.
     - И девяносто процентов нормалов согласились бы с вами.  Так  откуда  эти
возражения против того, чтобы мы вступали в браки со своими?
     Гарибальди откровенно посмотрел на него.
     - Потому что это делает нас  разными  видами.  Конкурирующими  видами.  А
конкурирующие виды сражаются. Послушай, большое заблуждение - основа расизма -
в убеждении, что люди  с  разным  цветом  кожи  обладают  разными  врожденными
способностями, так  что  одни  превосходят  других.  Это  неправда,  но  людям
нравится  в  это  верить,  потому  что  людям  вообще  нравится  верить,   что
превосходство за ними.  Но  когда  одна  группа  людей  обладает  чем-то,  что
действительно дает им превосходство, это только  усугубляет.  Очень  скоро  им
надоедает обращаться на равных с неполноценными.
     - Это  забавно,  -  прервал  Томпсон.  Он  начинал  злиться.  -  Из  всех
жестокостей и прямо-таки погромов, что я могу припомнить в истории  телепатии,
ни в одном телепаты не резали нормалов. Но я  могу  привести  чертовски  много
убийств телепатов нормалами.
     - Ты позабыл Бестера; он и его головорезы убивали нормалов в  избытке.  И
это было для него только началом, как доказало разбирательство.  Не  разразись
война телепатов...
     - Бестер - это один человек. Нельзя судить о всех нас по нему.
     - Будут еще Бестеры. Однажды один из них запустит маховик.
     - Действительно? Еще Бестеры? Так почему  же  вы  так  печетесь  об  этом
Бестере, который оказался реальным, нынешним Бестером?
     Гарибальди осклабился.
     - "Три амигос"? Я знал, что ты  мне  понравишься,  Томпсон.  Почему  этот
Бестер? Видишь ли, я не Шеридан. Я не спасал вселенную, или что-то подобное. Я
просто называю вещи их именами и делаю лучшее, что могу,  для  себя  и  своих.
Бестер... ты помнишь ту телепатку, о которой я рассказывал? Талию?
     - Ту, у которой очаровательное "неважно что"?
     - Ага. Между нами никогда ничего не было, но она была другом. Думаю,  что
была. И - да, захоти она, чтобы что-нибудь было... Что ж, как и Лондо, я тогда
был другим. Но Талия, которую знал я, была ненастоящей.
     Бестер и его приятели запрограммировали ее, создали  фальшивую  личность,
упрятали настоящую, мерзкую Талию глубоко внутрь. Или, может  быть,  все  было
по-другому. Может, женщина, что мне нравилась,  была  настоящей  личностью,  и
внедренное создание сожрало ее заживо. Как бы то ни  было,  Талия,  которую  я
знал, погибла из-за Бестера. И то было лишь начало. Это было еще до того,  как
он влез в меня. Я не  пытаюсь  приукрасить  это,  потому  что  не  думаю,  что
приукрашивание требуется. Месть - своего рода давняя  и  почитаемая  традиция.
Никто не заплачет по Бестеру.
     - Вы говорите...
     - Я говорю, юноша, что, когда придет время, не оказывайся у меня на линии
огня.
     Томпсон, казалось, боролся с собой минуту, затем кивнул.
     - Я понимаю.
     - Хорошо. Рад, что мы это выяснили.
     - Так что насчет этой войны,  грядущей,  по-вашему,  между  телепатами  и
нормалами? Отделение нас вы не считаете выходом, но вы  также  и  не  находите
возможным сейчас смешивать ваши гены с нашими.
     Гарибальди вздохнул.
     - Не знаю. Было время... - он вспомнил  вирус  для  телепатов  Эдгарса  и
внутренне содрогнулся. - Я думал, ответ есть. Теперь же я просто довольствуюсь
надеждой, что это произойдет не в мое время, и не во время жизни моей  дочери.
Может быть, случится чудо и все мы научимся ладить.
     - Думаю, новые законы - хорошее начало для этого.
     - Может быть. Или, может, они лишь завеса. Время  покажет,  -  он  поднял
глаза. - Где проклятый официант? Я весь проникся  французским  духом,  но  это
смешно. Эй, ты! Гарсон! - узкое лицо повернулось к нему, и он запоздало понял,
что официант - женского пола. Ох. Однако он постарел.
     Официантка подошла к их столику.
     - Да, мадам? - осведомилась она прохладно.
     - Простите. Мы бы хотели кофе.
     - Как пожелаете, - ответила она. - А вам?
     - Просто кофе, - сказал Томпсон.
     - Я приложу все свое усердие к  выполнению  такого  трудного  и  сложного
заказа, - сказала она и отошла.
     - Ну ладно, - сказал Гарибальди, округляя глаза, - почему Бестер  изменил
своим привычкам? И почему он сделал это в Париже?
     - Почему бы нет? Кто его здесь заметит? Он вырос в Женеве,  так  что  он,
вероятно, говорит по-французски так  же  хорошо,  как  по-английски,  если  не
лучше. Большинство домовладельцев в этом городе не станут суетиться  проверять
вас, покуда  вы  вовремя  платите  -  здесь  принято  заниматься  лишь  своими
собственными делами. Полно мест, куда смыться, в случае чего. В наши дни очень
легко пересекать границы, за исключением межпланетных. Если он сегодня покинул
Париж, он может быть где угодно на Земле к завтрашнему утру.
     - Я хочу поставить кого-нибудь в каждом аэропорту, на вокзалах и особенно
в космопортах.
     - Отлично. Так он наймет автомобиль и уедет. Или сядет на  велосипед.  Вы
не сможете перекрыть Париж - разве что армией в состоянии  боевой  готовности.
И, глядя, как вы стараетесь не допустить к этому EABI - что я все  еще  считаю
ошибкой - вы не смогли бы проверить и часть этого людского потока, даже будь у
вас такая армия.
     - Так мы его вынюхаем. На каком расстоянии ты мог бы его почувствовать?
     - Вы шутите, наверно? Я встречал человека лишь раз, да  и  вообще,  я  не
учился выслеживать. Что вам нужно - это подразделение ищеек из  Метасенсорного
отделения, и вы это знаете.
     - У него есть человек внутри. Знаю, что есть. Минута, когда Метасенсорное
узнает, что он здесь, - это шестьдесят секунд до его бегства.
     Его кофе прибыл. Он  поблагодарил  девушку  и  сделал  глоток.  Кофе  был
хорош - чертовски хорош. Лучше, чем тот, к которому он привык на Марсе.
     Его телефон зазвонил. Он вынул и раскрыл его.
     - Гарибальди, - сказал он.
     Это был инспектор Жерар.
     - Мистер  Гарибальди,   у  меня  для  вас  хорошие   новости,   если   вы
соблаговолите придти их послушать.

     Наяву Гарибальди был более внушителен, чем на видео. Не  физически  -  он
как раз был меньше, чем Жерар себе представлял. Но он  обладал  непринужденной
осанкой, энергией, что скорее порождало чувство - простоты.
     - Так что за большие  новости?  -  спросил  он,  разваливаясь  на  стуле,
который Жерар держал у себя в офисе, чтобы доставить  посетителям  неудобства.
Гарибальди как-то проигнорировал твердое дерево и  острые  углы,  придав  себе
совершенно довольный вид.
     - Бандит, убитый при взломе аптеки, Джемелай Пардю. Один из  его  соседей
видел человека, наносившего ему визит несколько недель назад. Мужчина подходит
под описание Бестера.
     Это привлекло его внимание. Брови изогнулись, глаза расширились  -  Жерар
мог почти поклясться, что и уши встали торчком.
     - Рассказывайте. Это только что стало известно?
     Жерар удержался от саркастического комментария.  Он  начинал  подумывать,
так ли уж лучше иметь рядом Гарибальди и его шайку гуннов, чем надзирателей из
Метасенсорного отделения. Он отделался ледяным "да".
     - Что это значит?
     - Пардю недолго заправлял организацией на Пигаль  -  наркотики,  рэкет  и
тому подобное. Она была очень локальной. Обычно ничего не делала за  границами
своей территории.
     - Позвольте догадку. Кроме ограбления аптеки.
     - Именно.
     - Так, допустим, этот свидетель не был  обкурен  или  что-то  подобное  и
действительно видел Бестера. Это значит, возможно, что тот  человек,  сумевший
скрыться, был сам Бестер.
     - Я так не думаю. Больше похоже на кого-то из людей Пардю.
     - Нет, это был Бестер. Вы не знаете его так, как  знаю  я.  Бестер  -  не
трус. Он из настоящих  пробивных  парней.  Я  ручаюсь,  он  взял  то,  за  чем
приходил, - сыворотку - и  заменил  ампулами  с  водой  или  чем-то  подобным.
Догадываюсь, что сейчас слишком поздно проверять это. Но,  спорю,  он  устроил
так, что этот парень Пардю погиб там, чтобы сбить вас со следа.  Проклятье!  Я
еще тогда почти врубился. Почему я бросил? - он оглянулся на Жерара. - Так как
Бестер узнал об этом человеке?
     - Я вам что, отгадчик из "Королевства наук"? - спросил Жерар раздраженно.
У него была тяжелая ночь.  Мари  звонила  -  звонила  ему  домой.  Он  пытался
отделаться от нее как можно скорее, но его жена поняла, конечно. Не  то  чтобы
это теперь оставалось тайной, и не то чтобы жена  собиралась  простить  его  в
скором времени, но он поклялся ей, что больше не будет общаться с Мари.  После
звонка жена ничего не сказала, не заплакала и не бранилась. Она просто  налила
себе стакан водки и сидела, уставившись в пространство.
     - Он мог связаться с Пардю до того, - услышал Жерар собственные слова.  -
Они могли иметь какие-то отношения до аптечного дела.
     - Означает ли это, что Бестер был местным? Что он жил в том районе?
     Вспышка. Двое лицом к лицу, люди из очень разных миров. Один  на  вершине
своей короткой карьеры, вожак кучки отребья и головорезов. Другой был когда-то
чем-то гораздо, гораздо большим. Они встретились так, как Джемелай - нет,  все
звали  его  "Джем",  так?  -  Джем  всегда  заводил  новых  знакомых.  Угрожая
переломать им руки. Однако, он совершил ошибку, нехорошую, и не знал об этом.
     Другой человек - Бестер, и он знал, что Джем сделал ошибку.  Джем  пришел
навредить ему или вымогать у него деньги. Бестер мог уничтожить его разум.  Но
Бестер подумал: "Этот парень может как-нибудь пригодиться однажды."  Затем,  в
один  прекрасный  день,  Гарибальди  перерезает  канал  снабжения  лекарством,
необходимым Бестеру, и Бестер понимает, что день настал,  что  пора  заставить
Джема расплатиться сполна...
     - Да, - сказал Жерар, - он мог  быть  даже  лавочником  или  еще  кем-то.
Кем-то, у кого Джем пытался вымогать деньги за "крышу".
     - Джем? Вы, ребята, вдруг все перешли на "ты"?
     - Пардю. Джемом его все называли в тех местах.
     - Так, эта Пигаль, мы можем ее охватить? Тихо?
     - Со всеми людьми и техникой, что вы привезли? Возможно, - он был уверен,
однако, что его неодобрение оказалось замеченным.
     Гарибальди был более восприимчив, чем казался. Жерар даже  начал  думать,
что порой Гарибальди намеренно делает вид, что не замечает "наездов".
     - Вы знаете город. Как, вы думаете, должны мы действовать?
     - Силами местных жандармов, тех, кто знает местность вдоль и поперек.  Но
мы можем окружить периметр переодетыми полицейскими, использовать  кое-что  из
привезенной вами шпионской аппаратуры на базе штаб-квартиры в этом районе.
     - Мой друг Томпсон - телепат. Он может уловить, просто гуляя вокруг.
     - Лучше подождем, когда будет что улавливать, так?
     Гарибальди неохотно кивнул.
     - Угу.
     - Что-то не так, мистер Гарибальди?
     - Просто кажется, будто мы так близко, - сказал  он.  -  Слишком  близко,
слишком просто. Меня это нервирует. И Бестер в роли лавочника? Это смешно.  Не
новый ли это филигранный ложный след?
     - Ну, мы не узнаем, пока не найдем, не так ли?
     - Нет. Не разбив яиц, яиц не разбить. Или как-то похоже.
     - Надеюсь, все-таки как-то похоже, поскольку в этом нет никакого смысла.
     Гарибальди пожал плечами.
     - Подождите, пока познакомитесь с Бестером. Его чувство юмора вас сразит.
     Жерар сочувственно усмехнулся.
     - Вы, марсиане. Иногда я думаю, что все, что вы говорите, основывается на
секретной информации, которую мне знать не положено.
     Лицо Гарибальди окаменело.
     - Это французское выражение? Где вы это услышали?
     Жерара поразила резкость реакции Гарибальди.
     - Полагаю, французское. Так теперь говорят.  Думаю,  это  из  популярного
критика литературы и кино, вроде.
     - Кинокритика.
     - Да, кажется. Кауфман? Что-то такое. А что?
     Лицо Гарибальди снова расслабилось.
     - Ничего, наверное.  Просто  нервы.  Хорошо.  Сами-то  мы  пойдем  ловить
телепата?

     Глава 8

     Следующим утром  они  проводили  сестру  Луизы  на  вокзал,  где  женщины
обнялись и немножко всплакнули.
     Майор раскрыла объятия и ему.
     - Позаботьтесь о моей сестренке, - прошептала она ему на ухо, - она более
хрупкая, чем кажется. Но, я думаю, она в хороших руках.
     - Я никогда не заставил бы ее страдать, - ответил Бестер.
     Она выпустила его из объятий и отступила.
     - Вы двое, конечно, навестите меня сами. Луиза, этот перерыв был  слишком
долгим. Мы ведь не позволим этому повториться?
     - Нет, - сказала Луиза.
     Глубина чувств двух женщин друг к другу почти превышала  то,  что  Бестер
мог вынести. Это заставляло его чувствовать себя ничтожным и  осознавать,  что
его чувства ничтожны. Лживы.
     "Это нечестно, - думал он, когда они  провожали  ее  по  платформе.  -  Я
рискую ради Луизы самой жизнью. Что может быть реальнее этого?"
     Когда поезд ушел, он почувствовал внезапное настойчивое желание оказаться
в нем.
     - Давай отправимся в путешествие, - сказал он Луизе порывисто.
     - Что? Куда?
     - Куда угодно. Юг Франции. Лондон.
     - О, Клод, это звучит чудесно. Когда поедем?
     - Сейчас же, сию минуту.
     - Ты с ума сошел! Я только что вернулась из поездки.
     - И что же?
     - И я не готова.
     - Я заработал кучу денег, и я только что получил в  газете  прибавку.  Мы
купим, что нужно, в дороге.
     Она рассмеялась и поцеловала его.
     - Ты точно спятил. Что за чудесная романтическая  идея.  Но  невозможная.
Меня не было неделю, и я запустила дела, пока Женни была здесь. Мне  нужно  по
крайней мере несколько дней, чтобы все снова вошло в колею.
     - Мы можем потерять импульс к тому времени, - возразил  Бестер.  -  Когда
появляется романтический импульс, надо действовать тотчас же.
     Она очаровательно насупилась.
     - Да ты серьезно.
     - Да. Абсолютно.
     Она колебалась, и колебалась долго. Все, что ему нужно было сделать - это
надавить на нее легонечко, лишь подтолкнуть ту часть ее мозга, что любила  его
и увлеклась  этой  идеей.  И  затем,  затем  он  нашел  бы  как-нибудь  способ
объяснить, способ сохранить ее любовь к нему, и...
     ...и момент был упущен. Ее сознание утвердилось и  приняло  решение,  так
что пришлось бы по-настоящему надавить, чтобы изменить его.
     - Я сожалею, любимый, - сказала она, лаская его руку, - я просто не  могу
прямо сейчас. Не хочется. Я хочу спать в моей собственной постели, с тобой.  Я
хочу бродить в окрестностях отеля. Не сможем ли мы  как-нибудь  придать  этому
романтичность?
     Он отделался смехом.
     - Конечно, - сказал он. - Это была всего лишь идея.
     - И  милая.  Чудесная.  Я  и  не  знала,   что  ты  можешь   быть   таким
непосредственным.
     Но он понял, внезапно, что одна из  причин  ее  любви  к  нему  была  его
нормальная не стихийность. Ее муж был стихийным, романтическим, импульсивным.
     Эти вещи имели оборотную сторону. Некоторые ребячливые  причуды,  которые
могли казаться такими очаровательными, когда  подсказывали  внезапный  вояж  в
Испанию, были куда менее очаровательны,  когда  оборачивались  импульсом  уйти
одному, пешком, отбросив брак и обязательства.
     - Обычно я не такой, - сказал он, чтобы ее успокоить. - Думаю,  я  просто
немножко обезумел тут без тебя, а затем деля тебя с твоей сестрой. Но когда мы
вернемся, мы ведь останемся наедине, да?
     Она улыбнулась.
     - Почему бы нам не проверить это немедленно?

     Позднее,  ночью,  когда  она  уснула,  он  встал  и  проверил  сообщения,
скопившиеся на его телефоне. Было одно, которого он ожидал. Он открыл его. Это
был его контакт из правительства.
     "Ваши новые документы в  пути.  Они  прибудут  со  специальным  курьером.
Удачи, сэр. Кое-кто здесь все еще поддерживает вас."
     Он усмехнулся невесело, затем стер сообщение. И вернулся в постель.

     Гарибальди нетерпеливо оглядывал крыши Парижа.
     - Где-то там внизу, - сказал ему  один  из  местных  полицейских.  -  Это
Пигаль.
     - Угу, - улицы выглядели как тепловые полосы. Он мог это  видеть,  потому
что они оба были на холме, стояли в комнате на верхнем  этаже  четырехэтажного
здания.
     Когда ты в засаде на  телепата,  лучше  всего  держаться,  насколько  это
возможно,  вне  прямой  видимости,  позволив  лишенным  сознания   электронным
приборам  вести  слежку  вместо  тебя.  Гарибальди  осознавал  это,   как   ни
маловероятно было,  что  Бестер  знал  о  его  присутствии  в  городе.  Группы
мониторов сообщали, фокусируясь на каждом, кого наблюдали, моментально  сличая
изображения с  базой  разных  способов,  которыми  Бестер  мог  изменить  свою
внешность.
     Вдобавок химические индикаторы выполняли свою  работу  -  каждый  в  мире
обладает особенной химической композицией, так что каждый оставляет  за  собой
индивидуальный автограф из феромонов. Конечно, это неразборчивая подпись,  так
как пища вызывает  изменения,  а  загрязнение  воздуха  еще  больше  замутняет
картину. Так что индикаторы давали частично ложные сигналы, многие из  которых
могли быть отвергнуты после секундного сличения их в видеоизображениями.
     Томпсон появился, явно взволнованный. Он только что говорил по телефону с
Жераром.
     - Последние вести? - спросил Гарибальди.
     - Один из здешних копов думает, что  знает  Бестера.  Тот  остановился  в
местном отеле.
     - Почему мы все еще не схватили его?
     - Его  нет  дома.   Коп  ничего  не  сказал  домовладелице,  потому  что,
по-видимому, между ними что-то есть.
     - Действительно. Я догадываюсь, что тут действительно каждому можно найти
кого-нибудь. Особенно если ты телепат.
     - Что? - возбуждение Томпсона сменилось равновеликим явным раздражением.
     - Эй, не обижайся. Я говорю не о тебе или любом  нормальном  телепате.  Я
говорю о Бестере. Этот парень не  остановится  на  малом,  орудуя  у  людей  в
мозгах, чтобы добиться желаемого. Как еще мог  бы  потасканный  ублюдок  вроде
него  завести  подружку?  Он,  вероятно,  думал,  что  это  было  бы   хорошим
прикрытием.
     - Не говорили ли вы мне, что у него прежде была любовница? Та,  с которой
что-то сделали Тени?
     - Ага. Она была меченая, одна из его заключенных. Ты представляешь себе.
     - Сэр? - это был один из его команды.
     - Да?
     - Возможно, что-то положительное от химического  и  визуального  сенсоров
одновременно.
     - О черт. Покажи, где?
     - Вот оно, сэр.
     - Ты имеешь в виду, прямо под нами?
     - Да, сэр.
     Гарибальди сорвался с места еще до того, как подтверждение слетело с  уст
помощника.
     Он скатился по лестнице, перепрыгивая по четыре-пять ступенек за раз. Его
колени, возможно, пожалуются на это позже, но сейчас с ними все было  отлично.
Он чувствовал себя на двадцать лет моложе.
     На улице он быстро огляделся по сторонам.
     - Который? - спросил он в свой коммуникатор.
     - В клетчатой куртке, сейчас метров сто влево от вас.
     Томпсон вывалился вслед за ним, запыхавшись.
     - Прикрой меня, - скомандовал Гарибальди. Он выхватил PPG  и  побежал  по
улице. Со спины тот человек выглядел подходяще - та же  фигура,  тот  же  цвет
волос.
     По пути попалась пара, и он налетел на женщину.  Он  гаркнул,  и  мужчина
завопил ему вслед. Разумеется, Бестер слышал это и удерет.
     Но он не удрал. Он просто продолжал идти, будто ничего  не  случилось,  и
Гарибальди догнал его и развернул...
     Испуганное лицо перед ним не было лицом Бестера. Пластическая операция?
     Нет. Бестер был бы здесь, в глазах. А его  не  было.  Если,  если  он  не
разыгрывал какой-то головоломный трюк.
     - Мистер Гарибальди. Стойте. Перестаньте, это не он.
     Это был Томпсон, тянувший его за локоть. Гарибальди  вдруг  осознал,  что
тычет PPG в лицо человека, а тот тараторит по-французски.
     - Ты уверен, Томпсон? Он не мог заморочить мне голову?
     - Нет. Я бы знал. Честное слово. Уберите оружие.
     - Да... - сказал Гарибальди. - Да... Догадываюсь,  что  мне  следует  это
сделать. - Он поглядел на  мужчину,  который  с  криками  быстро  убегал.  Они
собрали небольшую возмущенную толпу.
     "Братцы, я действительно целиком поддался этому," - подумал он. Он  сунул
оружие обратно в карман. - Извините, граждане,  представление  закончилось,  -
сказал он как мог весело. - Просто маленькая ошибка, - он глубоко вздохнул.
     - Вы в порядке? - спросил Томпсон.
     - Да. Проклятье. Бедняга. -  По  давней  привычке  он  осторожно  оглядел
улицу. Получить пулю в спину однажды в жизни было достаточно, благодарствуйте,
а Бестер все еще был где-то здесь, не так ли? Это было бы  похоже  на  него  -
подослать кого-то, соответствующего его физическому  описанию,  чтобы  отвлечь
внимание. Теперь ему захотелось допросить того типа.
     Вдруг он рассмеялся.
     - Это уже паранойя, - сказал он.
     - Что?
     - Хм? Я просто вообразил, как  из  трехлетнего  Бестера  путем  секретных
манипуляций с генами или еще как-то сделали его двойников - как по виду, так и
запаху. Внедрили их повсюду,... - он снова осекся. - Это  ожидание.  Оно  меня
достало.
     Человек в магазине стоял, крича ему что-то, вероятно, чтобы он  сваливал.
Гарибальди осознал, что  люди  все  еще  обходят  его  стороной  -  а  кто  бы
приблизился, после  всего?  Он  казался  сумасшедшим,  размахивающим  оружием.
Сумасшедшие мужики с оружием, вероятно, не способствовали бизнесу этого парня.
     - Эй, простите, - сказал он, доставая деньги. - Я что-нибудь куплю. - Тут
он вспомнил вчерашнее замечание Жерара.  -  А  для  какой  газеты  пишет  этот
кинокритик?
     Человек выглядел так, как будто задумал  притвориться,  что  не  понимает
английского, но, очевидно, решил, что ответом может скорее побудить Гарибальди
убраться.
     - Во всех есть кинокритика.
     - Да вы его знаете. Парень "секретная информация".
     - О.     Книжная     критика,     -     сказал      он.      "Придурочный
марсианский-американский-нефранцуз" лишь подразумевалось, но  Гарибальди,  тем
не менее, расслышал.
     - Вот, - он протянул Гарибальди газету.
     Тот  нашел  колонку,  идя  обратно  к  дому.  Портрета  нет.   Это   было
подозрительно.
     - Это по-французски.
     - Конечно, - сказал Томпсон. - Прочитать вам?
     - Ты знаешь французский?
     - Нет. Но я думал, что все равно стоит  рискнуть.  Да,  конечно,  я  умею
читать по-французски. Я вам переведу.
     Гарибальди передал ему газету. Томпсон изучал ее несколько  минут,  затем
откашлялся и начал читать.
     "Бывают моменты в литературе, редкие и чудесные,  которые  возвышают  нас
как человеческих  существ,  выталкивают  за  пределы  обыденных  границ  наших
помыслов и опыта. "Дар благодарности" - роман, наполненный такими моментами. К
несчастью, границы, преодолеваемые читателем, и прозрения, совершаемые им,  ни
в коей мере не обусловлены авторским замыслом.  Каждый,  кто  часто  предается
чтению, познал и банальность, и слащавость, и  самооправдывающую  слезливость,
но еще никогда в той мере, которую мы ощущаем  здесь.  На  этих  страницах  мы
переступаем порог обычной банальности  ради  некой  сверхбанальности,  каковую
никогда  не  могли  вообразить  существующей  в  наших  самых   остепенившихся
мечтаниях".
     Томпсон прыснул:
     - Господи, да этот парень бунтарь.
     - Это Бестер, - сказал Гарибальди. - Иисус К. Коперник. Это Бестер.
     В этот момент он  заметил,  что  справа  к  ним  кто-то  приблизился.  Он
обернулся, потянувшись за PPG.
     - Майкл Гарибальди? Так это - вы.
     Это была миловидная молодая женщина в мини. Он ее никогда в жизни  прежде
не встречал.
     - Что? - сказал он.
     - Мистер Гарибальди, не могли бы вы сказать мне, что  за  заварушка  была
несколько минут назад?  Что  делает  на  парижской  улице  герой  Межзвездного
Альянса, приставая к гражданам?
     Тут как раз он заметил камеру, парящую над ее левым плечом, и  все  стало
на свои места.
     - Эй, эй, эй! Выключите эту штуку!
     - Не могли бы вы ответить на несколько вопросов...
     - Как это вы, ребята, это проделываете? Что,  у  вас  есть  что-то  вроде
пневматических труб под дорогой, которые  прямо  выстреливают  вас  в  сторону
неприятностей?
     Она сделала движение, и красный огонек передачи на аппарате погас.
     - Сказать правду, мистер Гарибальди, я  следовала  за  вами,  надеясь  на
интервью. Вас узнали в аэропорту, и я получила задание. Но это лучше, чем  то,
на что я рассчитывала. Что тут происходит? Я думала, вы ушли с военной службы,
но вы все еще носите PPG.
     - Слушайте, не знаю, что вы  тут  подцепили.  Вы  все  можете  испортить.
Просто прошу - держитесь в стороне, и, уверяю  вас,  вы  получите  грандиозную
историю. И когда я говорю - грандиозную, я имею в виду - размером с Юпитер.
     - Ах, ну, вы были в прямом эфире, мистер Гарибальди. Я также уже засняла,
как вы гонитесь за тем человеком. Это  уже  в  эфире,  -  красный  свет  вновь
включился. - Так не могли бы вы ответить на несколько вопросов...
     - О, господи, - проворчал Гарибальди. - Я на каникулах. Оставьте  меня  в
покое.
     Она преследовала его до дома, где он наконец  отыгрался,  хлопнув  дверью
перед ее носом.
     Однако спустя секунду он передумал. В конце концов,  его  инкогнито  ведь
уже разрушено. Если Бестер уже не знает, что  он  в  городе,  он  должен  быть
глухим, немым и слепым.
     Значит, настало время для плана Б.
     Он снова спустился по ступенькам и нашел ее -  как  и  думал  -  все  еще
поджидающей его.

     Глава 9

     Бестер посмотрел на часы  и  отложил  карандаш.  В  течение  часа  курьер
прибудет в отель. Он должен пуститься в путь - так или иначе,  ничего  другого
ему не оставалось. На самом деле смотря в ноутбук и держась  за  карандаш,  он
лишь уклонялся от решения, которое он должен скоро принять.
     Или думал, что должен. Все было замечательно  тихо  с  тех  пор,  как  он
поговорил с Люсьеном. Это могло быть и дурным, и добрым знаком.
     Он переключил ноутбук на показ новостей - это он тоже  проделывал  каждые
несколько минут. До сих пор он таким образом упражнялся в паранойе, однако это
не означало, что подобная предосторожность неразумна.
     Что  на  этот  раз  подтвердилось,  поскольку  показалось   лицо   Майкла
Гарибальди, совсем не такое  большое,  как  в  жизни,  но  отвратительное  как
всегда. Бестер перво-наперво велел устройству поискать определенные сообщения,
используя ключевые слова как Бестер, Пси-Корпус,  Джемелай,  телепат(ы)  -  и,
конечно, Гарибальди.
     Он открыл сообщение, увидел  краткий  сюжет  о  Гарибальди,  напавшем  на
какого-то человека, который, он не мог не заметить, весьма напоминал  Альфреда
Бестера.
     - О, нет, - сказал он. Место ему тоже было знакомо. Недалеко отсюда. И  у
Гарибальди был не только PPG, но и коммуникатор. Люди  не  носят  коммуникатор
просто так - телефоны,  да,  или  устройства  связи  в  воротничках.  Это  был
полицейский коммуникатор.
     "Я иду за тобой."
     Вот он и пришел. И был близко.
     Бестер закрыл глаза, пытаясь во  всем  разобраться,  подавить  накатившую
панику и прилив сопутствующих эмоций. Настало  время  спасаться.  Они,  должно
быть, как-то связали его с Джемом, а может быть даже и с  убийством  Акермана.
Просто это заняло у них больше времени, чем он думал.
     Отлично. Пока они, должно быть, показывали его фото людям  типа  Люсьена.
Нет... он проверил время только что  увиденного  сюжета.  Всего  десять  минут
назад. Что еще последовало?
     Точно как он ожидал, его собственное лицо  появилось  на  первой  полосе.
Старая фотография, еще времен судебного процесса.  Вероятно,  самый  известный
его портрет, в полной форме Пси-Корпуса, перчатках  и  прочее.  Казалось,  это
было целую жизнь тому назад.
     Он открыл статью, выключил звук и следил за пробегавшими словами.
     "Париж. Полиция сообщила, что Альфред Бестер, беглый военный  преступник,
обвиняемый в многочисленных преступлениях против человечности, может  быть  на
свободе в Париже. Он, по-видимому, живет - и  даже  печатается  -  под  именем
Клода  Кауфмана,  которое  знакомо  читателям  "Ле  Паризьен."  Эта  последняя
фотография была получена в офисах "Ле Паризьен" всего несколько недель назад.
     Каждый,  располагающий  информацией  о  местонахождении  этого  человека,
должен  заявить   об   этом.   Майкл   Гарибальди,   исполнительный   директор
фармацевтической империи Эдгарса-Гарибальди, предлагает  миллион  кредитов  за
информацию,  которая  приведет  к  его  поимке.  Это  дополнение  к  миллиону,
обещанному трибуналом за опасного преступника.
     История Альфреда Бестера длинна и фатальна, а начинается она в Женеве..."
     Он отключился. Он достаточно хорошо знал популярную версию своей жизни.
     Он допускал, что они уже  знают,  где  он  живет,  или  узнают  за  очень
короткое время.
     Уходя из кафе он бросил свою кредитку нищему, каждый день  торчавшему  на
углу.
     - Купи себе горячей еды и новую одежду, - сказал он. Он больше не  сможет
воспользоваться кредитом Кауфмана. Если бездельник использует ее, это  оттянет
силы ищущих в ложном направлении хотя бы на несколько минут. Сейчас  минуты  и
секунды могли стать решающими.
     Гарибальди  подумал,  что  затравил  его,  но,  как  обычно,   Гарибальди
ошибался. Он не собирался попадаться репортерам,  это  было  совершенно  ясно.
Потому-то лицо Бестера было сейчас повсюду - однако не все части западни  были
на своих местах, и Гарибальди будет в отчаянии.
     Его телефон подал сигнал.
     - Да.
     - Мистер Бестер? Это Шиган. Они у вас на хвосте.
     - Скажите мне что-нибудь, чего я не знаю. Бюро уже в деле?
     - Да, сэр.
     - Вы с ними?
     - Да, сэр.
     - Они установили мою квартиру?
     - Отель? Да.
     - Понятно. Мне нужно, чтобы вы кое-что сделали.

     Пси-Корпус сменил название,  цвет  и  покрой  формы  и  кое-что  в  своей
тактике, но они были по-прежнему безошибочно узнаваемы, когда появлялись.  Они
приходили строем, ввосьмером, надменно печатая шаг.
     - Ну, - сказал Гарибальди,  когда  они  выступили  из  лифта  и  вошли  в
штаб-квартиру. - Это было дольше, чем я мог подумать.
     Они не тратили время на шуточки - другой признак, напомнивший ему прежние
скверные   дни.   Руководила   ими   женщина   лет   тридцати   пяти,   весьма
профессионального вида, с коротко  подстриженными  каштановыми  волосами.  Она
носила лейтенантские знаки различия.
     - Майкл Гарибальди, вы арестованы, - сказала она.  Другие  тэпы  проворно
рассредоточились по соседним комнатам, исключая  неуклюжего  верзилу,  который
мог бы быть викингом, родись  он  в  одну  из  прошедших  эпох.  Он  тоже  был
лейтенантом, но не подлежало сомнению, кто из двоих офицеров - начальник.
     - Вы не зачитываете прав? Каково обвинение?
     - Преступное препятствование проводимому расследованию.
     - Полагаю, если бы выслушали мои объяснения...
     - О, непременно. В настоящий момент, тем не менее, вы можете считать себя
моим  пленником.  Не  соблаговолите  ли,  прошу,  сдать  все  оружие   и   ваш
коммуникатор.
     - Вы арестуете меня, и Бестер останется на свободе?
     Ее глаза вспыхнули.
     - Вы действительно ожидали поимки  телепата  уровня  Бестера  по  силе  и
тренированности без нас? По вашей милости мы почти потеряли его.
     - Почти? Вы имеете в виду...
     - У  нас  есть  подтверждение  очевидцев  с  Северного  вокзала.  Команда
охотников сейчас уже там.
     - Почему я об этом не слышал?
     - Вы вообще кем себя мните, мистер Гарибальди? Меня не волнует, кем  были
вы или кто ваши друзья. В данный момент вы частное лицо без  какой  бы  то  ни
было юрисдикции в отношении этого дела.
     - Забавно. Вы, ребята, не вставали в такую  позу,  когда  я  снабжал  вас
средствами и оружием во время войны.  Кажется,  тогда  вы  полагали,  что  мой
интерес вполне законен.
     Она это проигнорировала и повернулась к Жерару.
     - Не знаю, как ему удалось спровоцировать  вас  на  это,  -  сказала  она
французу, -  но  в  вашем  департаменте  будет  проведено  полное  независимое
расследование, могу вас заверить.
     - Не сомневаюсь в этом, - ответил Жерар. Это прозвучало  покорно,  но  не
вполне покаянно.
     - С этой минуты я от лица  Земного  Содружества  беру  под  контроль  это
безобразие. Немедленно убрать всех ваших людей и оборудование с улиц.
     - Это безумие, - вскинулся Гарибальди. - Вы пока не взяли его.
     - Возьмем. Советую вам начинать беспокоиться  о  себе.  Позвоните  своему
адвокату. Месье Жерар, советую  проконсультироваться  с  вашим  департаментом.
Полагаю, вы обнаружите, что приказ о прииостановке расследования уже подписан.
     - Послушайте, - сказал Гарибальди, - если вы и  впрямь  думаете,  ребята,
что я вам доверяю...
     - Меня не волнует ваше мнение, мистер Гарибальди, или кому вы  доверяете.
Вы здесь потерпели неудачу. Ваш коммуникатор и оружие - прошу последний раз.
     - Это ошибка.
     Викинг - Гарибальди мысленно окрестил его Тором - поднял свое оружие.
     Гарибальди продолжительно помедлил. Что-то тут было не так.
     Но затем он вздохнул, вынул PPG, отцепил коммуникатор и отдал им.
     - Благодарю вас. Прошу присесть где-нибудь. Я допрошу вас через минуту.

     Бестер караулил до тех пор, пока не убедился, что  все  люди,  окружавшие
отель, ушли вместе со  своим  оборудованием.  К  этому  времени  стемнело,  и,
держась в  тени,  он  беззвучно  вошел  в  дом,  телепатически  маскируя  свое
присутствие.
     Он немного беспокоился - он не видел никого, кто выглядел бы как  курьер.
Тот мог испугаться слежки или оказаться схвачен. Или, если он  был  ловок,  то
мог быть внутри, записавшись как постоялец.
     Он допускал шанс, что курьер внутри. Было  бы  слишком  затруднительно  с
таким опозданием хлопотать о новых документах.
     Фасад офиса и кафе был темен и безмолвен, когда он входил, но  он  тотчас
же почувствовал присутствие Луизы, и у него все внутри сжалось.  Подобного  он
не предвидел.
     - Клод? - она сидела на своем обычном месте, перед ней был  продолговатый
конверт. - Или мне звать тебя Альфред? Или Роберт?
     - Луиза... - он осекся. Произнесенное ею его настоящее имя  было  ударом,
от которого он чуть не пошатнулся.
     - Ты собирался мне рассказать об этом? Или просто ушел бы, не прощаясь?
     - Я собирался попрощаться.
     - Правда? Или ты всего лишь явился за этими бумагами?
     - Как они к тебе попали?
     - С ними пришел мальчишка. Люди, следившие за отелем,  пытались  отобрать
их, но я настояла, что они мои. У твоего курьера был выбор - отдать их мне или
полиции. Он благоразумно предпочел отдать их мне.
     В ее голосе не было гнева. В ее голосе ничего не было.
     - Знаю, ты мне не веришь, - тихо сказал он, - но  я  действительно  люблю
тебя. Я надеялся, что все это позади. Надеялся провести остаток жизни здесь.
     - Поэтому ты вчера и хотел уехать. Почему ты мне не сказал? Ты же знаешь,
я бы поехала.
     - Ты бы...
     - Конечно, глупый ты  дурачина,  -  теперь  ее  голос  стал  сердитым.  -
Думаешь, я не подозревала что-нибудь в этом роде? Ты меня  держишь  за  полную
идиотку? Мне наплевать, что ты делал или кем был. Чем бы ты ни  был  тогда,  я
знаю, кто ты теперь. Ты  не  тот  же  самый  человек,  о  котором  говорят  по
телевидению. Ты добрый, любящий. Я... - ее голос прервался. - Я всего этого не
понимаю. Я не знаю всего,  что  произошло.  Но  я  знаю,  что  люблю  тебя,  и
думаю,... что нужна тебе.
     Он осознал, что совершенно замер. Он сдвинулся с места, медленно  подошел
к столу и опустился на стул.
     Ее глаза покраснели - плакала. Он потянулся коснуться ее щеки, и  она  не
остановила его.
     - Ты не знаешь, что говоришь, - сказал он тихо. - Ты  не  знаешь,  каково
скитаться между мирами, оставлять все после минутного  знакомства.  Я  не  мог
попросить тебя сделать это.
     Она вызывающе подняла подбородок.
     - Я думаю, ты собирался. Что заставило тебя передумать?
     - Реальность. Это больше не притворство, Луиза. Это правда. Я  воевал.  Я
воевал за правое дело, и я не стыжусь ничего из того, что я  делал.  Я  думал,
что одержу победу, но этого не случилось. Теперь я - лишь напоминание обо всем
том, что они хотят замести под ковер. Они будут охотиться  за  мной,  пока  не
настигнут, или пока я не умру.
     - Тогда пусть охотятся на нас обоих. Я хочу быть с тобой.
     Вот оно.
     Однажды он недолго дрейфовал в гиперпространстве, плавая  в  том  миазме,
который человеческий глаз воспринимает как красный, но который,  как  доказали
серьезные исследования,  не  может  иметь  какого  бы  то  ни  было  цвета.  В
гиперпространстве сила телепатии простирается в  бесконечность,  и  он  ощущал
себя расцветающей звездой, как будто его разум стал всем и ничем.
     Сейчас он ощущал то же самое. Всякую реакцию он представлял себе у Луизы,
на эту он не осмеливался. А она вот, простой и наилучший ответ на все.
     - Ты правда любишь меня, - вздохнул он, снова касаясь ее лица.
     - Да, - сказала она, беря его руку. - Я хочу остаться  с  тобой,  быть  с
тобой, - он сжал ее пальцы, зная, что это правда.
     Также он знал, что этому не бывать. Она любила его,  да.  Но  мог  ли  он
рассчитывать на нее? Осознав до конца то, что он действительно совершил то,  в
чем его обвиняют, разве поняла бы она по-настоящему? Как она смогла бы? Она  -
из нормалов. Когда до нее действительно дойдет,  что  она  никогда  больше  не
увидит свою семью - ту семью, что она вновь открыла для себя, любовь к которой
вновь пробудилась - что почувствует она тогда? Когда она поймет,  что  укрывая
его, следуя за ним, она становится такой  же  преступницей,  как  он,  что  ее
единственная дверь в нормальную жизнь - его поимка и приговор, что станет  она
делать?
     Могут пройти дни, часы,  месяцы,  но  она  будет  зависеть  от  него.  Ей
придется. Она влюблена в него, но любовь не разумна. И она хрупка, так хрупка.
     Но если он оставит ее здесь, они допросят ее. Они  ее  просканируют.  Она
знала его новое имя, знала, куда он направляется.
     - Ладно, - тихо сказал он. - Пойдем со мной. Я люблю тебя,  Луиза.  -  Он
наклонился поцеловать ее, наслаждаясь ощущением ее губ, эмоциями,  поведанными
ими, волной радости и облегчения. Он  не  станет  покидать  ее,  не  так,  как
других...
     Она напряглась, когда он начал, а затем стала бороться.
     - Клод... Клод... что-то не так... - она пока не поняла,  что  это  делал
он, но потом она мгновенно догадалась, и ее глаза по-детски расширились  из-за
предательства и непонимания. - Что ты... нет!
     Но тут он парализовал ее, ее беззащитное сознание открылось как книга.
     - Все будет хорошо, - сказал он ей, - это к лучшему. Однако он чувствовал
такую боль, что почти готов был отступить. Это была Луиза.  Удаляя  что-то  из
нее, он вырывал часть самого себя. Но теперь  было  уже  слишком  поздно.  Все
равно было слишком поздно.
     Прочь - их летние вечера наедине, их долгие прогулки вдоль Сены. Прочь  -
день игры в туристов, их занятие любовью, их смех над старым фильмом. Прочь  -
их спокойные беседы, совместное мытье посуды,  шутливый  спор,  кому  готовить
ужин.
     Все это  происходило  слишком  быстро.  Ему  недоставало  времени.  Скоро
уловка, к которой прибегли его агенты, исчерпает  себя,  и  охотники  вернутся
сюда за ним. Гарибальди вернется за ним.
     Он  старался  быть  бережным,  но  это  ранило  ее.  Она  стонала   почти
непрерывно, и нежный свет исчезал из ее глаз, оставляя лишь боль, и утрату,  и
все то же пугающее непонимание. "Зачем ты делаешь со мной это? Я люблю тебя!"
     Прочь его позирование ей, солнце, осеняющее  ее  лицо.  Прочь  их  первый
поцелуй. Прочь успокаивающие ласки во мраке ночи, когда ее будили кошмары.
     Художник в сквере. Столкновение с Джемом. Дегустация  вина  и  жалобы  на
букет. Все. Она потеряла сознание задолго  до  того,  как  он  завершил  дело,
тонкие струйки крови текли у нее из носа.
     Он  в  изнеможении  рухнул  на  стол,  каждый  нерв   саднил,   предельно
измученный. Он чувствовал, что умирает. Он хотел умереть.
     Но Луиза будет жить. Конечно, остались пустоты, разрывы, но они  заживут,
и она не запомнит их. Для нее он никогда не существовал. Но она будет жить,  и
при поддержке снова станет нормальным, дееспособным,  невредимым  человеческим
существом.
     Он встал, шатаясь. Еще одно.
     Чтобы подняться по ступенькам, он потратил почти всю энергию,  которая  в
нем оставалась. Чердак был заперт, но у него был ее ключ. Он воспользовался им
и вошел в комнату,  где  начался  их  роман.  Мольберт  и  холст  были  здесь,
безмолвно ожидая ее руки, ее присутствия. Он почти видел ее  здесь  -  волосы,
стянутые назад, следы краски на лице.
     Он стоял очень-очень долго, пригвожденный к месту  эмоциями.  Но  слишком
поздно. Дело сделано.
     Он пересек комнату, встал, где стояла она, работая, и наконец посмотрел.
     Работа была завершена, и это был он. Он медленно рухнул на колени,  почти
что в молитве.
     Потому что это был он. Все, чем он был.
     Как удалось ей это лишь с помощью красок и кисти?
     Лицо, что смотрело на него, было одиноким и страдальческим. И -  да,  тут
была и жестокость, и холодная воля. Она разглядела это. Она все поняла. Но она
также увидела и сострадание, которое он прятал,  и  любовь,  что  стала  такой
сильной, его глубочайшие мечты и самые бездонные раны, не  зажившие  с  самого
детства. Мальчик, мужчина, мучитель, убийца, поэт, возлюбленный, ненавидевший,
боявшийся и надеявшийся. Все здесь, в мазках любящей кисти.
     Она поняла все главное о нем и все-таки любила его.
     Он и раньше знал скорбь. Но такой он не знал никогда.  Звук,  исторгнутый
им, был ему даже незнаком - какой-то скулящий плач.
     - Что я наделал?
     Он ошибался. Луиза последовала бы за ним куда угодно и любила бы его. Она
никогда бы его не предала.
     Он взял банку со скипидаром и вылил на картину. Поднес к ней зажигалку  и
стоял, наблюдая растворяющееся в пламени лицо,  проклятую  душу,  сгорающую  в
аду.
     Когда оно стало пеплом, он затоптал догоравшее пламя, и дым ел ему глаза.
Убедившись, что все погасло, он спустился вниз и взял свои документы.
     Он проверил пульс Луизы. Тот был слабым, но равномерным.
     Он хотел сказать что-нибудь. Он не смог. У него сжалось горло.  "Я  люблю
тебя," - передал он, зная, что это ничего не значит.
     Засунув бумаги подмышку, он открыл дверь и вышел в ночь.

     Глава 10

     Час спустя Жерар начал серьезно беспокоиться о том, что может предпринять
Гарибальди. Поначалу он ругался с  Шиган  и  ее  людьми,  затем  погрузился  в
мрачное молчание.
     Теперь его начала бить дрожь.
     Жерар ведь был прагматиком. Он с самого начала предвидел, как все выйдет,
и результат его не удивлял. Что его удивило, так это  арест  Гарибальди.  EABI
могли не понравиться его действия, но там должны были понимать, что не  смогут
предъявить  ему  никакого  серьезного  обвинения.  Арест,  должно  быть,  имел
единственной целью досадить Гарибальди.
     Это сработало, и, возможно,  слишком  хорошо.  Теперь  с  каждой  минутой
бывший  офицер  безопасности  дозревал   до   попытки   совершить   что-нибудь
опрометчивое.
     Было ли это тем, чего они  хотели?  Они  не  надели  ему  наручников  или
что-нибудь в этом роде.  Казалось,  за  ним  никто  не  следит.  Но  они  были
телепатами, так что лучше, чем Жерар, знали, что Гарибальди вот-вот взорвется.
Предоставляли ли ему подходящий случай повеситься?
     Он подошел туда, где сидел кипевший Гарибальди.
     - Они дают ему  ему  уйти,  -  тихо  проговорил  Гарибальди.  -  Нарочно,
специально.
     - Кажется, они владеют ситуацией.
     - Они проделывают телодвижения, охотясь за привидением. Вы  наблюдали  за
ними? Они знают, что охотятся за привидением. Шиган, во всяком случае.
     - Думаете, она и есть его агент?
     - Одна  из  них.   Их  может  быть  больше.  Черт,  они  все  могут  быть
ставленниками Бестера.
     - Как это возможно? Я думал, их всех проверяли.
     Томпсон - в нескольких шагах рядом - кивнул.
     - Разумеется.  Но  это  может  быть  чистой  проформой.  Кроме  того,  не
представляется  невозможным  подготовиться  отвечать  правильно  -  или   быть
подготовленным кем-либо таким сильным, как Бестер.
     - Или, может, рыба тухнет с головы, как это всегда было.
     - Я в это не верю, - сказал Томпсон. - К тому же, кое-кого из этих  людей
весьма волнует поимка Бестера - я это чувствую. Он  хороший  раздражитель  для
молодого поколения тэпов.
     - Ты их просканировал?
     - Они источают это. Но насчет Шиган вы правы. Она что-то  замышляет.  Это
ее тоже переполняет.
     - Они  разогнали  западню  и  оттянули  всех  ваших  людей  с  улицы.  Вы
понимаете, что это означает.
     Жерар кивнул.
     - Конечно. Это означает, что он все еще на Пигаль, заметает следы.
     - Но это не продлится долго, - Гарибальди еще больше понизил голос. - Нам
нужно вырваться отсюда.
     Жерар усмехнулся.
     - Мистер Гарибальди, сию минуту я ценю только две вещи. Одна из них - моя
жизнь, вторая - моя работа. Я определенно не желаю рисковать ни одной из них.
     - Томпсон?
     Молодой человек колебался.
     - Как насчет того звонка вашему  адвокату?  Ваше  освобождение  не  может
занять много времени.
     - Не должно занять, - хмыкнул Гарибальди. - Ровно столько,  чтобы  Бестер
исчез. К чему бы еще им меня арестовывать? Зачем им держать меня здесь?
     - Следствие выяснит, что произошло, - сказал Жерар. - Шиган и  ее  шайку,
разумеется, раскроют.
     - Я бы за это не  дал  ни  гроша,  -  сказал  Гарибальди.  -  Это  должно
случиться сейчас, а не  позже,  -  он  кивнул  Томпсону.  -  Ты  действительно
думаешь, что остальные из этих ребят верные?
     - Я бы поручился за это жизнью, - сказал Томпсон.
     - Рад это слышать, - отозвался Гарибальди.
     - Что вы...
     - Эй! - заорал Гарибальди. -  Я  хочу  снова  позвонить  моему  адвокату.
Кто-нибудь, принесите мне телефон.
     Шиган повернулась к нему от своего "бдения" у мониторов с хмурым видом.
     - Ну и звоните ему.
     - Вы забрали мой коммуникатор. Мне он нужен обратно.
     Она неприятно осклабилась.
     - Сожалею, вам  не  разрешено  пользоваться  коммуникатором.  Звоните  по
телефону.
     - У меня его нет. Поэтому у меня и был коммуникатор.
     - Как все запущено.
     - Дайте мне ваш.
     Она посмотрела еще более раздраженно, чем  до  сих  пор,  но  затем  живо
подошла, доставая свой телефон.
     И как только она подошла достаточно близко, он прыгнул.
     Жерар  был  поражен  быстротой   маневра,   с   какой   тело   Гарибальди
развернулось, распрямилось, сложилось - все в  мгновение  ока.  Он  также  был
поражен скоростью, с которой Шиган поняла,  что  произошло,  и  отреагировала,
увернувшись и сделав ложный выпад прямо в горло Гарибальди.
     Наконец, он был поражен, как  быстро  все  закончилось:  рука  Гарибальди
тесно сжалась под подбородком Шиган, а ее пистолет в его руке был прижат сбоку
к ее голове. Все телепаты в комнате  тоже  повыхватывали  оружие,  и  все  они
прицелились в Гарибальди - на одно мгновение. Затем, как будто по  молчаливому
соглашению, несколько стволов медленно повернулось в сторону Томпсона и самого
Жерара. Он медленно поднял руки вверх.
     - Брось это, - сказал похожий на Тора.
     - Обломись. Все успокойтесь. Я хочу провести маленький эксперимент.  Если
не выйдет, я ее отпущу. Если получится, я ее отпущу тоже.  Но  вы  дадите  мне
проделать это, или Бог мне в помощь - я разбрызгаю ее мозги по этим стенам.
     - Отпусти ее, - повторил Тор, но никто из них не пошевелился.
     - Томпсон, возьми ее телефон.
     Томпсон сделал это,  двигаясь  медленно  и  аккуратно,  чтобы  никого  не
взбудоражить.
     - Какой у тебя код доступа, Шиган?
     Она не ответила. Двое из телепатов немного передвинулись, очевидно, чтобы
было удобнее стрелять в Гарибальди.
     - Ну же! У меня нет целого дня. Я утверждаю,  что  вашему  боссу,  Шиган,
есть что скрывать. Я утверждаю, что  она  посылала  и  получала  сообщения  от
человека, за которым вы, предполагается, охотитесь.
     - Это сумасшествие, - сумела пробулькать Шиган.
     - Да ну? Кто-нибудь из вас и вправду думает, что ваша команда  преследует
реального Бестера? Даже если вы так думаете, зачем  вы  убрали  наблюдение  из
того самого места, где, как вы знаете, он был? Так дела не делаются.
     - О чем вы говорите? - буркнул Тор.
     - Он пытается... - Шиган засипела, когда Гарибальди сжал захват.
     - Это сумасшествие? Тогда ты  не  должна  скрывать  от  нас  свой  пароль
доступа. Докажи, что я ошибаюсь.
     - Ты мне не указ, - огрызнулась Шиган.
     - Томпсон, сканируй ее - вытащи из нее это.
     - Нет, - Томпсон сказал это тихо, но твердо.
     - Что?!
     - Я могу работать на вас, Гарибальди, но вы  не  заставите  меня  сделать
это. Это незаконно и неправильно.
     - Какого...
     Но Томпсон не закончил.  Он  посмотрел  на  Тора  и  других  телепатов  и
обратился к ним.
     - Однако сделать это можете вы, если думаете, что она лжет. Я думаю,  что
лжет. Это прет из нее, как вонь, мне  даже  не  надо  сканировать  ее.  Ого  -
почувствовали? Она заблокировалась. С чего бы ей это делать?
     Тор поднял бровь.
     - Мистер Гарибальди, отпустите Шиган  и  бросьте  оружие.  Потом  мы  это
обсудим.
     - Простите, - сказал Гарибальди. - Не могу.  Пока  вы  не  прослушали  ее
последние переговоры.
     Тор приблизился на один шаг.
     - Стой, - сказал Гарибальди.
     - Нет. Не стану. И вы не убьете ее. Я уверен, что не убьете.
     - Она лжет вам. Она работает на Бестера.
     - Посмотрим. Когда вы ее отпустите, - здоровяк сделал еще шаг.
     - И не пытайся, - предупредил Гарибальди.  -  Не  пытайся,  черт  побери,
или... - он осекся на полуслове, его губы задрожали.
     Мгновение никто не  шелохнулся,  и  тут  Жерар  заметил  кое-что,  отчего
холодок пробежал по его спине.
     Палец Гарибальди, давивший  на  спусковой  крючок.  Недостаточно  сильно,
чтобы оружие выстрелило.
     Тор сделал четыре больших шага, потянулся и осторожно  высвободил  оружие
из пальцев Гарибальди. Затем он приставил ствол своего собственного  пистолета
к голове Гарибальди.
     - Я собираюсь снова позволить вам двигаться, - сказал он, - и вы  уберете
вашу руку с шеи Шиган.
     Рука Гарибальди внезапно сжалась  и  он  мучительно  перевел  дух.  Затем
медленно поднял руки вверх.
     Шиган вывернулась из его объятий.
     - Бьорнессон, дайте мне мое оружие, - бросила она.
     - Всего минуту, лейтенант, - сказал Бьорнессон. - Я хотел бы узнать...
     - Бьорнессон, это приказ.
     Великан уставился на нее, его голубые глаза были непреклонны.
     - Лейтенант, для протокола, я думаю, что мне  лучше  временно  отстранить
вас от должности, пока я не смогу... - его голос вдруг оборвался, будто у него
что-то застряло в  горле,  затем  он  схватился  обеими  руками  за  голову  и
застонал. Оружие вылетело из его руки.
     Это сделала Шиган.
     Она подхватила его и выстрелила с пола, ранив одного из молодых  копов  -
юного китайца - на  дюйм  левее  сердца.  Оставшиеся  четверо  ответили  таким
интенсивным огнем, что это здорово смутило Жерара,  спикировавшего  в  поисках
укрытия.
     Он мельком увидел Гарибальди, снова в движении - прыжке пантеры.  Молния,
вылетевшая из дула оружия Шиган, встретила его на полпути.
     Он услышал еще три или четыре выстрела, а когда снова выглянул, то увидал
Гарибальди, зажимавшего свое плечо  стоя  над  бездыханной  Шиган.  Вся  левая
сторона ее лица была воспаленно красной.
     Тор, пошатываясь, поднимался на ноги, у него шла кровь из носа и  уголков
глаз.
     Гарибальди нагнулся и очень неторопливо взял PPG.
     - Томпсон, вызови скорую, - проворчал он.  -  И  кто-нибудь  наденьте  ей
наручники. Бьорнессон, вы уже пришли в себя?
     - Я... о... - он кивнул головой. - Да.
     - Собирайте отряд. Мы идем на охоту.
     Тор помедлил еще секунду, затем потряс головой.  Один  из  копов  занялся
раненым - вероятно, ненадолго, благодаря характеру раны.
     - Дербен, ты и Мессер останьтесь с  Ли.  Сообщите  Бюро,  что  случилось.
Остальные - вы слышали мистера Гарибальди. Настраивайтесь на работу. Мы должны
поймать монстра.

     Последний раз, когда Гарибальди охотился вместе с телепатом, это был  сам
Бестер. Они вдвоем преследовали продавца "прахом" на Вавилоне 5.  Шеридан,  не
будучи поклонником Бестера,  вынудил  тогдашнего  пси-копа  принять  наркотик,
временно отключивший  его  способности.  Даже  без  них  Бестер  показал  себя
чертовски хорошим охотником.
     После  того,  как  все  закончилось,  Гарибальди  против  своего  желания
зауважал Бестера. Тот был злобный, надменный тип, но то что он делал, он делал
хорошо, с помощью своих способностей или нет.
     Он все еще уважал Бестера, как мог бы уважать змею. Это не означало,  что
он полагал, будто этому человеку следует позволить дышать.
     Эти копы тоже были хороши в своем деле. Это было  поразительно,  как  они
развертывались, ни слова не говоря, каждый сканируя свой сектор, быстро идя по
узким улицам к отелю, где, предположительно, оставался Бестер.
     - Я вызвал своих людей обратно, - сказал Жерар. - Думаете он еще здесь?
     - Я его чую, - хмыкнул Гарибальди.
     - Как ваше плечо? - спросил Томпсон.
     - Жить - буду, - зловеще ответил Гарибальди.

     Бестер успел сделать лишь несколько шагов от гостиницы, когда ощутил себя
под прицелом.
     - Привер, офицер д'Аламбер, - сказал он.
     - Ни с места, мистер Бестер, -  черты  д'Аламбера  проявились,  когда  он
вступил в свет уличного фонаря.
     - Я не вооружен.
     - Вам меня не одурачить. Я знаю, что вы такое.
     - Что ж, вы либо очень храбры, либо очень глупы.  Я  могу  выключить  ваш
мозг как лампочку.
     На самом деле он не смог бы. Усилия, приложенные им при "зачистке"  Луизы
без серьезного вреда для нее и за столь короткое время,  нанесли  ему  тяжелый
урон. Он мог всего лишь проникнуть в  мысли  полицейского,  гораздо  меньше  -
сделать что-нибудь с ними.
     - Если вы ранили Луизу, то мне плевать, что вы сделаете мне.
     - Ах. Я думаю, вы чересчур возмущены. Вы любите ее.
     - Что вы ей сделали?
     - Она там, - он кивнул на здание. - Она невредима. И я -  вне  ее  жизни.
Вам следует быть счастливым.
     - Да, вы вне ее жизни. Я вас из нее удаляю.
     - Вам придется убить меня.
     - Я это сделаю.
     Бестер вскинул голову, сознавая, что его время уходит. Казалось, он почти
что слышал приближение своры.
     - Вы никогда никого не убивали до сих пор,  да,  Люсьен?  -  тихо  сказал
он. - Я вам завидую.
     - Заткнитесь.
     - Нет, завидую. Есть момент, когда они умирают, когда вы  понимаете,  что
лишили их всего, и они понимают это тоже. Это ужасный момент. Люди врут, что я
лишен сострадания, потому что они хотят притвориться, будто никогда  не  могли
бы делать то, что делал я. Но суть в том, что их призраки никогда не  покидают
меня. Я вижу их глаза во мраке. Я слышу их последние надсадные  хрипы.  Каждый
мужчина  или  женщина,  убитые  мною  когда-либо,  преследуют   меня.   Звучит
невыносимо, не так ли? Но это можно вынести - это требует лишь практики.
     Фактически, это происходит лишь однажды. В первый раз, когда ты  убиваешь
и наблюдаешь, как  уходит  свет,  ты  понимаешь,  как  это  ужасно.  Но  через
некоторое время ты понимаешь, что можешь сделать это снова. Это хуже всего: ты
никогда не будешь опять чист, никогда не смоешь с рук  кровь,  и  чуть  больше
запачкаться - не имеет значения, не так ли?
     Пистолет дрогнул.
     - Вы просто пытаетесь одурачить меня.
     - Остановить вас, да. Я не  хочу  умирать.  Но  одурачить  вас?  Нет.  Вы
знаете - то, что я говорю, правда. И Луизу, ее вы тоже знаете. Она  еще  любит
меня, вам это известно. Она хотела бежать со мной, но я  ей  не  позволил.  Но
если вы застрелите меня, меня, беззащитного человека,  любимого  ею,  что  она
станет чувствовать к вам? Разумом она может понять, но в сердце своем  никогда
не простит вас.
     - Ублюдок.
     Бестер сделал шаг вперед.
     - Я ухожу.  Я  не  хочу  причинять  вам  вред,  Люсьен.  Без  меня  Луизе
понадобится каждый ее друг, а их у нее немного - вам это известно. Я  не  хочу
лишать ее и вас также. Так что вам придется решать. Надеюсь, ради всех нас, вы
примете верное решение.
     С этими словами он очень осторожно двинулся мимо  полицейского.  Пистолет
следовал за ним, а потом он почувствовал, что взгляд человека,  буравящий  ему
спину, заколебался, дрогнул.
     Готово. Мгновением позже он услышал, что дверь гостиницы  отворилась.  Он
пустился бегом.

     Глава 11

     Подойдя к  отелю,  охотники  сгруппировались  и  сразу  рассыпались,  как
пирамида бильярдных шаров: одни  -  устремляясь  в  боковые  улицы,  другие  -
перекрывая окна и крыши вокруг. Двое взяли на мушку дверь.
     - Он внутри? - спросил Гарибальди у Томпсона.
     - Кто-то есть, - ответил Томпсон. - Я не чувствую Бестера, но у меня  нет
прямой видимости, и к тому же он может блокироваться.
     - Я вхожу.
     Он сбоку подкрался к двери и быстрым внезапным движением распахнул ее.
     Внутри темной комнаты кто-то пошевелился, и он нацелил туда PPG.
     - Ни с места! - крикнул он. - Кто бы ты ни был, ни с места!
     - Я  не  он,  -  сказал   некто,  сгорбившийся  в  темноте.  Он   говорил
по-английски с сильным акцентом. Мужчина.
     Гарибальди держал человека на мушке, пока нашаривал выключатель.
     При свете обнаружилось маленькое кафе. Мужчина средних лет в  полицейской
форме стоял на коленях возле женщины, поникшей у стола.
     - Он что-то сделал с нею, - объяснил полицейский. - Он солгал. Он сказал,
что не причинит ей вреда. Но я не могу привести ее в чувство.
     Гарибальди не позволил оружию дрогнуть. Кто скажет, не новый ли это  трюк
Бестера, еще один из его зомбированных роботов? Повернешься к нему  спиной,  и
этот парень может тебя прикончить.
     - Брось оружие и толкни сюда, - скомандовал он.
     Вокруг него Томпсон, Жерар и  Бьорнессон  прикрывали  лестницу  и  другие
различные выходы. Полицейский подчинился,  положив  свой  пистолет  на  пол  и
хорошенько наподдав ногой.
     - Он здесь? - спросил Гарибальди, подбирая оружие.
     - Нет, - коп оглянулся на женщину. - Я вызвал скорую, но...
     Бьорнессон сунул оружие в кобуру и шагнул к ним обоим. Он опустился возле
женщины на колени, пощупал пульс, затем на мгновение сконцентрировался.
     - Думаю, с ней все будет в порядке, - сказал он. - Ее "зачистили" - очень
профессиональная работа, вероятно дело рук Бестера.
     - Да ну? Неужто? - спросил Гарибальди голосом,  полным  сарказма.  Затем,
несколько более задумчиво. - Она может что-то знать. Ты можешь добыть  из  нее
что-нибудь?
     - Не сейчас. Она в деликатном состоянии.
     - Попытайся.
     - Нет! - полисмен  вдруг  вскочил,  сверкая  глазами.  -  Она  достаточно
пережила. Оставьте ее в покое. Оставьте ее, или, помоги мне...
     -  Не  волнуйтесь,  сэр,  -  успокоил  Бьорнессон,   бросив   взгляд   на
Гарибальди. - Я не стану ее трогать. Как я сказал, она в деликатном состоянии.
     Гарибальди молча выслушал это. Правду ли говорил Бьорнессон, или это была
просто другая тактика проволочек? Может, он тоже один из бестеровских - только
более искусный в этом, чем Шиган.
     - Я проверю остальные помещения, - сказал он.
     Он двигался из номера в номер, включая  свет,  вышибая  двери,  когда  им
никто не отвечал. Томпсон и Жерар следовали за  ним,  успокаивая  и  опрашивая
постояльцев отеля, пока он обыскивал укромные места.
     Все это время он чувствовал, что Бестер улизнул. Но, может быть, Бестер и
хотел,  чтобы  он  так  думал,  в  то  время  как  прятался,  злорадствуя,   в
каком-нибудь уголке дома. Он должен это выяснить.
     За одной из дверей он нашел обломки компьютера, от которых несло  озоном,
вероятно из-за преднамеренной перегрузки. Он  быстро  обыскал  комнату,  нашел
какой-то странный наряд типа халата и шкаф по большей части черной  одежды.  И
прикнопленный к стене возле зеркала в  ванной  рисунок  углем.  Глаза  Бестера
смотрели с портрета, издеваясь над ним.
     - Проклятье! - прорычал он. Он сорвал рисунок  со  стены,  затем  разорил
кровать, перетряхнул ящики гардероба. Ничего,  конечно.  Компьютер  еще  может
содержать какую-нибудь годную информацию, хотя вряд ли. Более сокрушенный, чем
когда-либо, он продолжил свои поиски.
     Когда он достиг верхнего этажа, то почуял дым и  пошел  более  осторожно.
Дверь в чердачное помещение была приоткрыта; он тихо  открыл  ее  и  осторожно
заглянул внутрь. Убедившись, что там никого нет, он перевел взгляд на  тлеющие
остатки на полу возле кресла. Смолистый запах скипидара защипал ему горло.  Он
уставился, озадаченный, на сожженную картину.
     Что-то в этой сцене убеждало его, хотя он не смог бы сказать, что именно.
Бестер не прятался в отеле - он действительно ушел.
     Гарибальди поспешил обратно вниз по узким ступенькам.
     Остальные уже собрались в холле.
     - Четверо  постояльцев  опознали  его   по  фотографии,  -  сообщил   ему
Томпсон, - однако ни один из них не видел его недавно. Но полицейский... -  он
быстро пересказал историю д'Аламбера.
     Бьорнессон говорил по коммуникатору. Он посмотрел на Гарибальди.
     - Транг и Слоан думают, что напали на его след, - доложил  агент.  -  Они
пошли туда.
     Гарибальди припомнил еще дымящийся холст.
     - Он не должен быть слишком далеко, - сказал он. -  Мы  подрастеряли  тут
время.
     Снаружи подъехала скорая, и они перенесли в нее  не  очнувшуюся  женщину.
Д'Аламбер, коп, смотрел, стиснув руки.
     - Вы ведь застали его? - сказал Гарибальди. - И вы его отпустили.
     - Я не мог его остановить, - сказал мужчина удрученно. - Я пытался.
     Гарибальди почувствовал бы симпатию, будь у него на это время. Времени не
было. След остывал,  преследование  усложнялось.  Бестер  мог  быть  всего  на
несколько шагов впереди них, но у него  было  преимущество  -  он  знал,  куда
направлялся.
     - Нет. Я не отстану и не потерплю  неудачу,  -  произнес  он  шепотом.  -
Пошли, - сказал он телепатам.
     -  Мои  люди  перекрыли  почти  все  улицы,  -  сообщил  Жерар.  -  И  мы
задействовали также постовых и аэрокар. Мы возьмем его.
     - Я поверю в это, когда это произойдет, - ответил Гарибальди.

     Бестер прислонился к стене  здания  и  сделал  глубокий  спокойный  вдох.
Панике он не поддавался нигде. Паника запускает слишком первобытные  рефлексы,
рефлексы, незнакомые с гудевшими вертолетами, которые он слышал, инфракрасными
камерами,  телепатами-охотниками.  Паника  могла  быть  ценным  качеством   во
времена, когда она помогала голой мартышке вскарабкаться  на  дерево,  на  три
шага опережая стаю гиен, но она не могла помочь тэпу в его нынешнем положении.
     Он больше не мог рассчитывать на своих агентов.  В  настоящее  время  они
себя разоблачили и исчерпали свою полезность. Он был наедине с самим собой.
     Он прижимал к груди свои новые документы. Это было не так плохо. Все, что
он должен сделать, это выбраться  из  Парижа.  Небольшую  область  можно  было
интенсивно обыскивать, но, расширив эту область до Франции, до Европы и далее,
он мог на время оказаться в безопасности.
     И он не повторит снова тех же ошибок. Нет,  теперь  ему  нужен  небольшой
отрыв и, что более  важно,  немного  времени.  Сейчас  он  был  слишком  слаб.
Несколько часов назад он был способен пройти сквозь полицейский  кордон  вроде
того, что видел несколькими улицами впереди, просто пожелав этого.  Теперь  же
он счел бы большой удачей провести единственного нормала.
     У него еще было одно преимущество. У него оставался чип Теней. Он не смог
бы затуманить сознание человека, но он мог проделать это с машиной.
     Тут за углом универмаг, не так ли? Он прокрался туда.
     Он использовал чип Теней, чтобы одурачить  систему  охраны,  но  замки  -
другое дело. Как в той аптеке, это были независимые механизмы. Он снял  пиджак
и пристроил его у окна, которое, по счастью, оказалось застекленным. Он не мог
держать пиджак искалеченной рукой, так что оперся ею  и  ударил  другой.  Окно
разбилось внутрь без особого шума, и он забрался внутрь. Была ли  здесь  живая
охрана? Вероятно, но он не помнил. Он подождал, затаившись, несколько  секунд,
максимально напрягая растраченные силы.
     Да, тут была охрана.
     Когда он вышел на прямую видимость, то "наподдал" парню, как только  смог
сильно, и добавил к этому резкий апперкот. Физически он был также истощен,  но
добился намеченного результата. Мужчина - нет, женщина - полетела  с  ног,  ее
электродубинка упала на пол. Он подхватил ее и дважды ударил охранницу.  Затем
обыскал. Оружия нет. Какие охранники не носят пистолета?
     Очевидно, те, которые полагают, что  не  нуждаются  в  нем.  Он  еще  раз
оглушил ее, затем опустился на колени, зажал ей нос и рот.
     - Прости, - сказал он, - но если я просто свяжу тебя  и  суну  кляп,  они
почувствуют тебя, когда придут. Не могу этого допустить.
     Это противоречило его обещанию никого больше  не  убивать.  Конечно,  они
заметят разбитое  окно  в  любом  случае  -  возможно,  немного  скорее,  если
почувствуют присутствие охранницы. Но много ли, на самом деле,  времени  купит
ему ее смерть?
     Чертыхаясь, он снова позволил ей дышать, забрал ее телефон,  связал  руки
за спиной и вокруг колонны.
     Он был в секции женского белья, так что скомкал какие-то чулки и затолкал
ей в рот. Затем, еще ругая себя, направился к спорт-товарам.
     Он приходил сюда с Луизой. Именно здесь он выбрал ей платье.
     Что она подумает, когда заглянет в свой гардероб? Она  не  вспомнит,  как
приобрела его, но к тому времени она уже узнает, кто подарил его. Выбросит  ли
она его? Или сохранит, чувствуя, что между ними было что-то  истинное,  что-то
реальное?
     "Это не важно. Сосредоточься."
     Он сновал между темных стеллажей, стараясь думать о чем-нибудь другом. Он
вспоминал игру в "ловцы и беглецы" с другими ребятами своего звена, когда  ему
было всего лет шесть. Он всегда хотел быть копом, охотником,  хорошим  парнем,
но чаще они заставляли его изображать меченого, мятежника.
     Он вспомнил спор, вышедший у  него  с  одним  из  мальчиков  в  классе  -
Бреттом - когда они вместе изображали меченых. Бретт  настаивал,  что  меченые
всегда действуют глупо, всегда делают очевидные ошибки. Бестер  хотел  сыграть
так ловко, как только мог, потому что ненавидел быть  побежденным,  даже  если
бывал вынужден. Он в тот день  пожертвовал  Бреттом,  сделал  так,  что  Бретт
проиграл, так что он смог победить. Он был наказан за это, за измену одному из
своих братьев по Корпусу, даже в игре.
     Теперь он был меченым по-настоящему. Но нет, это не так. Он не меченый  -
он последний пси-коп. Это мир захвачен мятежниками.
     Ненадолго он снова стал шестилетним. Это было так реально, так живо,  что
прошедшие годы казались похожими  на  сон,  нереальными.  Как  будто  то,  что
связывало его с детством,  не  было  цепочкой  лет,  или  ходом  времени,  или
эволюцией личности, но единственно этой неизменной жаждой победы.
     В  спорт-товарах  он  взял  пистолет  для  тира,  малокалиберное  оружие,
стрелявшее шипами. Что-нибудь посерьезнее было где-то заперто,  а  у  него  не
было времени искать. Он также взял охотничий нож, очки для ночного  видения  и
несколько  детекторов  движения,  которые  используют  в  походе  для   охраны
периметра. Он разместил один у разбитого окна, а другой возле парадной двери.
     Затем он выскользнул через заднюю дверь и в переулок. Они не  знали,  как
он вымотан. Они станут терять время, обыскивая магазин,  предполагая,  что  он
создал себе психическую тень.
     Он поспешил прочь по темной улице, чувствуя себя немного лучше с  оружием
в руках. Его способности постепенно восстанавливались - с каждой  минутой  все
яснее  становился  лепет  Парижа.  Скоро  он  будет   способен   противостоять
охотникам, более твердо стоя на ногах.
     Или он так думал, когда завернул за угол и столкнулся прямо  с  одним  из
них. Это был молодой парень, едва ли закончивший обучение.  Он  был  ошарашен,
как и Бестер - Бестер почувствовал его шок как разрыв гранаты.
     Оружие охотника уже было выхвачено и нацелено. Он выстрелил.
     И промахнулся.
     Что-то всхлипнуло у Бестера в плече, когда он отступил влево и  выстрелил
из самострела раз, другой.  Мальчик  тоже  сделал  новый  выстрел,  но  Бестер
почувствовал дифракцию боли. Не из-за удара в него,  а  от  шипов,  пронзивших
охотника. Второй пробил кость в плече, и юноша прикусил язык. Бестер  закончил
расправу с ним электродубинкой охранницы.
     Он  быстро  обыскал  неподвижное  тело.  Довольно  странно,  парень  тоже
использовал что-то вроде самострела, и ненамного лучшего, чем его собственный.
Он сменил дубинку - его собственная была почти разряжена  -  взял  пистолет  и
быстро просканировал парня.
     У того был напарник, работавший по другую сторону здания. Бестер прижался
к стене и ждал.
     Минутой позже осторожно подошел второй.  Бестер  поразил  его  в  шею  из
самострела, взятого у первого охотника.
     Реакция удивила его. Человек взревел от боли, но, с  другой  стороны,  не
испугался, взводя свое оружие. Бестеру оставалось одно - он прыгнул вперед под
вытянутую руку, замахнувшись  электродубинкой.  Охотник  все-таки  среагировал
слишком быстро, и они внезапно сцепились.
     Охотник ударил - не физически, но со всей силой молодого П12.
     Давным-давно Бестер изучал битвы шаманов.
     В процессе  эволюции  человеческий  мозг  научился  обрабатывать  данные,
поступающие от нервных окончаний. Недавняя мутация, породившая  телепатию,  не
изменила всех других схем. Телепатическое  восприятие  было  усложненным,  оно
обходило чувствительные нервы, направляясь прямо в мозг. Мозг же, будучи  тем,
чем он  был,  интерпретировал  психическую  атаку  как  нечто,  воспринимаемое
органами чувств. Результат казался сверхъестественно зримым.
     Вкратце, на уровне восприятия битва  сознаний  представляла  собой  битву
иллюзий - как описано в древних мифах и легендах. Для Бестера в этом  процессе
не было  ничего  мистического,  но  "битва  шаманов"  было  таким  же  хорошим
названием, как всякое другое.
     Его противник пошел в наступление  на  всех  уровнях,  целясь  в  болевые
центры, контроль  мышц  и,  более  важно,  в  кору  головного  мозга,  вызывая
случайные и специфические ожоги в мозгу Бестера. Вот что происходило  с  точки
зрения физиологии.
     Однако то, что воспринимал Бестер, было чем-то менее клиническим.
     Тучи ос окружили его, конденсируясь из воздуха подобно росе, облепив  его
обнаженную плоть с головы до ног. Их жала будто бы вонзались в него повсюду, и
он подавил вопль. Они вползли в его глаза, нос, рот,  уши,  и  с  ними  пришла
безумная боль, которая скрутила его как опаленную страницу.
     Бестер  собрал  всю  силу,  которая  у  него  оставалась,  и  обвил  свою
агонизирующую плоть пламенем, сжигая насекомых. Их обугленные тельца падали  с
него тысячами, и он чувствовал их горечь на языке.  Как  раз  перед  тем,  как
последние из них пропали, жестокий ливень и град дробью хлынул  в  него,  гася
огонь. Он мрачно облачил себя в тяжелые боевые доспехи, но он понимал, что они
выдержат недолго.
     Если продолжать играть в эту игру обороняясь, он пропал.
     Сознание его врага было вертящимся диском пилы, потом зазубренным  шаром,
вращающимся одновременно во многих направлениях. Бестер  поглотил  его  вязкой
жидкостью, застопорил. Охотник отреагиировал почти  мгновенно,  кристаллизовав
жидкость и прорубившись сквозь нее, швыряя острые осколки в своего противника.
Но ход Бестера не был настоящей атакой - это было отвлекающим маневром.
     Маскируясь этим выпадом - действительно при полной изоляции нейронов - он
ускользнул, нанося удар по моторным нервам. Бестер не  мог  видеть,  насколько
это было эффективно, но он почувствовал неконтролируемую дрожь,  которую  счел
очком в свою пользу.
     Он был все еще слишком изнурен, и  осы  вернулись,  больше,  чем  раньше.
Повторение  было  грубым  -   фактически,   все   атаки   охотника   опирались
исключительно на животную силу сознания.  К  несчастью,  парень  обладал  этой
силой, а Бестер - в данный момент - лишился. Разумеется, на пике формы он  мог
побить этого ребенка не подымая рук, но -  он  проигрывал.  Его  реакции  были
медлительны и неадекватны.
     Он отогнал ос, но они взорвались, как  тогда,  когда  облекали  его  тело
покровом агонии. Он заскрипел зубами и выругался, хлеща их  как  попало  и  не
очень сильно. Как человек при последнем издыхании, в  изнеможении  хлестнул  в
лицо своего убийцу.
     И тут, непонятно отчего, вся мощь покинула его  противника,  втянулась  в
какую-то воронку, Бестер не видел. Когда Бестер  отключил  его,  тот  оказался
способен поставить лишь самые непрочные барьеры.  Человек  рухнул,  выплевывая
кровь.
     Бестер доковылял до стены, когда  реальность  снова  "включилась"  вокруг
него. Он ткнул поверженного шокером, просто чтобы убедиться, что тот останется
лежать.
     Почти ослепительный свет ударил ему в лицо, и на  мгновение  он  подумал,
что еще находится на поле ментального боя, что все это подготовленная  уловка,
подстроенная ему ради настоящего, окончательного разгрома. Затем он понял.  Он
стоял на мостовой, на пути автомобиля.
     Мужчина высунул голову из машины.
     - Эй, старичок. Ты в порядке?
     - Они напали на меня, - простонал Бестер, указывая на тела. - Они... - он
поднял оружие и нацелил мужчине между глаз. - Делай точно,  что  я  говорю,  и
останешься жив.
     - Sacre merde! (Черт побери! (фр.) - Прим. ред.) Ты тот тип из новостей.
     - Так вам угодно  меня  узнать,  -  сказал  Бестер.  -  Обойди  и  открой
пассажирскую дверь. Вокруг, а не в машине, - он приблизился.
     Мужчина был лет пятидесяти, седеющий, с длинным серьезным лицом.
     - Нет проблем, - сказал он. - Только потише с пистолетом, а?
     - Да. Пока ты следуешь моим указаниям.
     Мужчина послушно обошел автомобиль и осторожно отпер пассажирскую дверцу.
Бестер следовал за ним.
     - Теперь пролезай на свое место и захлопни свою дверь.
     Мужчина так и сделал, и спустя секунды они оба были в машине.
     - Езжай на север, - буркнул Бестер.
     - Как скажете.
     Они проехали квартал на запад, затем на север. Бестер сжимал  и  разжимал
здоровую руку. Куда податься? Тут везде должны быть кордоны.
     Он взглянул в окно и в тупом шоке осознал, что  они  на  той  улице,  где
стоит отель Луизы. Фактически они его и проезжали.
     Он резко заблокировался, воздвигая вокруг себя  небытие.  Темнота  должна
была помочь защитить его от физического зрения.
     Он заметил у отеля целую толпу.  Полиция,  скорая  помощь  -  неужели  он
повредил Луизе больше, чем думал? Он мог. Мог...
     - Не останавливайся, - сказал он водителю. - Не вызывай подозрений.
     - Успокойтесь, - сказал человек.
     Бестер увидал знакомое лицо. Гарибальди. Конечно.
     Они проехали незамеченными. Через три квартала он стал дышать спокойнее.
     - На север, - указал он. - Попытайся попасть на Рю де Фляндр.
     - Я проехал блокпост, въезжая  сюда,  -  сказал  мужчина.  -  Спорю,  они
перекрыли и север тоже.
     - Ты лучше надейся, что они этого не сделали, - молвил ему Бестер.
     Но, в конце концов, он оборвал след -  это  было  важно.  Даже  если  ему
вскоре придется покинуть автомобиль. И он знал, где  в  настоящий  момент  был
Гарибальди и, более или менее, что тот собирался делать.
     Рю де Фляндр была перекрыта, как и следующие несколько улиц. Они не  были
блокированы полностью - часто лишь одним человеком - но  Бестер  знал,  что  в
нынешнем состоянии он не может рисковать.
     И что же ему оставалось?
     - Как твое имя? - спросил Бестер водителя.
     - Поль... Поль Гиллори.
     - Поль, ты ведь живешь неподалеку? В пределах окруженного ими периметра?
     - Нет. Я живу на окраине города.
     - Не лги мне. С чего бы ты приехал сюда?
     - Я... ладно, простите. Да, я живу всего в нескольких кварталах отсюда.
     - У тебя есть жена? Дети? Подружка?
     - У меня жена и маленький сын. Пожалуйста, не втягивайте их в это.
     - Прости, Поль, но боюсь, мне придется. Вези меня туда, - он  ткнул  Поля
пистолетом.
     - Да, сэр.
     - Нет нужды быть таким официальным, Поль. Я все-таки собираюсь к  тебе  в
гости. Называй меня Эл.

     Гарибальди заметил странное выражение на лице Томпсона.
     - Что такое?
     - Просто чувство, будто кто-то прошел по моей могиле.
     - Что?
     - Бестер, - он медленно повернул голову. Его взгляд остановился на задних
огнях проехавшей автомашины.
     - Он в этой машине, - прошептал он.
     - Ты уверен?
     - Да. Вы были правы насчет моей способности чувствовать его. Его  копание
в моем мозгу оставило какие-то... раны. Они как раз начали вновь болеть. Когда
я увидел машину, они заболели еще сильнее.
     - Вполне в духе  Бестера,  -  сказал  Гарибальди,  -  Проехать  по  месту
преступления, чтобы поглядеть, как мы в растерянности повесили  головы.  Чтобы
позлорадствовать.
     - Будем преследовать его?
     - Пешком?
     Жерар заговорил:
     - Я могу вызвать сюда машину в несколько минут.
     Гарибальди покачал головой.
     - Нет. Автогонок не надо. Слушайте, мы  знаем,  где  он  находится  прямо
сейчас,  а  он  думает,  что  имеет  преимущество  над  нами.  Это   наилучшая
возможность для нас, - он искоса посмотрел на Томпсона. - Ты уверен,  что  это
не какой-нибудь обман?
     - Насколько могу, уверен.
     - Идет. Жерар, можете проследить ту машину?
     Жерар проворно кивнул, вытащил рацию и сказал в нее что-то по-французски.
Гарибальди заметил марку и модель автомобиля и идентификационный номер.
     - В нем должен быть радиомаяк, - объяснил он.  -  Многие  ставят  его  во
избежание угона.
     Он получил какой-то ответ через несколько минут.
     - Да. Они засекли его сигнал, - сказал он.
     - Хорошо. - Гарибальди потер руки. - А теперь насчет той машины, которая,
как вы говорите, может отвезти нас...

     Глава 12

     - Милое местечко тут у вас, Поль. Добрый день, миссис Гиллори.
     Жена Гиллори была полная миловидная женщина с очень  темными  волосами  и
очень бледной кожей. Она любезно кивнула Бестеру, хотя была явно озадачена.
     - Полю следовало предупредить меня, что он придет не один. Я  только  что
закончила работу и прихватила кое-что на ужин, но, боюсь, тут  очень  немного.
Надеюсь, вам нравится китайская кухня.
     - Звучит великолепно, - сказал Бестер.
     - Папа! - мальчик лет пяти выскочил из соседней комнаты и запрыгнул  Полю
на руки. Бестер прошелся и заглянул  в  комнату  мальчика,  пока  отец  и  сын
обнимались.
     - Пьер, это мой друг Эл. Он сегодня побудет с нами, и я  хочу,  чтобы  ты
был хорошим, ладно?
     - Ха! - сказала мать. - Он не только хорош, он великолепен, что  касается
неприятностей. Пьер, расскажи папе, что сегодня произошло в школе.
     - О, э, ну и ничего такого не произошло, пап. Правда ничего.
     Бестер  вошел  в  детскую.  По  полу  были  разбросаны  игрушки,  книжки,
раскраски и обрывки бумаги. Он обнаружил единственное окно,  закрытое  жалюзи.
Он поднял жалюзи и выглянул наружу. Из окна  открывался  вид  на  второй  этаж
соседнего, очень похожего жилого дома через улицу.
     - Ну, Пьер, или  ты  ему  расскажешь,  или  я...  простите?  Могу  я  вам
помочь? - женщина вдруг заметила, что он делает.
     - Простите, - сказал Бестер. - Просто я так давно не бывал в детской, и я
не хотел вмешиваться в ваш разговор. - Он улыбнулся. - Кажется, это важно.
     - Ладно, пускай, но я бы заставила Пьера привести все в порядок, знай  я,
что вы придете.
     - Так что ты натворил в школе, Пьер? - спросил Бестер, выйдя из комнаты и
присаживаясь на корточки возле мальчика.
     - Я, ну, я вылил клей на волосы девчонке. Джесси.
     - О, дорогой. Почему ты это сделал?
     - Да она дура, - он потупился. - Не знаю.
     Бестер улыбнулся и взъерошил волосы Пьера.
     - Дети, - пробормотал он. Он посмотрел вверх на мать. -  Прошу  прощения,
запамятовал ваше имя?
     - Мари, - ответила она. - А вы, кажется, Эл?
     - Да. Мари, думаю, Полю есть что вам рассказать. Пьер, почему бы тебе  не
показать мне свои игрушки, пока они разговаривают?
     - Идет.
     - Что? - спросила Мари.
     - Делай, что он говорит, дорогая, - велел ей Поль напряженным голосом.
     Бестер прошел за малышом обратно  в  его  комнату,  а  в  кухне  началась
секретная беседа.
     - Думаю, у меня неприятности, - признался мальчик, роясь  среди  игрушек.
Он вытащил игрушечную "Фурию" из спутанной кучи одежды и мятой бумаги.  -  Вот
игрушка.
     - Да, - сказал Бестер. - Я летал на такой.
     - Да ну!
     - Правда-правда.
     - На войне?
     - Да. Вообще-то, на нескольких войнах.
     - Не, ты не летал.
     - Уверяю тебя, - ответил Бестер.
     - Я хочу когда-нибудь полетать на ней. Думаешь, получится?
     - Ну, - ответил Бестер, - это зависит от  твоих  родителей.  И  от  того,
перестанешь ли ты поливать клеем девчачьи прически. Такие вещи не одобряются в
Космофлоте, - он заметил, что Поль и Мари вернулись в гостиную. - О, вот и вы.
Поговорили?
     Лицо Мари было еще бледнее, чем когда он впервые ее увидел.
     - Пьер... - сказала она испуганно.
     - Почему бы  вам  не  приготовить  ту  китайскую  еду?  -  сказал  Бестер
спокойно. - Я не обижу Пьера. Мне помнится, Поль, ты  должен  был  съездить  с
поручением?
     - О, да. Я совсем забыл. Я, э, привезу также еще еды.
     - Почему бы мне не оплатить ее?
     - Не нужно. Вы наш гость.
     - Что ж, благодарю вас. Должен сказать, вы очень гостеприимны.
     После отбытия Поля - чье сопротивление и волнение были в самом деле почти
болезненны  для  восстанавливающейся  чувствительности  телепата,   -   Бестер
обернулся к мальчику.
     - Пьер, давай я расскажу тебе про полеты на "Фурии", а ты покажи мне  все
остальное в доме, идет?
     Это была маленькая квартира. Окно хозяйской  спальни  выходило  туда  же,
куда окно спальни Пьера. Совмещенная с кухней  столовая  была  декорирована  в
ярком эклектическом стиле: ваза с  тюльпанами,  стенной  календарь  -  дешевая
имитация ацтеков, чаша с фруктами из папье-маше и смеющийся Будда,  вырезанный
из марсианского гематита. Мари вилкой вынимала цыпленка kung-pao и lo mein  из
картонных коробок на желтые керамические тарелки.  Она  часто  поглядывала  на
Бестера.
     - Иди мыть руки, Пьер, - сказала она.
     - О, да! - откликнулся мальчик и рванулся выполнять. Затем  обернулся  и,
подскакивая на одной ножке, поманил Бестера.
     - Я забыл показать тебе самое лучшее! - сказал он.
     "Что поделаешь?" - пожал плечами Бестер в сторону Мари  и  последовал  за
Пьером в тесную ванную.
     - Видишь? Видишь?
     Что Бестер увидел сначала - это обои, оторванные от одной из  стен  и  не
приклеенные снова. Но мальчик показывал на нечто более исключительное - что-то
вроде ящика, встроенного в стену. Он  открыл  его,  обнаружив  шахту,  которая
сначала шла прямо вниз, а через несколько футов изгибалась.
     - Что это? - спросил Бестер.
     - Папа говорит, эта квартира по-настоящему старая, и  в  прежние  времена
через это спускали вниз мусор. Он сказал, это, должно быть, было частью кухни,
до того как сделали меньшие комнаты.
     - Ух, - Бестер заглянул в шахту. - Вероятно, шахта ведет отсюда куда-то в
подвал.
     - Ага. Я хотел съехать вниз...
     - Ужин! - позвала Мари из соседней комнаты. - Твои руки вымыты?
     - Мой получше, - сказал Бестер.
     - А как же ты?
     - Я взрослый. Поступаю как хочу.
     Он вернулся в кухню.
     - Чего вы хотите от нас? - прошептала Мари.
     - Мне просто нужно где-то пересидеть недолго, - сказал он. - Вы  едва  ли
заметите мое присутствие.
     Она хотела что-то сказать, запнулась, начала снова.
     - Мы в политику не вмешиваемся, - сказала она. - Я имею в виду, мы не...
     - "Не" что? Не голосуете? Что мне до этого?
     - Все что я хочу сказать -  я  знаю,  вас  преследуют,  но  тут  какая-то
политика, а мы этим не интересуемся. Только не... не троньте моего сына.
     - Да что вы. С чего бы я  стал  делать  подобные  вещи?  И  кому-то,  кто
выказал мне такое радушие?
     - Я... так вы... не станете?
     - Скажем, скорее всего - нет, и оставим это как есть,  ладно?  -  ответил
Бестер.
     - Видишь? Чистые! - сказал Пьер, прибежав из ванной.
     - Ну, - сказала Мари, успокаиваясь, - поедим.

     - Он здесь, - хмыкнул Гарибальди. - Прикройте меня, ребята.
     Он вылез из машины и пересек улицу - туда, где  другой  мужчина  как  раз
покидал свой автомобиль, тот  самый  коричневый  "Кортес-седан",  который  они
проследили до этого дома, затем до гастронома и вокзала, потом снова сюда.
     - Эй, приятель. Говоришь по-английски? Можешь кое в чем мне пособить?
     Мужчина глянул осторожно:
     - Мне некогда, - сказал он, подхватывая рюкзак.
     - Разумеется, разумеется. Мне бы только разузнать дорогу.
     - Куда вам нужно?
     - Туда, где вы оставили Альфреда  Бестера.  Ш-ш-ш!  -  он  убедился,  что
мужчина (Поль Гиллори, по регистрационным документам) заметил PPG.
     Мужчина замер.
     - Не знаю, о чем вы говорите. Это не тот ли военный преступник,  которого
там ищут?
     - Это тот военный  преступник,  которого  мы  ищем,  да,  и  он  в  вашей
квартире.
     - Нет, не думаю. Это глупо.
     - Сожалею, приятель.
     Мужчина издал глубокий вздох, и Гарибальди опешил, увидев слезы у него на
глазах.
     - Месье, у него там наверху моя жена и малыш. У него пистолет.  Он  убьет
их, если что-нибудь пойдет не так, я совершенно убежден в этом.
     - В чем дело? - спросил Жерар. - Я инспектор полиции Жерар. Он взял  вашу
семью в заложники?
     - Да. Он послал меня кое за чем. Он сказал, если я не вернусь через  час,
он сделает им больно. Час уже почти прошел.
     - За чем он вас посылал?
     - За билетами на  поезд.  За  провизией.  Пожалуйста,  я  должен  их  ему
передать.
     - Я помогу, - предложил Гарибальди.
     - Нет!
     - Слушайте, мы уже почти закончили оцепление вашего дома.
     - Вы не слышите меня? Он убьет их.
     Гарибальди посмотрел на Жерара.
     - Газ? Что? Должен же быть какой-то способ выкурить его оттуда.
     - Не подвергая опасности семью?  -  ответил  Жерар.  -  Я  очень  в  этом
сомневаюсь. Почему не подождать, пока утром он  уйдет?  Мы  знаем  теперь,  на
какой поезд он сядет.
     - Всего одна проблема. Он просканирует Поля, когда тот поднимется наверх,
и мгновенно получит точные сведения обо всей этой беседе. Кто  знает,  что  он
тогда сделает?
     - Вы нарочно  это  сделали,  -  сказал  Поль  с  горячностью.  -  Нарочно
заговорили со мной. Подловили меня.
     Гарибальди пожал плечами.
     - Это некрасиво. Но, послушай, этот парень только что за  здорово  живешь
разрушил сознание своей подружки. Думаешь, он хоть глазом моргнет, прежде  чем
проделает это с вами, ребята? Дружище, каждую  секунду  с  ним  твоя  семья  в
опасности. Думаешь, он просто уйдет восвояси  от  вас  троих,  особенно  после
того, как послал тебя брать ему билеты? Да ни в  жизнь.  Все  вы  трое  будете
мертвы или все равно что мертвы без нас.  Мы  -  единственные  между  тобой  и
Бестером, и тебе лучше поверить в это.
     - В том-то и проблема, - сказал Поль. - Вы  не  между  нами.  Ничего  нет
между ним и моим малышом. Ничего.
     - Тогда ладно. Позволь нам собраться вместе и затем смотри, чего мы можем
добиться. И, учитывая, что твой крайний срок почти настал, думаю,  это  должно
быть очень скоро, не так ли?

     Бестер ощутил внезапный порыв жара, не связанный с kung pao, бурчавшим  у
него в желудке. Это было больше похоже  на  горячий  ветер  в  его  черепе,  с
последовавшим контрастно холодным, который задержался.
     Он это чувствовал прежде, как раз перед тем, как попал в ловушку Литы. Он
чувствовал это на Марсе, за мгновение до того, как бомба  террориста  разнесла
его офис.
     Был старый  опыт,  иллюстрирующий  работу  гравитации.  Представьте  себе
пространство как кусок резины, растянутый во всех направлениях. Вы кладете  на
резину маленький шарик, и получается маленькая впадина. Вы помещаете на резину
пушечное ядро, и яма от него  получается  больше.  Положите  шарик  достаточно
близко, и он скатится в глубокую впадину к ядру. Суть в том, что существование
массы приводит к искривлению пространства, и гравитационное "притяжение"  есть
лишь побочное следствие этого искривления.
     Бестер давно пользовался этой ассоциацией, думая о телепатии -  уподобляя
сознания людей шарикам и ядрам. Нормалы оставляли крошечную  впадинку,  П12  -
глубокую. Но  с  телепатией  ситуация  была  сложнее.  Чем  старше  становился
телепат, чем больший опыт он приобретал и чем  больше  он  полагался  на  свои
инстинкты, тем сильнее становилось его телепатическое притяжение и тем  больше
"плоскость мыслей" искривлялась вокруг  него.  Углублялся,  так  сказать,  его
след.
     В то же время он приобретал большую и большую чувствительность  к  другим
возмущениям воображаемого  куска  резины.  Да,  реальная  телепатия,  передача
когерентных идей от одного сознания к  другому,  зависела  от  близости  и,  в
идеале, наличия прямой видимости. Но  тут  могли  подключаться  более  древние
чувства,  чем  телепатия,   чувства,   которые   действовали   глубже   уровня
рационального мышления.
     Он почувствовал Литу в тот  день.  Ее  усиленные  ворлонцами  способности
проделали громадную  вмятину  в  ткани  пси-пространства,  и  его  подсознание
внезапно крикнуло: "Вон отсюда!" То, что он чувствовал сейчас, было  не  менее
властно - гроздья шариков катились к его  ядру,  и  глубокая  предостерегающая
система его мозга взывала к вниманию. Этому инстинкту он научился доверять.
     Да, что-то было не так.

     - Вы можете держать нас под прикрытием весь путь наверх?
     - Да,  -  сказал  Бьорнессон  сухо.  -  Телепатия  действует  в  пределах
видимости, и он  ничего  не  предпримет,  пока  мы  не  откроем  дверь.  Легко
замаскировать слабые впечатления, которые он может почувствовать до того.
     - Это я слышал, - ответил Гарибальди.
     Жерар как раз начал удивляться - что, черт возьми, он полагал тут делать.
Его расследование полностью ускользнуло из-под его  контроля.  Прямо  как  его
жизнь. Сперва вмешался Гарибальди, затем EABI, теперь снова Гарибальди.
     Оглядываясь назад, это было  почти  облегчением.  Когда  он,  Жерар,  нес
ответственность, дела имели тенденцию идти неправильно, особенно  в  последнее
время. Когда он узнал, что объектом его преследования был  один  из  худших  в
столетии военных преступников, он уговорил себя выйти  из  дела.  Он  струсил,
таким  образом,  готовый  позволить  посторонним  рисковать,  даже  если   это
означало, что впоследствии им достанется награда.
     Однако  теперь  игра  стала   чертовски   нечистой.   Кто   распоряжался?
Гарибальди, ясно, больше силой своего задора, но  также  потому,  что  он  был
прав. И потому, что предательство Шиган сбило с толку сотрудников EABI, они не
знали, что делать.
     А расплачивались за все это граждане Парижа. Его граждане. Люди,  которых
Жерар присягал защищать - люди, которым Гарибальди и  остальные  ни  черта  не
были должны.
     Он отвел Гарибальди в сторону.
     - Я пойду туда, - сказал он мягко.
     - Все в порядке, Жерар, я сделаю это под прикрытием.
     - Нет, не в порядке, - сказал Жерар. - Там наверху в опасности женщина  и
маленький  мальчик.  Я  не  позволю  вам  вломиться  в  квартиру,   размахивая
пистолетами.
     - Послушайте...
     - Нет, вы послушайте. Вы не кадровый офицер, месье Гарибальди.  Вы  всего
лишь человек с нездоровой одержимостью и слишком большими деньгами,  считающий
себя ковбоем с американского Запада. Мы сделаем по-моему. И точка.
     - Это как - по-вашему?
     - Я войду с  Полем,  один  и  без  оружия.  Я  объясню  Бестеру,  что  он
окружен...
     - Постойте-ка, - сказал Гарибальди, округляя глаза. - Он  просто  возьмет
одного из них в заложники. Или, может, вас.
     - Они уже у него в заложниках. Он не уйдет далеко, попытайся  он  уйти  с
ними.
     - Но элемент неожиданности...
     - Теперь вы постойте. Мы до сих пор не заставали этого человека врасплох,
и несмотря на всю перестраховку, я не уверен, что его можно удивить. По-моему.
Если он не поддастся доводам разума, тогда можете делать, что хотите.
     - Плохая это идея.
     - В настоящий  момент  мои  люди  превосходят  ваших  десятикратно,  даже
включая телепатов, которые, кажется, не знают,  на  кого  теперь  работают.  Я
снова могу вас арестовать, и я не повторю их ошибки. Я вас доставлю в  участок
и продержу, пока все это не кончится. Понятно?
     Гарибальди был  человеком,  привыкшим  поступать  по-своему,  однако  эту
привычку он приобрел сравнительно  недавно.  В  глубине  души,  под  оболочкой
богача-магната, он был человеком, который большую часть своей  жизни  следовал
приказам. Он неохотно кивнул.
     - Я все-таки считаю это ошибкой.
     - Учтено. Но именно так мы и поступим.
     - Вы распорядитель этих похорон, приятель. И, может, вас тут и похоронят.
     Жерар спокойно улыбнулся.
     - Просто я представляю вас с Бестером:  материя  и  антиматерия.  Если  я
позволю вам ворваться в ту комнату... - он покачал головой. - Я не  дам  этому
произойти.

     Жерар проверил и убедился, что все на  своих  местах.  Снайперы  в  домах
через улицу, люди под окнами, несколько на крыше. Всем было сказано оставаться
вне зоны видимости и под наблюдением собственных следящих устройств. Когда  он
почувствовал уверенность, он сделал знак Полю.
     - Я вхожу невооруженный, поговорить с ним. Я сделаю  все  что  смогу  для
вашей семьи, клянусь.
     Поль лишь покачал головой.
     - Нам нужно спешить, - сказал он. - Я обещал ему вернуться.
     Он разместил двух телепатов и двух нормалов у  подножия  лестницы,  затем
позволил Полю проводить себя к лифту. Тут были  всего  восемь  из  них:  Поль,
Гарибальди,  Томпсон,  Бьорнессон,  другой  телепат  по  имени  Дэвис  и   три
спецагента с инструментами для взлома.
     Он постарался не задерживаться, когда они подошли к двери и другие заняли
свои позиции. Затем, набравшись храбрости, он постучал.
     - Кто там? - женский голос.
     - Инспектор полиции Жерар, - ответил он громко. - Я  не  вооружен.  Прошу
вас, я хотел бы поговорить с Альфредом Бестером.
     Прежде чем она ответила, сердце успело отстучать несколько ударов.
     - Войдите.

     Глава 13

     - Дверь заперта, мадам, - сказал Жерар.
     - Я не могу подойти к двери, - ответила женщина.
     - Это ловушка, - прошипел Гарибальди. - Ломайте дверь.
     - Я лучше воспользуюсь ключом месье Гиллори.
     - Ох. Да. Ну, если вам угодно лениться.
     - Не ходите за мной внутрь, - сказал Жерар.  Он  вставил  ключ  и  открыл
дверь. Жена и ребенок Гиллори сидели на кушетке, наблюдая за ними.
     - Месье Бестер, я хочу к вам обратиться, -  позвал  Жерар.  Он  нигде  не
видел Бестера. - Я невооружен, но тут есть вооруженные люди в холле  и  вокруг
здания. Я хочу придти к соглашению, которое уладит все без новой жестокости.
     - Он ушел, - сказала женщина с кушетки.
     - Что? Невозможно. А если и так, почему вы не открывали дверь?
     - Он не велел нам это делать.
     - Но если его здесь нет... - Жерар медленно обошел гостиную. В ней  негде
спрятаться. Он заглянул в кухню рядом, проверил шкаф, хотя на  самом  деле  не
воображал, что в них может уместиться взрослый мужчина. Он заглянул в спальню,
в детскую, в ванную. Никого, даже за занавеской в душе.
     Когда он вернулся в гостиную, те двое  все  еще  сидели  там.  Гарибальди
заглядывал из-за двери.
     - Не похоже, что он здесь, - признался Жерар.
     - Он спустился по мусоропроводу, - сказал мальчик.
     - Что?
     - В ванной, - сказала женщина. Поль называл ее Мари, так? Это имя  он  не
мог слышать даже сейчас без некоторого беспокойства.
     - Плевать, - буркнул Гарибальди. - Я вхожу.
     - Берегитесь, - окликнул его Томпсон из холла, - он может  все  еще  быть
там. Он может просто внушать вам, что его нет.
     - Он может это сделать? - недоверчиво спросил Гарибальди.
     - Да, по отношению к нормалам, разумеется.
     - Ладно. Тогда обыщем по-всякому, - он заметил, что Мари  и  мальчик  оба
так и сидят, как сидели, и холодок пробежал по его спине.
     - Вы не можете подняться, - сказал он.
     - Да, не можем, - сказала Мари, в ее глазах показались  слезы.  -  Он  не
велел нам этого делать.
     - Он подчинил их, - сказал Бьорнессон. - Освободить будет довольно легко.
У него не могло быть много времени.
     Это для Гарибальди было  слишком.  Он  вошел  в  комнату,  и  он  не  был
невооружен.
     - Где мусоропровод?
     Мальчик указал ему глазами.

     Гарибальди в тревоге заглядывал в темную шахту.
     - Проклятье. Куда она ведет?
     - Мы не знаем, - откликнулся Поль оттуда, где он стоял на  коленях  возле
своей семьи, утешая их и ободряя. - Полагаю, в подвал.
     - С периметра сообщают, что никто не выбирался из окон и  не  выходил  из
дверей здания, - передал Бьорнессон. Он помедлил. - Полагаю, он  действительно
ушел. Не думаю, чтоб он мог одурачить нас всех троих вместе.
     Гарибальди заглянул вглубь шахты, соображая.  Внутри  были  полосы  пыли,
выглядевшеие, как свежие отметины.
     - Я лезу туда, - проворчал он.
     - Я послал за  планом  дома,  чтобы  найти  подвал,  так  что  тот  конец
перекрыт, - сказал Жерар. - Хотите преследовать кобру в норе, удачи вам.
     - Зовите меня просто Рики-Тики, - ответил Гарибальди.
     Бестер был меньше, чем Гарибальди, это было ясно  с  самого  начала.  Он,
конечно, это знал, только трудно было думать о  Бестере  как  маленьком,  пока
наконец он не столкнулся с фактом, что он, Гарибальди, втиснулся в  шахту  как
пробка,  микрона  недоставало  совсем  ее  заткнуть.  Ему  ничего  другого  не
оставалось, как перевернуться и позволить гравитации выполнить работу.  Сделав
это, он вытянул руки над головой.
     Это  продолжалось,  пока  ему  не  удалось,  застревая  и  проталкиваясь,
спуститься футов на десять, когда он  сообразил,  что  может  произойти,  если
Бестер еще внизу этой  штуки.  Он  будет  замечательной  мишенью,  вываливаясь
вперед ногами. Сидячей уткой.
     Что, черт возьми, означает, в конце концов, "сидячая утка"?
     Он проскользил вниз, по его расчетам, еще на десять-пятнадцать футов. Тут
желоб резко загибался.  До  этого  места  он  не  соображал,  как  далеко  ему
спускаться, но представлял себе здание двухэтажным, с обширным  подвалом.  Так
что, должно быть, он спустился примерно на две трети.
     И хорошо, потому что он начинал беситься. Труба была чертовски мала, и он
не мог двигаться...
     Но он съехал еще на пять-шесть футов, прежде чем  его  ноги  уперлись  во
что-то твердое. Он потолкался и обнаружил, что мусоропровод просто закончился.
Это было глупо,  но...  если  подумать,  он  никогда  не  водил  знакомства  с
обитателями домов с мусоропроводом. Ему никогда не приходило в голову, что  он
может  не  функционировать.  На  Марсе  не  строили   что-то   без   намерения
пользоваться этим, а если решали, что пользоваться  не  будут,  то  разбирали,
освобождая место для чего-нибудь еще.
     Конечно, на  Марсе  не  имеешь  дела  с  трехсотлетними  домами,  которые
беспорядочно надстраивались год за годом.
     - Отлично влез, Гарибальди, - пробормотал он себе под нос. -  Как  теперь
собираешься отсюда вылезать?
     Пара минут отчаянного ерзанья доказала ему, что он  не  сумеет  повернуть
вспять процесс, приведший его вниз. Он не мог упираться руками, задранными над
головой, и его локти не имели возможности согнуться.
     Он ощутил прилив паники и сбил ее. Он  не  любил  тесноты.  Он  ненавидел
неспособность пошевелить руками и ногами, почесать нос.
     - Эй! Притащите что-нибудь, чтобы вытянуть меня отсюда, -  крикнул  вверх
Гарибальди. - Эй! Кто-нибудь!
     Нет ответа. И его воображение вдруг поразила внезапная ужасная картина  -
Бестер, стоящий над телами Томпсона, Жерара и всех  остававшихся  в  квартире.
Бестер, скалящийся при звуке голоса Гарибальди, выбирающий, поиграть ли с  ним
или покончить одним ударом.
     Он посмотрел вверх, но все, что было ему видно, это  малюсенькая  щелочка
света. Достаточное ли окошко для кого-нибудь, чтобы всадить несколько пуль или
сделать вниз выстрел из PPG?
     Разумеется.
     Свет погас, закрытый чьей-то тенью.
     - Звали, Гарибальди? - это был Томпсон.
     - Да. Вытащи, черт возьми, меня отсюда. Тут идти некуда.
     - Это значит...
     - Ага. Значит, он все еще где-то там, наверху.
     - О, черт. Я... - тут Томпсон произвел странный шум.
     - Что это было, Томпсон?
     Тишина. Затем какой-то сдавленный смешок.
     - Ну-ну. Мистер Гарибальди. Мы снова встретились. И при  весьма  странных
обстоятельствах, должен сказать. Я всегда знал, что вы под  меня  копаете,  но
получить такое буквальное  подтверждение,  право,  это  в  самом  деле  весьма
забавно.
     - Бестер. Будь ты проклят, я...
     - Простите. Некогда поболтать. Однако я вернусь через несколько минут.

     Бестер закрыл мусоропровод и оглядел плоды своих трудов.  Томпсон  лежал,
но все еще  дышал,  и,  вероятно,  продолжит.  Здоровенному  телепату  не  так
повезло. Он выстрелил ему в голову первым делом, когда тот  сосредоточился  на
снятии торможения с Мари и Пьера. Грубо и непрофессионально, но тот был П12, а
Бестер еще не так силен, как следовало бы.
     Бестер отключил полицейского офицера и Поля - они очнутся в любой момент.
Только Томпсон доставил ему  минуту  настоящего  беспокойства.  Кто-то  удалил
блокировку, заложенную им в бывшего  офицера  вооруженных  сил,  так  что  ему
пришлось вмазать. К счастью, тэп был занят разговором с Гарибальди.
     Гарибальди,  который  умрет  следующим.  Но  сперва  Бестеру  нужно  было
позаботиться еще кое о чем.
     Все получилось очень хорошо, в самом деле. У него заняло всего  несколько
минут проделать, что нужно, с Мари и Пьером - у обоих было замечательно слабое
сознание, и в итоге он не так  уж  много  сделал.  Он  заложил  очень  сильное
внушение, что спустился в мусоропровод, запретил им запоминать свой  настоящий
уход, затем запретил вставать и ходить. Ни одно  из  этих  внушений  не  имело
постоянной силы, хотя "быстро" значило также "грубо". В самом  крайнем  случае
эти двое несколько недель будут страдать от плохих снов.
     В действительности же, прежде чем его преследователи прибыли, он проделал
следующее: покинул квартиру, пересек холл и постучал в соседнюю дверь.  Сонный
жилец, открывший ему, был доступен для контроля, и что еще  лучше,  был  один.
Дверь была захлопнута, его новый "хозяин" сброшен со  счета,  и  секунд  через
десять он услышал, как открывается лифт.
     Несколько долгих  минут  он  не  мог  ничего  делать,  кроме  как  ждать,
надеяться, и притворяться самым пустым местом во вселенной.
     Услыхав, что кто-то из них выскочил вон, а лифт поехал  вниз,  он  понял,
что его план сработал. Да, часть первая прошла очень  хорошо  -  приятно  было
сознавать, что он еще умел импровизировать.
     Пришло время для части второй.
     Он нашел в кухне рулон прочной изоленты и использовал ее,  чтобы  связать
всех, кто был еще жив. Он также заклеил им рты - всем, кроме копа, Жерара.  Он
привел его в чувство, сканируя при этом.
     - Что за сложную жизнь вы ведете, - сказал он Жерару,  когда  глаза  копа
заморгали, открываясь. - Не одна  женщина,  но  две.  Я  лично  никогда,  если
честно, этого не понимал. Я  никогда  не  был  способен  любить  больше  одной
женщины сразу. У вас две, и вы можете потерять их обеих из-за своей  жадности.
Стыдитесь.
     - Убийца.
     - Ах. Вы желаете сменить тему. Довольно удачно, у меня нет  времени  быть
любезным. Мы сейчас кое-что передадим через ваш коммуникатор. Вы  скажете  им,
что Поль полагает, что все это было уловкой, что я отбыл несколько часов назад
и что уже еду в поезде на Амстердам. Я дам вам всю информацию. Теперь,  прежде
чем вы сможете возразить, позвольте мне сказать вам, почему вы собираетесь это
сделать и почему сделаете в точности как я велю.
     Видите ли, я мог бы заставить вас сделать это, но это будет очень  больно
для вас, и, что важнее, утомительно для меня. С другой стороны, я  легко  могу
проскользнуть в ваше сознание, услышать  каждое  ваше  слово,  прежде  чем  вы
произнесете  его.  Я  узнаю,  если  вы  планируете  предать  меня.   Если   вы
попытаетесь, у вас не только не будет шанса преуспеть, но  я  убью  одного  из
этих людей, а затем мы попробуем снова. И снова,  пока  вы  не  выполните  это
правильно. Договорились?
     Полицейский смотрел на него с неким усталым пониманием.
     - Да.
     - Хорошо. Вот информация. И будьте убедительны.
     Жерар выполнил безупречно.
     - Отлично, - сказал ему Бестер, потрепав  по  голове.  -  Вы  только  что
спасли пять жизней.
     Он обернул кусок ленты Жерару вокруг  головы.  Затем,  подобрав  пистолет
мертвого телепата, пошел обратно в ванную убивать Гарибальди.

     Гарибальди чувствовал себя простаком многократно в своей  жизни,  но  это
выходило за любые рамки - целый Олимп простоты - если он сумеет уцелеть.
     И Лиз эта история не понравится, нисколько.  Лучше  ей  не  рассказывать.
Конечно, когда это попадет в газеты - ну, это может произойти не  скоро.  Если
Бестер убил всех, кто знал, что он спустился сюда, тело могут просто не найти,
пока запах не начнет просачиваться.
     Так, есть. Да уж, он запаниковал. Он всегда глупел, когда паниковал.
     Он снова подтянулся в колодце, как будто каким-то чудом  физики  ситуация
могла внезапно перемениться. Но механическая проблема осталась та же.  Как  ни
старайся, наверх ему не вскарабкаться.
     Он мог получить лучшую точку опоры, если бы  бросил  PPG,  но  на  данный
момент тот был его одним-единственным шансом. Бестер мог не знать, что у  него
есть оружие, и он мог покончить с ним первым же удачным выстрелом.
     Он, однако, сомневался, что Бестер оставит ему что-то  похожее  на  шанс.
Вероятно, он разогреет  масло  на  сковородке  и  сперва  выплеснет  на  него,
что-нибудь в таком роде.
     Он выпучил глаза. Замечательно. Он думал  о  вещах,  которые  помогли  бы
Бестеру, как будто недостаточно было того, до чего Бестер мог додуматься  сам.
Можно ли его тут сверху просканировать? Быстрый взгляд  на  него  считался  за
прямую видимость? Возможно.
     Даже при вертикальной перестрелке он проиграет. Выстрелы из  PPG  -  шары
перегретой гелиевой плазмы. Как только они соприкасаются с любой поверхностью,
они сразу же разрушаются. Под этим углом он  может  всего  лишь  опалить  лицо
своего врага. Между тем у Бестера был разнообразный арсенал на выбор,  включая
пулевые пистолеты, которые в данной ситуации работают намного лучше.
     Он не мог этого дожидаться. Он должен что-то сделать. И  так  уже  прошло
слишком много - сколько, пять минут? десять? Бестер  не  станет  задерживаться
надолго.
     Он не мог подняться наверх. Он попытался напрячься как Геркулес  со  всей
силой своих  конечностей  и  сломать  желоб  -  неудачно,  даже  ни  малейшего
основания надеяться. Также он не мог и двигаться вниз.
     - Минуточку, - ахнул он. Почему он  не  мог  спуститься?  Где  он  вообще
остановился? Не в подвале - для этого он провалился недостаточно.
     Он поднял правую пятку на все доступные пять дюймов и топнул. Топнул еще.
     Что-то слегка поддалось.
     Он топнул другой ногой, затем ударил обеими.
     - Расшумелись вы там внизу, мистер Гарибальди, - голос Бестера  прозвучал
будто прямо в его ухе, и на долю  секунды  он  подумал,  что  это  может  быть
телепатия. Его кожа покрылась  мурашками  при  мысли,  что  Бестер  мог  снова
оказаться в его голове. Но нет, это просто акустика шахты.
     Не глядя, он пальнул вверх по желобу.  Прыгая  и  топая,  пальнул  снова.
Прыгая и топая.
     Воздух в колодце  нагрелся  от  выброса  плазмы.  Но  что-то  определенно
поддавалось внизу, под ним.
     Он выстрелил снова, и на сей раз PPG не сработал. Он бросил его и руками,
как мог, пропихнулся вниз, вниз, к поддавшемуся дну шахты. Во всяком случае он
отчаянно надеялся, что оно поддалось.
     Что-то наконец сломалось у него под ногами, и он  по  пояс  провалился  и
застрял в слишком маленьком отверстии, примерно на уровне  рук.  Затем  что-то
невероятно сильно ударило его в плечо, и он провалился и выпал вон.
     Он сразу вломился во что-то сломавшееся с шумом. Это  было  даже  не  так
плохо; весь дух из него вышибло тем, что ударило его в плечо.
     Он фыркнул и сел. Он  пребывал  на  обломках  кофейного  столика  посреди
чьей-то гостиной. Кто-то - пожилая пара -  пялились  на  него  с  обшарпанного
дивана.
     - Привет. Извините, - брякнул он.
     Головокружительная волна боли накатила не него, когда он встал. Его левая
рука свисала макарониной, и он осознал, что идет кровь, хотя не  сильно.  Пуля
попала ему в ключицу, но не проникла глубже  в  тело.  Он  поглядел  вверх  на
зияющую дыру в потолке квартиры, затем, передумав оставаться под ней, отошел в
сторону. С везением Гарибальди даже слепой  рикошет  мог  прийтись  ему  точно
промеж глаз. Или, может, у Бестера есть гранаты, кто знает?
     Бестер. Этажом или двумя выше!
     Он подобрал разряженный PPG и перезарядил его.
     Старички теперь завопили на него - по-французски, естественно.
     - Тихо,  тихо.  Сохраняйте  спокойствие.  Я  здесь  не  для  того,  чтобы
навредить вам. И я ухожу. Будь я на вашем месте, я сделал бы то же  самое,  по
крайней мере на следующие час-два.
     Он не стал ждать, поняли они его или нет, но нашел  их  входную  дверь  и
ушел так быстро как мог, что, ввиду медленного вращения мира вокруг,  было  не
слишком быстро.
     В холле он сориентировался по лестнице и заковылял к ней.

     Глава 14

     Бестер поспешно покинул квартиру Поля, ругаясь  и  гадая,  куда  все-таки
исчез Гарибальди. Старинная шахта могла заканчиваться в чьей-нибудь  квартире,
это означало, что он вероятно был этажом или двумя ниже.
     Второй выстрел Бестера  повлек  вспышку  боли,  но  он  не  мог  сказать,
насколько тяжело  ранил  бывшего  офицера  службы  безопасности.  Недостаточно
тяжело, по всей вероятности.
     Он решил воспользоваться лестницей. По крайней мере, там  он  мог  быстро
сменить направление и не попал бы в западню. Конечно, Гарибальди мог думать  о
том же.
     Неудобство было в том, что ему пришлось ненадолго  убрать  оружие,  чтобы
открыть дверь на лестничную клетку, - именно  в  тот  момент,  когда  открылся
лифт.
     Он развернулся, одновременно потянувшись за  оружием.  И  тут,  к  своему
смутному удивлению, он увидел, что это не  Гарибальди,  а  молодой  человек  в
форме, с усами, прической  ежиком,  в  компании  скромно  одетой  темноволосой
красотки. Глаза мужчины расширились, но действовал он быстро, толкнув  женщину
на пол и выстрелив прежде, чем Бестер даже вытащил  пистолет.  Бестер  услышал
глухое шипение, и что-то резко ударило его в грудь.
     Однако это не помешало  ему  выстрелить  в  ответ.  Первым  выстрелом  он
промазал, но вторым задел парня в бедро,  когда  тот  нырял  обратно  в  лифт.
Створки закрылись.
     Бестер мгновенно спрятал оружие и снова рывком отворил дверь на лестницу.
Только тогда он осмотрел свою грудь. Из нее торчал маленький шприц-дротик.  Он
выдернул его. Что это было? Парализующий препарат?
     Бестер сбежал по ступенькам, решив уйти насколько возможно дальше, прежде
чем препарат подействует. Он мог только надеяться,  что  приказы  Жерара  были
приняты всерьез, что кордоны повсюду вокруг теперь как минимум поредели.
     Он был почти на первом этаже, когда услышал, как на этаж  выше  открылась
дверь и раздался знакомый хриплый окрик:
     - Бестер!
     Он посмотрел вверх и увидел окровавленного Гарибальди, который целился  в
него. Он шарахнулся влево и выстрелил в тот  же  миг,  когда  его  опалил  жар
вспышки PPG. Несмотря на ранение в руку, Гарибальди стоял твердо, и, игнорируя
выстрел Бестера, вновь нажал на курок.
     Бестер перепрыгнул через перила, пролетев пять футов. Словно ему было лет
двадцать. Но  его  суставам  это  совсем  не  понравилось.  Позади  Гарибальди
изрыгнул что-то ярко-клеветническое насчет его сексуальной жизни.
     "Что ж, я, по крайней мере, ранил его, - подумал Бестер,  пинком  отворяя
дверь в коридор первого этажа и бросаясь к наружной. -  Это  должно  задержать
его, и мы, похоже, оба теперь однорукие."
     Похоже, никто не заметил,  как  он  выскочил  на  улицу,  и  он  не  стал
околачиваться вокруг, давая оставшимся охотникам шанс.
     Он бежал, думая, как странно, что  он  вообще  способен  бежать.  Если  в
дротике было что-то парализующее, оно должно  было  уже  сработать.  Могла  ли
ампула оказаться по ошибке пустой?  Он  чувствовал  небольшую  тошноту,  но  и
только.
     Он повернул за угол, меняя направление как можно чаще.
     Ему нужна была цель. Куда он двигался? Немного погодя он просто ляжет  на
дно, избегая ближайших окрестностей. Тогда у него будет  чуть  больше  времени
подумать.
     Его легкие начали гореть, и меж  двух  шагов  что-то  повернулось  в  его
сознании. Ему вновь было пятнадцать лет, и он мчался по тому же самому темному
городу.  Он  нарушил  правила  академии,  отправился  за  опасной   мятежницей
самостоятельно и преследовал ее  до  Парижа.  Он  впервые  оказался  в  другом
городе, не в Женеве, где находился Тэптаун, и Париж стал для него откровением.
     Тогда-то  он  впервые  узнал,  что  город  обладает   своим   собственным
сознанием, голосом, который на самом деле состоял из миллионов голосов. Там-то
он и встретил Сандовала Бея, учителя, изменившего его жизнь.
     А теперь, через столько лет, он бежал по  тем  же  улицам.  И  снова  его
легкие горели. Конечно, в первый раз они горели потому, что одно из  них  было
пробито, а вовсе не из-за возраста. И все же  тот  пятнадцатилетний  мальчишка
был бы пойман сейчас гораздо раньше. То, что он  утратил  с  физической  точки
зрения, более чем компенсировалось тем, что он  приобрел  благодаря  опыту.  И
Париж все еще пел ему.
     Нет - не пел. Он осознал, что его привело к этой  мысли  зудящее  чувство
нехватки чего-то.
     Вот что. Он не мог п-слышать ничего. Ничего.
     Даже при его усталости, он должен был улавливать фоновый гул. Но тишина в
его голове была бездонной, будто он находился в космосе, один,  на  расстоянии
световых лет от всякого другого сознания.
     Ответ пришел - будто холодная, замораживающая рука легла ему на грудь. Он
вспомнил свою пси-дуэль с телепатом,  этой  ночью,  раньше,  с  тем,  кого  он
подстрелил из шприц-пистолета  его  напарника,  тем,  чья  сила  так  внезапно
улетучилась. Sleepers. В дротиках были sleepers.
     До этого он принял их однажды, как условие  проведения  расследования  на
Вавилоне 5. Это было неприятно, но он справился с этим. Теперь  же  справиться
будет намного труднее.
     Он повернул за следующий угол. Казалось, тьма спеленала  его,  обрушилась
всей своей смертельной тяжестью. "Смертельной" было подходящим  словом  -  мир
вокруг него казался мертвым, безжизненным. И он был один в этом мертвом  мире.
В тот первый раз у него, по крайней мере, было с кем поговорить -  фактически,
как раз с Гарибальди.
     Они в самом деле были хорошей командой. Именно тогда он впервые  осознал,
как полезен ему может быть Гарибальди. Но сейчас у него не было никого, только
тишина, замкнутая, липкая тишина. И  ужасное  сознание  того,  что,  если  его
сейчас настигнет смерть, он может даже не  почувствовать  ее  приближения.  Он
должен был напомнить себе о необходимости оглядываться через плечо.
     Как могут нормалы так жить? Почему они просто не застрелятся,  не  умрут,
как мертв мир, в котором они обитают?

     Ноги у Гарибальди подогнулись, когда он вышел на тротуар.  Первоначальный
шок улетучился, и его рана начала болеть по-настоящему.
     Бестера нигде  не  было  видно.  Куда  бежать?  Если  сейчас  он  сделает
правильный выбор, он сохранит шанс изловить ублюдка. Если он  ошибется  -  все
пропало.
     Наконец, суеверие, такое же старое, как Древний Рим,  одержало  верх.  Он
побежал влево, в "сторону  зла".  Когда  он  выбежал  из  проулка,  то  уловил
мелькнувший у следующей, тускло освещенной улицы силуэт человека, - тот бежал,
держа неподвижно одну руку.
     Да. Ноги снова попытались подвести его,  но  черт  с  ними.  Он  вспомнил
последний раз, когда он пытался убить Бестера, тошнотворное ощущение  бессилия
при желании нажать на спусковой крючок, пытаясь нажать - и  будучи  совершенно
не в состоянии это сделать. Бестер стоял там, смеясь над  ним  с  этой  глупой
ухмылкой на лице, говоря с Гарибальди как с малым ребенком. Он  объяснил,  что
изменил его "по Азимову",  ввел  в  его  голову  небольшой  скрытый  алгоритм,
который не позволит ему нанести Бестеру вред или своим бездействием допустить,
чтобы тому был нанесен вред.
     Со временем Лита подобрала ключ к его освобождению. Они заключили сделку.
Он помог ее мятежным телепатам, а она сняла блок. Добрая старая  Лита.  Добрая
старая жуткая-как-преисподняя-напоследок Лита. Ее смерть была еще одним долгом
Бестера. Но кто считал?
     Он считал. Именно это заставляло его идти, когда его тело уговаривало его
немедленно лечь. За Шеридана и мучения, которые тот вынес. За Талию,  умершую,
даже хотя ее сердце еще, быть может, билось где-то. За себя. За себя.
     За себя.
     Это сработало. Рука гудела как провод под током, но он ускорил шаг.

     Жерар потер рот. Боль от ленты  проходила.  Непохоже  было,  что  молодой
человек, развязавший его, находился в  хорошей  форме.  Он  оставил  за  собой
кровавый след.
     - Мы должны что-то сделать с вашей ногой, - сказала молодая женщина,  что
была с ним. Жерар вспомнил мужчину - он был из EABI. Женщину он никогда прежде
не видел.
     Молодой человек тяжело уселся.
     - Не стану спорить, - проворчал он.
     Лента еще лежала там, где ее оставил Бестер. Она пригодилась бы, пока  он
не сможет вызвать сюда скорую.
     - Как тебя зовут, сынок? - спросил он.
     - Диболд, сэр. Бенджамин Диболд.
     - Думаю, он спас мне жизнь, - объяснила женщина. - Он  оттолкнул  меня  в
сторону.
     - Это был Бестер, не так ли? - у Диболда перехватило дыхание, когда Жерар
распарывал ему брючину карманным ножом.
     - Да.
     - Но мы получили приказ снять оцепление...
     - Знаю. Держись-ка.
     Диболд сказал что-то еще, но Жерар не слышал. Внезапная молния  вспыхнула
у него в голове.
     Двое бегут. Старые враги. Гарибальди гонится за Бестероом. Не вопрос, что
случится, когда они встретятся. Не будет ни ареста, ни  поимки,  ни  суда,  ни
заключения. Один из них умрет, или оба.

     - Бестер!
     Окрик Гарибальди прозвучал  странно  дребезжаще,  бессильно.  Слова  были
вершинами айсбергов, а  Бестер  привык  видеть  горы,  лежавшие  под  волнами,
действительно опасные массы эмоций и  мыслей,  которые  и  выталкивали  наверх
слова, различимые слухом.
     Нормалы рассуждали и писали о способности "слышать" гнев или  отчаяние  в
голосе, но, как в притче о слепце, описывавшем слона, они понятия не имели,  о
чем толкуют.
     Его не волновало, что, по существу, думал Гарибальди - об этом он  вполне
достаточно мог догадываться. Но было  бы  полезно  знать,  насколько  серьезно
ранен его противник. Похоже, он берег одну руку.
     Бестер остановился, повернулся, прицелился и выстрелил.
     Зеленый огонь ответил ему, но промахнулся на ярд, и он нырнул за угол.
     Что-то холодное и мокрое стукнуло его по щеке, и он крутанул свое  оружие
в небо. Другая водяная капля попала ему на лоб.
     Это был дождь.
     Бестер  вспомнил  поединок,  о  котором  он  читал.  Юноша  бросил  вызов
старшему. Они принялись сражаться на клинках, но когда другому стало ясно, что
молодой человек не равен ему по  силам,  он  с  отвращением  бросил  рапиру  и
предложил кое-что другое. Так что эти двое влезли в повозку,  каждый  привязав
за спину руку так, что они не могли ими пользоваться. Ножами в свободных руках
они бились, пока повозка ездила и ездила вокруг парка.
     Бестер, кажется, припоминал,  что  те  оба  человека  погибли.  Вероятно,
Гарибальди будет счастлив при таком исходе. Бестер начинал думать, что его  бы
это тоже устроило.  В  конце  концов,  сколько  осталось  до  прибытия  других
охотников? Пальба и  запах  крови  заставят  их  возобновить  гон.  Со  своими
пси-способностями он мог бы справиться с ними. Но не теперь.
     Отлично. Если Гарибальди желает поединка, он  его  получит.  Если  больше
ничего не остается, Бестер убьет человека, принесшего ему так много несчастий.
Он нырнул в укромный дверной проем и затаился.

     Дождь начался с нескольких отдельных капель, но секундами позже  он  стал
волнующейся пеленой и замолотил  по  улице.  Гарибальди  снова  выдал  очередь
красочных ругательств. Телепаты могут слышать вас лучше, когда вы  выражаетесь
громко, верно? Или просто более ясно? Так или иначе, преимущество Бестера было
большим, чем когда-либо. Гарибальди был полуослеплен  дождем,  а  телепат  был
способен почувствовать его приближение.
     Он завернул за следующий угол немного более осторожно,  но  он  не  хотел
замедляться так сильно. Вода заливала глаза. Щурясь,  он  медленно  обвел  PPG
улицу, жалея, что некогда было задержаться и  прихватить  какой-нибудь  прибор
ночного видения. Но, конечно, задержись он, Бестер бы сбежал.
     Если он уже этого не сделал. Его нигде не  было  видно.  Хватило  ли  ему
времени пробежать квартал? Не похоже было, но адреналин,  боль  и  необычайный
шорох дождя вытворяли забавные штуки с ощущением времени.
     Мурашки пробежали у него по черепу. А не  был  ли  он  где-нибудь  здесь?
Маскируясь, копаясь в его мозгу. Невидимка.
     Рука, державшая PPG, задрожала. Это мог быть шок от его ранения, это  мог
быть тот голосок в его голове, напоминавший ему,  что  Бестер  всегда,  всегда
побеждал. "Он хитрее тебя, - говорил голосок. - Он всегда на шаг впереди."
     Чувствуя себя, как слепец,  окруженный  снайперами,  он  распластался  по
стене с колотящимся сердцем.

     Бестер, ослепленный ливнем, не замечал Гарибальди, пока тот не очутился в
нескольких шагах. Стиснув зубы, он выступил из  двери,  нашел  свою  мишень  -
неопределенный человеческий облик в темноте и ненастье - и нажал на спуск.

     Кто-то высунулся из дверей. Гарибальди вовсе  не  раздумывал.  Его  палец
надавил контакт PPG.
     Результат был впечатляющим, но не совсем таким,  какого  он  ожидал.  Шар
зеленого огня, казалось, взорвался перед ним,  когда  стена  дождя  неожиданно
нарушила когерентность плазмы.
     Убийственный жар опалил ему брови, а язык дракона лизнул руку. Он  уронил
PPG и бросился в сторону.
     Дождь. Он знал, что эта проклятая хреновина опасна.  Он  моргал  глазами,
пытаясь прояснить их.

     Волна пара и охлаждащейся плазмы огрела Бестера, как ладонь бога  солнца.
Он потерял оружие в момент этой агонии. Может, он даже отключился на секунду.
     Когда ему удалось прийти в себя, то, сквозь точечки к глазах,  он  увидел
Гарибальди, поднимающегося на ноги между ним и  соседним  уличным  фонарем.  С
нечленораздельным криком Бестер  вскочил  и  нанес  удар  здоровой  рукой.  Он
чувствовал, что его лицо обожжено. Может быть, он уже умирал.
     Кулак попал, но совсем не туда, и он чуть не сломал себе запястье. Все же
Гарибальди крякнул и завалился назад. Бестер пнул и сбил его с ног, и  получил
почти религиозное удовлетворение от ощущения удара, видя Гарибальди, падающего
наземь, слыша смачный глухой удар, когда тот бухнулся на мостовую.  Он  врезал
еще, целя Гарибальди в ребра, и еще.
     Третий пинок достался только дождю.  Гарибальди  был  снова  на  ногах  и
наступал.
     Они настороженно ходили по кругу друг за дружкой.
     - Все еще в проигравших, а, Гарибальди? - глумился Бестер. - Что за дела,
вам нужно немного принять для храбрости? - он выводил бывшего  офицера  службы
безопасности из ментального и эмоционального  равновесия.  Гарибальди  обладал
большими габаритами и был на  три  десятка  лет  моложе.  -  Или,  пьяный  или
трезвый, вы просто слишком глупы, чтобы понять, когда вас одолели?
     Гарибальди грубо рассмеялся.
     - Это не я удирал, как заяц. Это ты.
     - Я больше не удираю, - возразил Бестер. - Допускаю, что я тороплюсь, но,
полагаю, если вы так сильно  меня  хотите,  я  окажу  услугу  старому  дружку.
Особенно тому, с кем я был столь... близок.
     - Даже не пытайся в это играть, - сказал Гарибальди. - Ты пойман. Смирись
с этим. Я взял тебя.
     - Вы и какая армия? О да, у вас  ведь  есть  армия?  У  вас  кишка  тонка
следовать за мной самому. Боитесь, что я снова выверну вам мозг наизнанку?
     - Сейчас их здесь нет. Здесь только ты и я.
     - Знаете, почему вы ненавидите меня так сильно, мистер Гарибальди? Это не
из-за того, что я вам сделал, как вы утверждаете. Это потому,  что  я  слишком
много знаю. Я единственный, кто знает, как  вы  грязны  там,  в  вашем  личном
маленьком аду. Я все это видел, и вы не можете  выдержать  мысли,  что  где-то
гуляет тот, кто когда-то подглядел туда.
     - Заткнись.
     - Я не делал вас ничем, чем вы бы не  были.  Фактически  я  направил  вас
против Шеридана лишь чуть-чуть. Вы всегда таили на него злобу. Вы таите зло на
каждого, кто сильнее вас, у кого более сильный характер, чем ваш. Как Шеридан.
Как я, - Гарибальди берег свою руку - и сильно.
     - Даже не произноси свое имя вместе с его.
     - Вы знаете, что это правда. Поздравляю, кстати - вы избавились от  моего
"Азимова". Лита? Конечно, Лита. Только она была  достаточно  сильна.  Забавно,
мистер Гарибальди, как ваш фанатизм отходит на задний план, когда это в  ваших
личных интересах. Впустить  другого  грязного  телепатишку  в  свое  сознание,
должно быть...
     Гарибальди ринулся - Бестер был готов. Во всяком случае, он жил и боролся
лишь  одной  рукой  почти  полвека.  Гарибальди,  при  всей  его  величине   и
тренированности, был неуклюж.
     Бестер  отступил  в  сторону,  нанес  жестокий  удар  в   раненое   плечо
Гарибальди.  Бывший  шеф  службы  безопасности   издал   полувскрик,   который
прервался, когда Бестер зло рубанул его  ребром  ладони  в  основание  черепа.
Гарибальди рухнул на мостовую.
     -  Что,  думаете  это  будет  легко,  мистер  Гарибальди?  Вам   придется
потрудиться, чтобы отомстить. Я мог бы вам рассказать...
     Гарибальди кашлял на  четвереньках.  Бестер  лягнул  его  изо  всех  сил,
стараясь зацепить в солнечное сплетение.

     Гарибальди почувствовал, как хрустнули ребра, и вкус крови во рту. Глупо.
Он сглупил. Опять.
     "Если позволишь Бестеру говорить, проиграешь," - мрачно  подумал  он.  Он
чует твой страх, играет на твоих струнах, знает  каждое  твое  намерение.  Его
речи ослабят тебя, и тогда он возьмет верх.
     Он скорее почувствовал, чем увидел следующий пинок,  и  он  получил  его,
только на этот раз свернулся и ухватил стопу. Бестер попытался вывернуться, но
Гарибальди держал. Вцеплялся во всю ногу. Где-то он нашел скрытый резерв  силы
и дернул.
     Бестер упал.
     Они вскочили на ноги одновременно. На этот  раз  Гарибальди  не  дал  ему
разговаривать. Он нагнул голову и  атаковал  как  буйвол,  позволяя  сражаться
скорее рефлексам, чем разуму. Бестер врезал по  его  сломанному  плечу,  и  он
почувствовал противный скрежет кости о кость. Но его это больше не  волновало.
Теперь, держа тэпа в руках, Гарибальди не намерен был дать ему уйти.
     Их обоих остановила стена, но Бестеру  досталось  больше.  Рука  телепата
потянулась выцарапать Гарибальди глаза, но он  снова  придавил  его  к  стене.
Затем он распрямил руку и нанес Бестеру апперкот. Бить его  было  приятно.  Он
сделал это снова, для ровного счета, со всей силой, на которую был способен.
     Бестер лягнул его в пах. Это было, конечно, больно, но его в  самом  деле
не заботило, что будет с его телом. Все, что он мог видеть, было лицо Бестера,
все что он мог слышать, были его  насмешки.  Он  сгреб  Бестера  за  волосы  и
треснул головой о стену - еще, еще, еще. Телепат застонал и  сполз  на  землю,
как мешок с картошкой.
     Гарибальди, шатаясь, отступил. Он отошел на несколько  шагов,  туда,  где
бросил PPG.  Дождь  ослабел,  но  он  тщательно  вытер  дуло,  и,  чтобы  быть
уверенным, приставил его к голове Бестера.
     Зрачки телепата расширились. Потасовка закончилась вблизи фонаря, так что
света было достаточно, чтобы они сузились, но его глаза были черны, как черные
дыры в космосе. Как у Литы во всей ее дьявольской славе.
     - Валяй, - пробормотал Бестер. - Ты этого и хотел. Но ты  знаешь,  что  я
прав. Я знаю, как ты отвратителен внутри, и ты не можешь этого выдержать.
     - Ты прав, - сказал Гарибальди. - Ты всегда прав, так ведь? Но ты  больше
не знаешь меня, не так, как ты думаешь. Да, может, внутри я и мерзавец  -  все
мы таковы, так или иначе. Может, я не могу обвинять во всем этом тебя.  Может,
кое за что должен нести ответственность я. Я готов попытаться. Но ты  -  ты  в
ответе за смерть тысяч. Миллионов, насколько мне известно. А  у  тебя  никаких
угрызений.
     - Нет, - спокойно сказал Бестер. - Ничуть. Есть  в  моей  жизни  вещи,  о
которых я сожалею, но они не значат ничего для тебя. И посмотри на себя.  Все,
что ты делаешь - попытки завести себя, чтобы  меня  убить,  попытки  оправдать
это. Так сделай это, жалкий бесхарактерный трус.
     Палец Гарибальди задрожал на контакте.
     - Мне не нужно оправдывать это, - тихо сказал он. - Я могу  это  сделать,
потому что хочу этого.
     Он досчитал до пяти, затем нажал на курок  -  или  попытался  нажать.  Он
обнаружил, что не может.
     - Кто на сей раз подсадил вам "Азимова",  мистер  Гарибальди?  -  спросил
Бестер с издевкой.
     Гарибальди не позволил оружию дрогнуть.
     - Ты мой должник, Бестер. Ты должен мне это - умереть, как пес, какой  ты
и есть. Нет, беру назад свои слова, собак я люблю. Но как бы много ран ты  мне
ни нанес, как бы много зла ни причинил мне, есть тысячи других, кому ты должен
больше. Я не собираюсь отказать им только  ради  собственного  удовлетворения.
Полагаю, я сумел бы, но я не могу. Твоя жизнь  принадлежит  каждому,  кого  ты
обездолил, не только мне.
     Бестер выдавил усталый смешок.
     - Прелестная речь. Ты и впрямь трус.
     - Возможно. Возможно, я таков. Но я скорее буду таким, чем тем, кто  есть
ты. Чем я стал бы, надави я на спусковой крючок.

     С облегчением Жерар привалился к стене и опустил  пистолет,  все  еще  не
уверенный, как бы он поступил, если бы Гарибальди решился на это.
     Нет, он  знал.  Он  не  остановил  бы  Гарибальди,  но  ему  пришлось  бы
арестовать его, а затем снять свой  собственный  значок.  Он  был  уступчив  в
определенных моментах - циничен, можно сказать - но в глубине он верил.  Верил
в закон, верил в правоту.
     То, что он сделал Полетт - да, Полетт, он мог думать  о  ней  иначе,  чем
"моя жена" - не было правильно. В этом была суть  проблемы,  то,  от  чего  он
увиливал. Он мог заявлять, что ее реакция была чрезмерной, что был всего  лишь
расстроен,  потому  что  попался,  что  Мари  была  помехой,  что   это   было
беспокойством из-за всего, что  досаждало  ему.  Но  это  была  ложь.  Он  был
расстроен потому, что был неправ, и он увидел это воочию.
     Но первое - во-первых. Он засучил рукава и пошел помогать Гарибальди.

     Глава 15

     Комитет содействия суду  над  военными  преступниками  собрался  сегодня,
чтобы   обсудить   возможность    удовлетворения    требования    французского
правительства проводить слушание по делу Альфреда Бестера в  Париже,  а  не  в
Женеве.
     Выступая перед комитетом, президент Франции Мишель Шамбер  повторил  свое
требование: поскольку Бестер был арестован на французской земле,  его  следует
судить здесь. Сенатор Чарльз Шеффер из Соединенных Штатов яростно оспорил  эту
точку зрения, назвав ее "циничной уловкой части французского  правительства  в
попытке эксплуатировать то, что определенно станет процессом века."
     - Деяния Бестера ненавистны не Франции, но человеческой расе, - продолжал
Шеффер, - и его дело должно слушаться в Земном Куполе.
     Несколько других сенаторов также протестовали, но к концу дня стало ясно,
что  комитет,  вероятно,  удовлетворит  требования  Франции.  Доктор   Юджиния
Мэнсфилд, профессор юриспруденции из Гарварда, обратила  внимание  руководства
комитета, что если отказать этим требованиям, Франция  могла  бы  настоять  на
суде по локальным обвинениям, каковой процесс может занять месяцы - после чего
всякое другое юридическое лицо с какими-либо жалобами на подсудимого  телепата
сможет настаивать на том же. Это на неопределенный срок отложит слушание  дела
в Суде  Земного  Содружества  по  военным  преступлениям,  чего  правительство
Содружества ни в коем случае не допустит.
     Судя по всему, сенатор Накамура суммировал  мнение  большинства,  сказав:
"После столь долгого ожидания окончательного разрешения кризиса телепатов  мир
жаждет правосудия. Мы не должны отказывать  людям  в  этом  правосудии  потому
лишь,  что  Франция  выбрала  неподходящее  время   для   отстаивания   своего
суверенитета."

     Гарибальди просматривал видеозаписи, играя с пультом управления на  своей
больничной койке. Он был благодарен за то,  что  по  большей  части  персоналу
госпиталя удалось удерживать репортеров на расстоянии. Один время  от  времени
появлялся снаружи за его окном, беззвучно умоляя об интервью, но  только  двое
сумели проникнуть внутрь, прикинувшись врачами. Это немного  встревожило  его,
потому что Жерар держал снаружи двух своих людей, просто  на  случай,  если  у
Бестера остались какие-нибудь  мстительные  союзники.  С  другой  стороны,  их
проникновение можно принять за образчик французского понимания прикола.
     В результате на видео попали без конца повторявшиеся  пять  его  снимков:
его  нападение  на  двойника  Бестера  и  последующий  отказ  дать   интервью,
моментальный снимок, когда его заносили в карету скорой помощи после того, как
он грохнулся у ног Жерара, и две  видеозаписи,  где  он,  с  опухшим  лицом  и
невероятно старый внешне, лежит  на  больничной  койке.  На  одной  он  просто
хмурился и нажимал кнопку вызова. В другой он в полудюжине слов  изложил  свои
ощущения.  Для  приобретения  известности  слова  были   подобраны   несколько
неудачно. Да, ни Черчилль, ни Шеридан, совсем, подумал он, морщась.
     Он надеялся получить известия  от  Шеридана,  но  президент  Межзвездного
Альянса, похоже, снова канул за пределы Освоенного космоса.  Это  было  в  его
стиле.
     - Что ж. Во всяком случае, я рада найти тебя здесь, а не в морге.
     Лиз стояла в дверях, более красивая, чем когда-либо.
     - Привет, милая, - он попытался выглядеть спокойным.
     Ее губы сжались, и он приготовился к худшему, но через  одну-две  секунды
она подошла к кровати и взяла его за руку.
     - Ты в порядке?
     - Сломаны ребра, прострелена лопатка, разрыв селезенки. Бестер в  тюрьме.
Никогда не чувствовал себя лучше.
     - Ты уехал,  не  сообщив  мне,  куда  направляешься.  Больше  ты  так  не
поступишь. - Она не смягчила это. Она даже не сказала "а не то...", но у  него
не было никаких сомнений.
     - Больше я так не поступлю, - сказал он уверенно.
     Она кивнула, затем сразу улыбнулась.
     - Ты не убил его.
     - Нет. Я не смог.
     - Майкл Гарибальди, которого я люблю, не убил бы  его.  Я  рада,  что  ты
таков, как я о тебе думала.
     - Пытаюсь быть, Лиз. Человек, которого ты видишь во мне - это  лучшее  во
мне. Это просто остаток всей мешанины.
     - Не мешанины - просто небольшой сумятицы.
     - Где Мэри?
     - Снаружи. Я хотела посмотреть на тебя первой. Я не была уверена,  что  с
тобой  и  как  я  отреагирую,  -  она  погладила  его  щеку.  -   Теперь   это
закончилось...
     - Это пока не закончилось. Будет еще суд, и приговор, вся эта  дребедень.
Я хочу остаться до суда.
     - Но для тебя это закончилось, - решительно  сказала  она.  -  И  теперь,
когда это закончилось, в твоей жизни образуется дыра, Майкл.  Ты  должен  быть
готов справиться с этим.
     - Никакой дыры. Просто рана, наконец  закрывшаяся.  Я  понял  это,  когда
наконец одолел его. - Он пожал ее руку. - Думаешь, мне недостаточно?
     - Ты не смирный человек, Майкл. Тебе неуютно быть просто счастливым.
     Он рассмеялся. Это было болезненно.
     - Спорим, если я хорошенько постараюсь,  то  смогу,  -  сказал  он.  -  И
поверь, я намерен как следует постараться.
     Она улыбнулась немного скептически, затем поцеловала его.
     - Кстати, - сказала она, когда они перевели дух, -  ты  можешь  объяснить
нашей дочери, что означали те слова. Те, что все время звучат в новостях.

     Бестеру казалось, что он смотрит на зал суда с огромной высоты, как  если
бы свидетельское место было Олимпом. В течение недель здесь сидели другие,  но
они представлялись ему маленькими, затерявшимися в людской толпе,  в  жужжании
телекамер, здесь, в почти барочной пышности французского Дворца Правосудия.
     Маленькими. Даже Гарибальди выглядел маленьким,  взгромоздившись  на  это
место, которое требовало истины.  Старые  враги  и  старые  друзья  приходили,
говорили и уходили. Несколько воспротивились, не желая даже теперь предать его
по совершенно необъяснимым причинам.  Большинство  из  них  уже  находились  в
заключении.
     Другие были рады заклеймить его чудовищем, изобразить его как нечто более
чуждое человечности, чем дракхи или даже Тени. Он слушал их, смотрел, как  они
уходят в историю, в то время как себя он ощущал неимоверно выросшей, громадной
тенью. Люди будут помнить  Альфреда  Бестера,  да,  но  те,  другие  -  просто
подстрочные примечания.
     Все могло бы сложиться иначе, размышлял он,  появись  Шеридан.  Возможно,
Шеридан даже сказал бы о нем что-нибудь хорошее.  Во  всяком  случае,  Шеридан
понимал, а эти остальные насекомые - нет. Смыслил в жертвах, приносимых  одним
для общего блага, о грехах, которые один принимает на свою душу, когда  что-то
высшее на кону.
     Да, все это было неизбежно. О, его адвокаты пытались. Не  был  ли  Бестер
официальным уполномоченным организации,  созданной  и  контролируемой  Сенатом
Земного Содружества? Делал ли он в действительности нечто большее, чем  служил
полиции Пси-Корпуса, президенту, самому земному правительству?
     Все это было лишь тратой времени. У обвинения ответы были наготове. Ничто
в уставе Пси-Корпуса не разрешало убийства безоружных гражданских лиц,  шантаж
сенаторов   Земного   Содружества,   несанкционированные   эксперименты    над
заключенными, пытки, распространение запрещенных  веществ.  Нет,  Бестер  взял
дело в свои собственные руки, создав  правительство  внутри  правительства,  и
вступил в войну не только против закона, но всего, что было правым и благим.
     Неизбежно.
     Теперь он сам сидел в кресле правды. Он оделся  в  черное.  Он  не  надел
своего значка телепата. Он  улыбнулся,  когда  глашатай  обвинения  -  молодой
сенатор Земного Содружества по имени  Семпарат  -  выступил  вперед.  Семпарат
выглядел... маленьким.
     - Назовите, пожалуйста, свое имя, для протокола.
     - Мое имя Альфред Бестер, - ответил он.  Сделал  паузу,  наклонил  голову
слегка вбок. - Или вам больше понравилось бы, скажи я, что мое имя Гитлер, или
Сталин, или Сатана?
     - "Альфред Бестер" подходит, - сухо сказал сенатор. - Я полагаю, в  итоге
мы увидим, что оно как раз впору.
     - О, так вы знали, к чему это идет, да? - спросил Бестер. - Вам нет нужды
в разбирательстве, не так ли?
     Семпарат нахмурился, но проигнорировал последнюю реплику.
     - Мистер Бестер, - продолжил он, - вы выслушали все обвинения против  вас
в ходе процесса. Тогда вы утверждали, что невиновны.  После  всех  свидетелей,
выступивших до нас, вы все еще это утверждаете?
     Бестер поднял брови.
     - Конечно.
     - В самом деле?
     - Утверждаю.
     - Вы  отрицаете,  следовательно,   убийство   сорока   трех    безоружных
гражданских, связанных с Сопротивлением телепатов на Марсе?
     - Я отрицаю их убийство, да.
     - Вы  отрицаете  доказательства,  представленные  в  этом  суде,  что  вы
приказали казнить их, а троих уничтожили самолично?
     - Я не отрицаю их уничтожение. Я отрицаю обвинение в том,  что  это  было
убийство. И я аплодирую вашим семантическим играм, сенатор. То, что вы  сейчас
назвали Сопротивлением телепатов, было давно всеми  признано  как  нелегальная
подрывная   террористическая    организация.    Замешанные    нормалы    были,
следовательно, террористы и разрушители.
     - Но ведь они были безоружны? Пытались они вам сопротивляться?
     - Если честно, я не позаботился предоставить им  шанс.  Их  действия  уже
привели к гибели по крайней мере шестидесяти четырех моих коллег. Сенатор, это
была война. Как бы вы на это ни смотрели, те люди сражались в той войне и пали
на ней.
     - Кто объявил эту войну? Вы?
     Бестер кротко поднял бровь.
     - Террористы объявили ее, когда взорвали наше оборудование на Марсе. Все,
что сделали после этого мы - был ответ, око за око.
     - Мы слышали доказательства, что вы, Альфред Бестер, убивали  гражданских
задолго до начала конфликта телепатов. Вы собираетесь заявить,  что  это  тоже
была война?
     - Конечно, - сказал Бестер.
     - Что касается меня,  я  поставлен  в  тупик  подобным  подходом,  мистер
Бестер, и догадываюсь,  что  многие  в  этом  зале  в  равном  недоумении.  Не
соблаговолите ли объяснить?
     - Был бы рад, сенатор, - ответил Бестер.
     - Так сделайте это, прошу вас.
     Бестер глотнул воды, стоявшей рядом.
     - Сто пятьдесят восемь  лет  назад  о  существовании  телепатов  не  было
известно почти никому. Сто пятьдесят семь  лет  назад  оно  получило  всеобщую
известность благодаря статье в "Медицинском журнале Новой Англии".
     К концу того года восемнадцать тысяч телепатов были умерщвлены.  Ни  одно
правительство не объявляло никакой войны. Они  были  убиты  одновременно,  они
были убиты все вместе  и  похоронены  в  ямах,  в  результате  абортов,  когда
тестирование ДНК показало, чем были плоды в утробах.
     - Мистер Бестер, я уверен, мы все знаем историю.
     - Правда? Забавно, я ни слова не слышал о ней в течение  этого  процесса.
Вы попросили меня говорить - я говорю. Я лишен этого права?
     - Это не трибуна для ваших политических взглядов.
     Бестер резко рассмеялся.
     - Похоже, это трибуна  для  ваших.  Более  чем  половина  так  называемых
преступлений,  вменяемых  мне  вами,  совершены  при  попустительстве  законно
избранного правительства того времени. Вы  представляете  новый  порядок,  так
что, конечно, для вас нет ничего лучше, чем дискредитировать старый, для  того
чтобы сделать себя легитимными.
     Все это слушание -  не  более  чем  заключительный  шаг  в  переписывании
последних полутора веков истории на потребу тем из вас, кто сейчас у власти. И
вы еще заявляете, что этот процесс - не  трибуна  для  политических  взглядов?
Сенатор, от  вашего  лицемерия  и  лицемерия  этого  суда  меня  тошнит.  Либо
предоставьте мне мое право говорить, не перебивая меня, либо отправьте обратно
в камеру. Честно говоря, мне безразлично, что решит эта  пародия  на  суд.  Но
сделайте либо то, либо другое.
     Это  породило  глухой  ропот   аудитории,   и   звучал   он   не   совсем
неодобрительно. Как бы то ни было, он  почувствовал,  что  одолел  еще  одного
врага.
     - Очень хорошо, мистер Бестер, - вздохнул сенатор. - Продолжайте.
     - Благодарю вас. Как я сказал, едва  только  телепатия  была  обнаружена,
начались убийства телепатов. Они не  прекращались.  Я  мог  бы  привлечь  ваше
внимание к происшествиям последних месяцев в Австралии,  или  к  тому,  о  чем
сообщили на этой неделе из Бразилии, но  в  действительности  ведь  нет  нужды
приводить здесь примеры, не так ли? Каждому из вас известно, что  это  правда.
Расти телепатом - это расти при постоянной угрозе смерти,  неопределенной,  но
реальной угрозе погибнуть от рук тех, которые даже не  знают  тебя,  а  только
знают, что ты и что представляешь для них. Я вырос с этим. В первый раз, когда
я покинул стены академии, собираясь попутешествовать с друзьями,  я  подвергся
нападению. В первый же раз.
     Он помолчал.
     - Эта необъявленная, игнорируемая война продолжалась сто  пятьдесят  семь
лет. Потери - всегда были с моей стороны. И когда началось это  избиение,  что
предприняло земное правительство? Они построили телепатам гетто под  названием
Тэптаун и дали нам значки, чтобы пометить нас, выделить нас. Они дали каждому,
кто хотел убить телепата, способ найти и опознать нас. Затем они  использовали
телепатов для контроля за телепатами. Почему? Все тот же угрожающий подтекст -
спросите  любого  телепата,  достаточно  старого,  чтобы  помнить.   Либо   вы
контролируете сами себя, либо мы станем контролировать вас.
     Вот выбор,  с  которым  я  вырос.  Преследовать  и  иногда  убивать  моих
собственных  братьев,  с  благословения  земного   правительства   и   каждого
избирателя-нормала, голосовавшего  за  него,  либо  быть  объектом  такого  же
неуправляемого геноцида, которому мы подверглись в самом начале.
     Это сделали вы, все и каждый из вас. Да, вы можете попытаться свалить это
на ваших предков, но вы осуществляли это  в  каждом  поколении,  давали  этому
подтверждение. Я провел семьдесят два года с начала своей  жизни,  выслушивая,
что за молодец я был, как хорошо  я  служил  человечеству,  охотясь  за  своим
народом. В доказательство этого у меня есть благодарности, знаки отличия.
     Теперь, вдруг, вы решили, что, возможно, Пси-Корпус был не такой  хорошей
идеей, и вы хотите выкинуть все это на свалку. Вы хотите притвориться, что это
просто как-то дурно обернулось, и что это была моя вина. Вы также знаете,  что
это неправда.
     Вы упрекаете меня за продолжение битвы в войне, начавшейся в  2115-м?  Вы
упрекаете меня за защиту моих людей? Похоже на то. Пси-Корпус  был  изобретен,
чтобы держать телепатов на их месте. Акт войны, подавления. Хотите знать,  кто
был настоящим Сопротивлением телепатов? Мы. Защищающиеся от  вас.  Разумеется,
заодно мы также защищали и вас, знали ли вы это  или  нет,  и  более,  чем  вы
когда-либо узнаете.
     Но  в  конце  концов  все  мы  внутри  знали,  что  грядет.  Что  однажды
какой-нибудь расторопный малый натолкнется на "окончательное решение  проблемы
телепатов", и мы все окажемся заперты в газовой камере.  Только  мы  не  стали
играть по таким правилам.
     Теперь вы огорчены. Кто может упрекнуть вас? Гитлер бы тоже  расстроился,
если бы евреи в Варшаве восстали, вооруженные до зубов и готовые к борьбе.
     - Ах, оставьте...
     - Нет, сенатор. Вы оставьте. Вы хотите притвориться,  что  продолжавшееся
полтора века насилие над  телепатами  никогда  не  существовало?  Отлично.  Вы
хотите притвориться, что Пси-Корпус не был создан сенатом Земного Содружества?
Отлично. Вы  хотите  заставить  меня  замолчать,  заточить,  может  быть  даже
уничтожить меня? Ну и ладно. Но вы знаете правду. Положа руку на  сердце,  все
вы знаете. Это еще не конец. Вы разделили и подчинили, рассеяли мой  народ.  И
все же они все еще носят значки, не так ли? Они все еще  обязаны  отчитываться
перед инспекцией, не так ли? Их все еще регистрируют при рождении, метя  более
ясно и прочно, чем кого бы то ни было, носившего когда-то повязку со звездой -
потому что ее, в конце концов, можно было и снять.
     Фактически, единственное, что изменилось - это  то,  что  вы  лишили  нас
способности бороться, когда придет время. А  время,  ребятушки,  приближается.
Все ваши  желания,  надежды  и  молитвы  этого  не  остановят.  Большая  часть
человечества не потерпит нашего существования. Завтра, через десять, пятьдесят
лет - время придет, и комизм суда надо мной в том контексте  станет  предельно
очевидным.
     Так что, да, я убивал, как всякий хороший  боец.  Я  сражался  за  правое
дело, и я потерпел поражение. Я ни в чем не раскаиваюсь. Я ничего  не  изменил
бы, будь это в моей власти, я бы...
     Он запнулся. Говоря, он обводил взглядом толпу и  телекамеры.  Он  хотел,
чтобы каждый отдельный зритель знал, что он  обращается  к  нему  персонально.
Дать им понять, что все они разделяют вину.
     И там, шестью рядами дальше, по центру...
     Луиза, смотрящая на него так хорошо знакомыми  глазами,  с  морщинкой  на
лбу, который он целовал. Ее волосы - он почти ощутил их запах, почувствовал  в
своих пальцах.
     Я ни в чем не раскаиваюсь. Она  укоряла  его,  одним  своим  присутствием
превращая в лжеца. В ее глазах ничего к нему не было. Ни узнавания, ни  любви,
только легкая озадаченность, вероятно остаточный след изменения. Ничего.
     Если бы он не изменил ее, она бы все еще любила его, и ее глаза  были  бы
якорем, ее слова - безопасной гаванью, даже среди всего этого.
     Он внезапно почувствовал себя очень старым, очень уставшим и очень, очень
одиноким. Он убил - единственную во вселенной, которая могла бы заступиться за
него. За это, как ни за какое другое преступление, он заслужил все, что бы  ни
последовало.
     - Мистер Бестер? Вы закончили?
     Луиза осознала, что он смотрел на нее, и сердито  наморщила  брови.  Даже
если она не помнила его, она знала, что  он  с  ней  проделал.  Даже  имей  он
возможность начать заново, она не полюбила бы его еще раз.
     - Мистер Бестер?
     - Я сказал все, что собирался сказать, - прошептал он.  -  Вы  все  равно
сделаете то, что хотите. Я закончил. Я закончил.

     Глава 16

     В снах он слышал пение "сознания" Парижа.  Иногда  Женевы,  иногда  Рима,
пика Олимп на Марсе, просторов Бразилии - но в  основном  Парижа.  В  снах  он
сидел, глядя на небо,  укутанное  акварельным  саваном,  и  наблюдал  как  оно
постепенно умирало под вечер. Он пил кофе и думал о том, как много в жизни ему
предстоит, сколько возможностей.
     Или порой в снах он сидел с Луизой, думая, как много в жизни миновало, но
как хорош мог быть ее остаток. А Париж по-прежнему пел безбрежным  хором,  где
Луизе принадлежало соло, ярчайший, любимейший среди голосов.
     Он просыпался, зная, что действительно любил  этот  город  и  его  поющее
сознание, а Луиза, как  его  часть,  олицетворяла  его.  Но  оба  теперь  ушли
навсегда.
     В снах, в снах. Он предпочитал их. Наяву мир был  мертв,  как  склеп.  Но
время от времени ему приходилось просыпаться. Он встал в то утро,  как  каждое
утро, сполоснул водою лицо, подошел к окну и выглянул в свое детство. Тэптаун.
     Отсюда он мог лишь разобрать то, что когда-то было общежитиями. Прямо под
ним, ясно видимый, лежал плац  со  статуей  Уильяма  Каргса,  которого  они  с
друзьями прозвали Хватуном.
     Конечно, Хватун больше не хватал.  От  него  ничего  не  осталось,  кроме
пьедестала и части ноги. Статуя Каргса была разрушена вместе с большей  частью
плаца за время войны.
     Ну что ж. Каргс был тайным телепатом, спасшим жизнь  президента  Робинсон
ценой своей собственной. В детстве Бестера учили, что  Пси-Корпус  был  создан
Робинсон в память о той жертве. Это было неправдой - за  десятилетия  до  того
случая Корпус существовал фактически, пусть не юридически. Такого  сорта  ложь
никогда ему не нравилась - она  сразу  наводила  на  мысль,  что  лишь  жертвы
доказывают право телепатов на существование.
     Прощай же, Хватун, туда тебе и дорога.
     Тэптаун пытались закрыть вместе с Корпусом, однако сделать это  до  конца
не получилось. Множество частных  академий,  созданных  для  обучения  молодых
телепатов, работали  не  очень  хорошо,  как  он  и  предсказывал.  Годами  он
наблюдал, как Комиссия по псионике постепенно возродила почти  все  учреждения
прежнего Пси-Корпуса, хоть и в новой приукрашенной кукольной  одежке.  Однажды
Тэптаун снова стал кампусом, центром жизни и  деятельности  телепатов.  Многие
пожилые тэпы никогда не покидали своих здешних квартир - жизнь среди  нормалов
оказалась слишком трудной, слишком неопределенной.
     И Тэптаун остался прежним гетто. Опять же, как он и предсказывал. То, что
он оказался прав, давало ему небольшое  утешение.  А  знание,  что  именно  он
создал эту мощную систему безопасности, не давало ему почти ничего. Он  строил
его, чтобы держать тут телепатов, а теперь здесь содержали их.  Их  -  военных
преступников.
     Он услыхал шаги в коридоре.
     - Доброе утро, Джеймс, - сказал он.
     - Доброе утро, мистер Бестер, - сказал Джеймс в своем слегка  насмешливом
тоне. - Как продвигаются мемуары?
     Бестер глянул на простенький компьютер на своей кровати.
     - Очень хорошо, - сказал он.
     - У меня для вас новости.
     - О?
     - Олеан ушел этой ночью.
     Бестер минуту молча переваривал это.
     - Как ему удалось покончить с собой? - сказал он наконец.
     - Придумано было очень ловко, но, конечно же, я не могу  рассказать  вам.
Вы сможете последовать его примеру.
     - Я не собираюсь себя убивать. Я не доставлю вам удовольствия.
     Джеймс, тюремщик, покачал головой.
     - Я не получу от этого удовольствия. Думаю, вы это знаете.
     - Тогда - миру. Они это  любят.  Этого-то  они  и  хотят.  Приговорить  к
жизни - абсурд. Я был приговорен к  смерти,  смерти  через  суицид.  Я  просто
сопротивляюсь исполнению приговора.
     Джеймс помедлил.
     - Может, вы и правы. Но вы приговорили тысячи тэпов к той же судьбе -  вы
заставляли их принимать наркотики.
     - Я никогда не делал этого, и ты это знаешь. Я проводил законы  в  жизнь,
но не писал их.
     - Тогда вы понимаете,  почему  я  должен  дать  вам  это,  -  он  показал
маленькое устройство в форме пистолета у себя на поясе.
     - Пропусти на этой неделе. Всего лишь раз.
     - Не могу.
     - Всего  раз.  Ты  знаешь,  я  не  могу  сбежать.  Я  просто  хочу  снова
почувствовать.
     - Как Олеан, и Брюстер, и Туан.
     - Раз. Одну неделю.
     Джеймс покачал головой.
     - Будь это в моих силах...
     - Это в твоих силах, - сказал Бестер, скрипнув зубами.
     - Будьте молодчиной и примите свое лекарство, мистер Бестер.
     Он так и сделал. Стоял смирно, а игла воткнулась ему в  руку  и  наркотик
проник  внутрь,  как  все  эти  десять   лет.   Он   почти   чувствовал,   как
распространяется дурацкое ощущение. У него никогда не было сильной реакции  на
наркотик,  которая  порождала  бы  некую...  глухоту,   глубоко   притупленную
чувствительность. Нет, они оставляли его рассудок  совершенно  неповрежденным,
так что он мог остро сознавать свое увечье.
     Джеймс ушел, и Бестер поборол уныние  работой  над  мемуарами.  Он  почти
закончил их, он давным-давно их  почти  закончил.  Просто  он  баловался.  Ему
нравилось играть со своей  историей  -  это  было  единственное,  над  чем  он
сохранил контроль, его версия событий. Заставить  историков  до  бесконечности
пререкаться о том, что было правдой, что нет. Он знал, а они нет, и  это  была
единственная власть, которой он еще обладал.
     Что ж, эта - и сила  его  предсказаний,  его  интуиции.  Которые  однажды
оправдаются.

     Два дня спустя, за неделю до дня  рождения,  он  получил  преждевременный
подарок. Видеоком в камере включился без предупреждения. Это случалось редко -
он мог запросить программы и иногда получал их,  но  обычно  это  продолжалось
недолго. Когда вещание включалось по своему собственному  почину,  это  обычно
означало плохие новости, какое-нибудь новое извещение от начальника тюрьмы.
     Однако на этот раз, пока он смотрел  и  слушал,  призрак  прежней  улыбки
вернулся на его лицо. Улыбка прояснилась, когда он понял, что большинство всех
прочих в  мире  начали  плакать,  или  отвергать  действительность,  или  тихо
браниться. Они станут оглядываться на этот день, и каждый будет  помнить,  где
он был, что делал. Гарибальди, например, наверное, воспринял  это  не  слишком
хорошо.
     Да, все они запомнят, где были, когда умер Шеридан.
     Конечно, Бестер запомнит - как ему позабыть? "Погодите-ка,  -  представил
он себя говорящим кому-то, - в тот день я должен был быть - ах  да,  я  был  в
заключении..."
     Шеридан не принадлежал к числу друзей Бестера, и вдобавок был  лицемером.
Говорят, что наилучшая месть - это  достойная  жизнь.  Неправда.  Все  намного
проще. Наилучшая месть - видеть смерть своих врагов.
     Теперь, если бы он только мог пережить Гарибальди, тогда даже такая жизнь
приобрела бы определенную приятность.
     Он вслушивался в надежде, что Гарибальди оказался вовлечен  и,  возможно,
погиб заодно. Нет, не повезло. Эх, ладно, пока его устроит и Шеридан.

     Там, где прежде стоял Хватун,  возводили  новую  статую.  Сначала  Бестер
думал, что пьедестал и его жалкие полноги снесут за компанию,  но  они  просто
освобождали место для нового постояльца.
     На  некоторое  время  происходящее  заинтересовало   его   больше   всего
остального. Он развлекал себя, гадая, кто  бы  это  мог  быть.  Лита?  Байрон?
Больше подходит Байрон - он был мучеником, тем, кто привлек симпатии  каждого.
Лита также возглавляла телепатов, но она вызывала ужас даже у своих союзников.
Однако именно она вызывала настоящие разрушения, не так ли? В  конечном  счете
Байрон был трусом.

     Через несколько дней он,  проснувшись,  обнаружил  собравшуюся  на  плаце
толпу. Укрытая  брезентом  статуя  уже  стояла  на  месте.  Он  воспользовался
мономолекулярным биноклем, его сердце странно стучало в груди. "Ой,  брось,  -
подумал он с отвращением к себе. - Тебя не волнует это так сильно."
     Но, каким-то образом, волновало. Символ, который медленно реформирующийся
Корпус выбрал для себя, рассказал бы больше о его характере, лидерах.  Изберут
они воительницу, мистика-мученика - или, возможно, даже его самого, как  некое
мрачное напоминание о том, чего не случилось?
     Он наблюдал за толпой, желая быть способным п-слышать их. Он слыхал,  что
когда нормалы утрачивают ощущение - зрение, например - их другие органы чувств
обостряются,  компенсируя  бездействующее.  Не  так  с  телепатией.  Иные  его
ощущения лишь угасали. Ни  одно  нормальное  чувство  не  могло  заменить  его
врожденную способность.
     Начались речи, но он не мог их расслышать. Толпа зааплодировала  -  он  и
этого не услышал.
     Он надавил кнопку звонка. После долгого промедления Джеймс ответил:
     - Да?
     - Я хотел бы знать, можно ли получить аудиотрансляцию церемонии снаружи.
     - Посвящения? Разумеется. Не вижу к этому препятствий.
     В следующий момент звук включился. Оратор заканчивал.
     - ...мрачные дни, но они олицетворяли надежду, создавали ее,  держали  ее
высоко, как свечу. Именно память  о  них  поддерживала  всех  нас  на  пути  к
свободе, их жертва символизирует лучшее в нас.
     Бестер угрюмо кивнул. Он подумал,  что  это  похоже  на  двойную  статую.
Байрон и Лита, стало быть.
     -  Итак,  мне  выпала  огромная  честь   представить   всем   вам   наших
прародителей. Не фактически - так как  их  единственный  ребенок,  их  великая
надежда, пропал или был убит  при  вероломном  нападении  на  их  убежище.  Но
духовно, морально... - оратор помедлил.
     - Тех из нас, кто вырос в Корпусе, учили, что Корпус был нашей матерью  и
отцом. Но если мы должны представить всеобщих, духовных мать и отца, позвольте
нам представить тех, кто олицетворяет свободу, а не угнетение.  Терпимость,  а
не нетерпимость. Надежду на освобождение, а не отчаяние подавления.
     Друзья, близкие, родные,  я  представляю  вам  Мэттью,  Фиону  и  Стивена
Декстер.
     Покров упал. Эпоха пронеслась  для  Бестера  сверхъестественной  тяжестью
между двумя ударами сердца.
     Он сидел на дереве, лет в шесть, глядя на звезды в поисках лиц родителей.
Иногда ему удавалось разглядеть намек на них,  на  глаза  матери,  впечатление
каштановых волос, эхо ее голоса.
     Он был старше на Марсе. Старейший и самый удачливый из  всех  мятежников,
Стивен Уолтерс, лежал, ударившись о переборку,  очень  странно  подогнув  одну
ногу, с рукой, оторванной по локоть. На нем все еще была маска, но  у  Бестера
было отчетливое впечатление, что глаза за ней были открыты.
     - Я знаю тебя, - передал Уолтерс.
     У Бестера волосы на загривке встали дыбом.
     - Я был в новой Зеландии, - ответил Бестер. - Я тебя выследил.
     - Нет. До этого. Я знаю тебя. О, господь всевышний. Это моя вина.  Фиона,
Мэттью, простите...
     Это парализовало Бестера. Ощущение близости было  как  наркотик.  Оно  не
было приятным, оно было ужасно, но каким-то образом оно было той  его  частью,
что он утратил.
     - О чем ты толкуешь?
     - Я тебя чувствую. Я  видел,  как  ты  родился,  -  после  всего,  что  я
сотворил, после всей крови на моих руках, но они  позволили  мне  видеть  твой
приход в этот мир, и ты был такой замечательный, что я плакал.  Ты  был  нашей
надеждой, нашей мечтой...
     - Мое имя Альфред Бестер.
     - Мы звали тебя Сти, чтобы тебя не путали со мной. Они дали тебе мое имя,
сделали меня твоим крестным. Твоя мать, Фиона, как я любил ее. Мэттью,  его  я
тоже любил, но, боже... - тут ужасный  приступ  боли  остановил  его  и  почти
остановил его сердце. Бестер чувствовал эту дрожь.
     - Это я потерял тебя, - продолжил Уолтерс. - Я думал,  что  смогу  спасти
их, но они знали, что это невозможно.  Все  они  просили  меня  вынести  тебя,
сохранить тебе свободу, а я подвел их. Подвел...
     - Мэттью и Фиона Декстер были  террористами,  -  ответил  Бестер.  -  Они
погибли, когда бомба, которую  они  подложили  в  жилом  комплексе,  сработала
слишком рано. Бомба, которую они взорвали, убила моих родителей.
     - Ложь, - он слабел. - Тебя накормили ложью. Ты Стивен Кевин Декстер.
     - Нет.
     Уолтерс изнуренно мотнул головой, а затем потянулся вверх к лицу Бестера.
Дрожащей рукой  он  стянул  с  себя  респиратор.  В  темноте  его  глаза  были
бесцветны, но Эл  знал,  что  они  синие.  Ярко-синие,  как  небо.  Женщина  с
темно-рыжими волосами и переменчивыми глазами, мужчина с черными кудрями,  оба
улыбающиеся. Он знал их. Всегда знал их, но не видел их лиц  с  тех  пор,  как
Смехуны прогнали их. Они  смотрели  на  дитя  в  колыбели  и  разговаривали  с
ребенком. И Бестер чувствовал любовь так сильно - это была любовь? Он  никогда
не ощущал ничего подобного, потому что в этом не было ни намека на  физическую
страсть, ни отчаянной необходимости, просто глубокая, верная привязанность,  и
надежда...
     Он видел глазами Уолтерса, через  сердце  Уолтерса.  Но  затем,  о  ужас,
выступил другой образ. Те же два человека, но  глядящие  на  него,  и  он  был
ребенком в колыбели, а позади матери и отца стоял другой  человек,  человек  с
ярко-синими глазами, блестящими, как солнце...
     - Они любили тебя. Я любил тебя. Я все еще люблю тебя. Пси-Корпус убил их
и забрал тебя. Я пытался тебя найти...
     Бестер бессознательно искал PPG. Вдруг он оказался  здесь,  в  его  левой
руке, протянутой вперед. Его рука сжалась, и лицо Уолтерса стало ярко-зеленым,
непонимающим.
     - Замолчи.
     Его рука сжалась снова, новая зеленая вспышка.
     - Замолчи.
     Мысленные картины стали распадаться, но недостаточно быстро. Он попытался
выстрелить снова, но заряд кончился. Он пытался и пытался,  давя  на  контакт,
стараясь задушить лживые видения в своем мозгу.
     - Фиона...  Мэттью... - Уолтерс  был  еще  тут, стягивая  на  нем  образы
сияющим плащом.  Его глаза тоже были еще  здесь,  уходящие,  полные  ласкового
укора. Он стоял у ворот, створки которых как раз начали открываться.
     - Тебе не уничтожить правду.
     И  он  ушел,  и  образы,  наконец,  рассеялись.  Тысячи  изображений  его
родителей, танцующих, сражающихся, держащих его...
     - Нет!
     Он зажал все это в кулаке и давил, пока оно не ушло прочь.
     Его кулак больше никогда не разжался. Никогда.

     Он потряс головой, вновь возвращаясь в свою камеру.
     Там, внизу, были они - мужчина и женщина, которых он никогда бы не узнал,
если бы не сны, и видения, и сознание  умиравшего  человека.  Мэттью  и  Фиона
Декстер, мать и отец в бронзе. И в их руках любовно поддерживаемый сверток...
     Конечно, это была правда. Конечно, он это всегда знал.
     Сперва он почувствовал как будто кашель, так давно уже он не смеялся.  Он
снова закашлялся и опустился на койку.
     Джеймс, должно быть, подумал, что он умирает, потому что показался  через
пять минут с обеспокоенным видом.
     - Бестер?
     - Ничего, - отмахнулся Бестер, отсылая его. - Просто вселенная.  Не  верь
никому, кто скажет тебе, что ирония есть лишь литературная условность, Джеймс.
Это универсальная константа, как гравитационная постоянная.
     - О чем это вы?
     Но Бестер покачал головой. Еще одно, что знал он один.  Никто  другой  на
Земле  и  среди  звезд  не  знал,  что  произошло  с  тем  ребенком,  которого
обессмертили в бронзе. Что символ надежды на дивный новый мир был никем  иным,
как самым ненавидимым преступником мира старого.
     Может быть, в этом и была их надежда, в конце концов.
     Все еще улыбаясь, он прилег на свою койку, пытаясь придумать, что с  этим
делать. Войдет ли это в его мемуары? Может быть, но не лучше ли, не  более  ли
восхитительно, не позволить никому узнать, никогда никому не рассказывать.
     А сейчас он устал. Он подумает об этом утром. Он вздохнул и закрыл глаза,
и почувствовал странную легкость в руке, в левой руке. Что-то вроде  тепла.  И
движения, будто что-то отпустило.
     И ему показалось - может быть, это был сон - что его левая рука открылась
подобно лепесткам цветка, и пальцы  развернулись,  и  он  рассмеялся  в  немом
восторге.
     Когда Джеймс нашел его  на  следующий  день,  это  было  первое,  что  он
заметил - рука. Ладонью кверху,  пальцы  лишь  слегка  согнуты,  свободные  от
кулака, что пленил их так надолго.
     Бестер был также свободен; со слабой таинственной улыбкой  на  губах  его
лицо выглядело как-то моложе. Он и впрямь казался просто спящим.


     ЭПИЛОГ

     Жерар дивился, что все-таки привело его на кладбище.  Шел  мелкий  дождь,
день неприятный, даже если вы где-нибудь в приятном месте, которое  напоминает
вам, что вы когда-то близко балансировали на краю смертельной петли.
     Он оглядел парк мраморных надгробий и пожал плечами. Что  ж,  он  был  по
соседству и редко наезжал в Женеву. То,  что  ему  довелось  оказаться  здесь,
когда его самый знаменитый "фигурант" умер - это было похоже на перст  судьбы,
присутствовать на похоронах Бестера. А он не любил  слишком  рьяно  спорить  с
судьбой.
     Остальные, похоже, принуждены были чувствовать то  же.  Человек  тридцать
провожали тело к могиле, но большинство из них, очевидно, представляли прессу,
явились ради фотографий головы  Гренделя,  чтобы  доказать  миру,  что  монстр
наконец-то умер. Четыре-пять человек могли быть членами семей  жертв  Бестера,
присутствовавших, чтобы лично убедиться  в  его  смерти.  Другие  четверо  или
пятеро выглядели просто зеваками.
     Единственные слезы проливало небо.  Никто  не  пришел,  чтобы  оплакивать
Бестера, - только чтобы похоронить его.
     Не было работников ритуальной службы.  После  того,  как  пресса  отбыла,
мужчина в военной форме проверил гроб. Жерар  видел,  как  он  поднял  крышку,
кивнул и коротко высказался в диктофон. Крышка снова закрылась, четверо мужчин
в арестантских робах опустили ящик в яму, пятый с лопатой засыпал ее землей, и
дело было сделано.
     Он почти ожидал, что покажется женщина - как  бишь  ее  имя?  Луиза?  Она
навестила Жерара спустя годы, чтобы спросить, что ему известно  о  ее  роли  в
этом деле. Он думал, что она в конечном счете поговорила с самим Бестером, но,
возможно, это не было разрешено. Разумеется, она  знала  -  его  смерть  стала
повсеместной  новостью,  и  даже   сейчас   гадкие   подробности   его   жизни
перетряхивались в прессе.
     Но нет. Мужчины делали свое дело  в  почти  суеверном  молчании.  Никаких
слов, добрых или злых, не было сказано. Ни  благословений,  ни  проклятий.  Он
почти ощутил, что должен что-нибудь сказать сам.
     Но он не сказал. Жерар наблюдал, пока мужчины не ушли.  Ему  некуда  было
спешить. Жена пошла по магазинам, и ему нечего было делать несколько часов. Он
стоял, думая, что наверняка, наверняка придет еще кто-нибудь.
     Он понял, что еще ждет женщину, Луизу. В конце концов, любовь  Бестера  к
ней и привела к его поимке...
     "Блин, а я романтик!" - подумал Жерар. Однако же имелось  доказательство,
что  любовь  может  быть  уничтожена,  изъята,  как  если  бы  ее  никогда  не
существовало. И человек действительно может сойти в могилу  неоплаканным.  Это
давало ему удовлетворение своей жизнью, своим выбором. Вопреки ему  самому,  у
Жерара были любящие его люди.
     Когда он наконец пошел прочь, некий инстинкт заставил его оглянуться.  Он
как раз вошел в маленькую кущу деревьев, и  ветерок  смешивал  запах  глины  с
зеленым запахом листвы, влажно трепетавшей вокруг. Жизнь мешалась со  смертью.
Было почти темно, и сначала он думал, что оглянулся  понапрасну,  на  какой-то
призрак в собственном мозгу.
     Но  тут  его  боковое  зрение  уловило  тень,  приближавшуюся  к  могиле.
Наблюдая, как тень  выходит  на  открытое  место,  Жерар  различил  ее  лучше.
Мужчина, не женщина. Мужчина присел на  корточки  возле  свежей  земли,  долго
смотрел на нее. Затем он достал что-то - Жерар  не  мог  различить,  что  -  и
пристроил на могиле. Поднялся и зашагал прочь не оглядываясь.
     Тогда Жерар и узнал его, по походке. Гарибальди.
     Он почти пошел за ним, вроде как поздороваться, но  как-то  почувствовал,
что это было бы  неуместно.  Было  что-то  торжественное,  почти  священное  в
действиях Гарибальди, что-то неприкосновенное.
     Все же, когда Гарибальди ушел, Жерар подошел посмотреть, что тот  оставил
на могиле.
     Когда он это увидел, то покачал головой  и  слегка  усмехнулся.  Это  был
деревянный кол, воткнутый в желтую глину насколько возможно глубоко.
     - Аминь, - прошептал Жерар. И, - С миром, - затем он  оставил  мертвых  в
том месте, коему они принадлежали.
     Когда он вышел на улицу, то достал свой телефон и заказал цветы для жены.
По пути к отелю он начал напевать про себя. Продолжало моросить, но это ничуть
не беспокоило его. Бывали в жизни вещи и похуже небольшого дождя.


                                          Перевод Елены Трефиловой, 2000-2001.